bittersweet

ssshhhiiittt! — 19

девушка шла по краю длинной безлюдной трассы. она покачивалась и, по-видимому, не понимала, где находится. у неё не было ни дома, ни семьи, ни друзей. никого в этом огромном многомиллиардном мире. ну и плевать, совсем скоро она покончит со всем этим. она сильно исхудала за последнюю неделю, не ев почти ничего. только пачка сигарет, почти пустая и потрепанная, на черный день и, видимо, на последний. ноги устали от продолжительной ходьбы, глаза смотрели вперед, не замечая ничего вокруг. несколько раз тормозили машины, спрашивали: куда она идет, надо ли подвезти. она отмахивалась, задумываясь о том, почему же они до сих пор ее не сбили. идти на самоубийство — нет, это же самый страшный грех. она будто знала, что скоро умрет. без нее будет лучше, она всë только портит. не умеет она «долго и счастливо» от слова совсем. и уже ни на что не надеется. она садится на край дороги. город и отсюда видно, сквозь деревья виден свет окошек многоэтажек. она всë потеряла, всë проебала, но плакать не хотелось. хотелось скорее с этим покончить. она закурила. «в последний раз,» — подумала, выдыхая дым. последняя машина проехала уже давно, как ей показалось. она, сломанная, почти убитая, с несмолкаемой болью в животе, без смысла, на улице посреди холодного апреля, в потной одежде, с мутными глазами и разболевшейся головой. она засыпала. медленно, развалившись на обочине дороги. засыпала, зная, что нет в мире души, которая сейчас хотела бы ее видеть перед собой. засыпала, думая, что засыпает в последний раз.

***

девушка молчала и пялила на дорогу, а не залипала в телефоне. словно ждала чего-то, чувствовала. водитель с присущим ему умиротворением, вырулил на незнакомую улицу, девушка недоверчиво посмотрела на него: — куда это ты везешь меня? — здесь ближе к дому. девушка закатила глаза, но водителю поверила. если бы она закатила истерику, попросила ехать по другой знакомой дороге, он бы развернулся, а она ни о чем бы не жалела потом. но она доверилась. на обочине лежало тело, водитель не заметил, проехал мимо. — леша, там что-то на обочине лежало… — где? — справа! — а что там? — там кто-то лежал… — да тебе показа… — тормози. — мужчина сбавил, но не затормозил, — тормози, кому говорят! — да напился кто-то или бомж… — тормози, надо посмотреть! леша, впервые видел ее чем-то настолько обеспокоенной. он послушался. девушка мгновенно выбежала из машины и побежала назад. леша пошел следом за ней. — ну что там? — говорил он, почти подойдя и наблюдая за тем, как эля на корточках рассматривает чье-то лицо. — девушка… — она хоть дышит? — да… — эля смотрела в спокойное лицо, освещаемое уличным фонарем. леша сморщился. — что, бухая? — не… — эля была в замешательстве. она впервые видела подобное и не знала, как на это нужно реагировать. — сейчас, вызовем скорую, и… — нет! — пискнула эля, громче, чем хотела. алексей уставился на нее с немым вопросом в лице. они помолчали. — давай… давай ее домой отвезем? — она сказала это жалостным пискливым голосочком. леша изогнул бровь, оставаясь с телефоном в руках и открытым набором номера. — ты слышишь, вообще, что говоришь? — леша вспылил. — подобрать непонятно кого с улицы и притащить домой! — эля смотрела на него теми же жалостливыми глазами. — да. — но она же человек, у нее, наверное, дом… — был бы у нее дом, не валялась бы посреди дороги, — леша был с ней согласен. — я понимаю, что ты хочешь сделать что-то хорошее, — эля его не перебивала, — но, что скажет твой отец? — я с ним поговорю и все улажу. — но… — если она захочет с утра домой, я лично с тобой ее повезу. с элей спорить бессмысленно, она была настроена решительно. — подъезжай давай, будем ее грузить, — властно приказала она. — а если… а что скажут люди? — быстрее давай, и ничего не скажут! делать нечего. через пять минут эля уже садилась на переднее сиденье, оборачиваясь назад. на задних сидениях лежала и дышала девушка, укрытая ее курткой. эля улыбнулась. леша смотрел туда же обеспокоенно. — она едва дышит, может, скорую?.. — позвони, александру, пусть он поднимается ко мне на этаж и ждет нас. — леша на это лишь закусил губу. через час девушка заднего сиденья лежала в комнате на четвертом этаже с катетером в руке. девушка с переднего сиденья сидела рядом с ней.

***

горе разлепила глаза. все-таки не в последний раз. ее окружали светло-розовые стены. справа — зашторенное окно. голова не болела. в руку было что-то вставлено, и сверху из пакетика капала какая-то жидкость. она не пыталась встать, ноги гудели, тело было ватным. позвать кого-то — голоса не было. и она не понимала, где была. и есть ли смысл кого-либо звать. но она точно не в больнице. в больницах стены не розовые. спустя некоторое время в комнату заглянула чья-то блондинистая макушка. она лишь на пару секунд столкнулась с мертвецким взглядом двух карих глаз и пулей рванула куда-то. горе вновь осталась одна со своим необъятным ворохом мыслей. в комнату бежали двое: девушка и мужчина, видимо, врач. — вот! — пискнула первая. — так-так… — мужчина подошел к горе. стал рассматривать ее лицо. они помолчали. блондинка села в кресло в углу комнаты. — как тебя зовут? — мужчина подвинул стул и тоже сел. — горе. — тот хмыкнул. горе хрипела не своим голосом. — как ты себя чувствуешь? — нормально. — она выдержала паузу. — голова не болит, только ноги и живот. — ты когда ела в последний раз? — дня 3 назад. — мужчина цыкнул и задумчиво отвел взгляд. они помолчали. горе поймала на себе пристальный взгляд голубых глаз из угла комнаты. — выйдем, — доктор обратился к девушке из угла. она послушно поднялась, и они вышли. через несколько минут обратно зашла лишь девушка. из-за двери горе слышала их оживленный разговор, но в силу своего истощения не могла понять ни слова. — привет, — улыбнулась девушка и села на место доктора. — привет. — как дела? — нормально. — и горе замолчала, продолжая пилить элю пустыми глазами. эля изогнула бровь, удивилась. — тебе не интересно, где ты находишься, кто я? горе на это хмыкнула, пожав плечами. эле казалось, что она совершила поступок века, а он все никак не оправдывал себя. где-то внутри что-то кольнуло. — не знаю, — она помолчала. — где я? как тебя зовут? — проговорила горе монотонно. она приняла вызов эли. — мы нашли тебя вчера на обочине дороги, а как ты там оказалась? — я шла из города. — куда? зачем?! там уже ничего нету…! — залпом выдала эля. — не знаю. — не говорить же, что хотела трагично сдохнуть на этой дороге. они помолчали. — ты у меня дома. меня эля зовут. горе все тем же неизменно пустым взглядом смотрела на нее. эля ожидала за свой поступок поклона в ноги и громкие восхищения ее благодетелем. а получила… избалованная дура. — где ты живешь? — у меня нет дома. — и как ты на обочине оказалась? — вышла из города и пошла. — нет, как ты без дома оказалась? — горе помолчала. — не знаю. — а где вещи твои? — не знаю. — эля выпучила нв нее глаза. — у тебя, что, нет никаких вещей? там, ни паспорта, ни документов никаких? ни телефона?! — затараторила эля. — нет. у меня же нет дома. — эля удрученно выдохнула. — и где ты была все это время? — не знаю. — как это «не знаю»? ты же там где-то жила раньше! — я ничего не помню. — как это… как… как можно ничего не помнить? — эля выдержала долгую паузу, обдымывая, что скажет. — вот ты говоришь… вот ты шла… — это все, что я помню. — как… как… — не знаю. — то есть ты сама пошла куда-то, непонятно куда и зачем? — эля искренне не понимала девушку перед собой. это выглядело как «иди туда, не знаю куда, принести то, не знаю что». — получается, да. — эля задумалась. — а твои не знаю… друзья, знакомые, родственники — они не будут тебя искать? — нет. — почему? — я никого из них не знаю. — как можно никого не знать? — вот как-то. — горе улыбнулась. перевела взгляд на потолок и снова на элю. хамство. — если они у тебя, может быть, есть, у них не возникнут вопросы, где ты, когда ты… не будут тебя искать? — пыталась понять хоть что-то эля. — нет. голова вскипала от такого количества непонятностей. кто это такая? почему ей надо было оказаться именно на той обочине? как долго она так живет? почему она так отвечает? почему ничего не помнит? в комнату, постучались. эля подскочила и побежала к двери. — как вы и просили. — ага, спасибо, можешь идти. — у эли в руках была тарелка с чем то съестным. она снова села рядом и, взяв ложку в руки, стала подхватывать белую жижу с края тарелки. — что это? — манная каша. — зачем? — кормить тебя буду, жить же хочешь? горе не ответила на этот вопрос, открывая рот и ощущая на языке сладковатый вкус и разварившиеся крупинки каши.

***

через две недели горе уже стояла на своих двоих: чистая, в домашней одежде эли. она не задавалась вопросом, зачем же она жила: пользовалась данным ей шансом. значит кому-то надо, чтоб она жила. видимо, эле. хотя горе было без разницы. воспоминания и ощущения за две недели рассеялись. вчера эля расспрашивала ее о прошлой жизни, которую она совсем не помнила и не хотела помнить. какие-то крупицы всё же встревали в памяти, появлялись, но горе не акцентировала на этом внимание. ей было насрать на это. эля вчера вечером спорила, чем она занимается в свободное время. — читаю. — просто читаешь? — в выражении лица читалась открытая неприязнь, видимо, не к горе. — да. — а фильмы там, сериалы? — не-а. — вообще не смотришь? — нет. — ахуеть, как так можно жить? — не знаю. — эля закатила глаза. — ой, блять, даже не начинай со своим «не знаю». — эля подумала. — какие книги предпочитаешь читать? — да всё, что угодно. сегодня утром в комнату принесли несколько объемных стопок книг. эля пояснила: — чтобы не скучала. — на это горе лишь хмыкнула. безэмоционально. эля все пыталась пробить ее на эмоции, увидеть, какая она на самом деле, о чем думает, что скрывает. спрашивать напрямую — ответ один и тот же. горе сама никаких вопросов не задавала, а тут эля к ней доебывается. может, она реально хотела сдохнуть на той обочине — эля не узнает, видимо, с такими-то ответами. может, потеряла все и решила со всем наконец покончить, а эля ее оборвала… так думать не хотелось, хотя такие мысли залезали в голову и травили разум эли. горе все с тем же безразличием отвечала на добродушие эли. теми же мертвецки холодными глазами смотрела в глаза эли, и заставляла внутренности свертываться. с тем же бесчувствием общалась. ну ничего, эля разгонит в ней кровь. ох, как разгонит.

***

— зачем она тебе? — спросил алексей, пока вез ее на учебу. — не знаю, — ебучие слова. эля закатила глаза. — тогда зачем мы ее подобрали? — не знаю… — опять, — но! — она перебила открывшего рот алексея, — домой она не просится, так что пусть остается. — все-таки бомжиха… — нет! — пискнула резко оборачиваясь на него. — нет, она не такая… — ты сама-то знаешь?.. — она рассказывала!.. ну… короче, там все сложно… — ложь, ложь, чистой воды ложь. там не «сложно», эля, там, блять, ребусы без конца, которые ты ненавидишь! там шрифт брайля, который читать закрытыми глазами и пальцем. там сканворд из газеты, вопросы из которых ты очень часто читала. хоть один за свою жизнь отгадала? но лёше это знать не нужно. леша задумался. — да что сложного? дома нет — значит бомж. что распинаться? а что, если родственники спохватятся, а она расскажет? — он почти брызжет слюной. «да что расскажет?» — пронеслось у эли в голове. резко стало мерзко от этого диалога. — папа все уладит, — на это леша замолчал.

***

эля свозила горе за одеждой. та особо не копошилась. ей предлагали самые-самые брендовые магазины, но горе отказалась. попросилась в обычный секонд-хенд. эля бесилась с этого. — скажи спасибо, что не на рынок, — шепнул леша, пока горе торчала в примерочной. эля, словно в ступоре, смотрела на стену перед собой. — спасибо, — сказала одними губами, продолжая пилить стену. она тут же очухалась. — горе, ты все? — в ответ — тишина. — горе? — да, почти. — эля выдохнула. страх того, что горе может покончить с собой не покидал все равно. она до сих пор до конца не поняла, что горе забыла на той дороге, но мысли лезли не самые приятные. спустя минуту горе вышла с горой вещей в руках. — это все? — эля брезгливо указала пальцем в кучу. — да. — леша! тащи тележку! через полчаса ехали домой. — почему именно эти вещи? — а что в них такого? — ну я же тебе брендовые нормальные предлагала, а ты выбрала это… прости, но говно! их хрен знает кто надевал до тебя! — и что такого в этом? — ну ничего… — эля задумалась. правда, что в этом такого? ну да, качество не «ах», но всë же не самое ужасное. притом горе не перед кем в них выпендриваться. ну кто-то носили и носили, ну надевали и надевали, какая, нахрен, разница? — да, но само ощущение того, что кто-то до тебя надевал… а качество?.. — я их подштопаю, если что. — невозможно, — шепнула эля и обернулась к окну. оставшуюся дорогу она молчала.

***

после этой покупки горе понимала, что застрянет у эли надолго… но это ее ничуть не смущало, наоборот же: жизнь дала ей шанс, надо пользоваться им в полную меру. правда, красок в этой жизни не было. но ничего, горе обязательно снова научится чувствовать. хотя бы для того, чтобы удовлетворять потребности эли в крикливом собеседнике. с одной стороны, горе это настораживало, а с другой… было абсолютно плевать. настораживало все меньше и меньше, так что… было просто похуй. раз она должна жить ради эли — пусть. пусть будет так, как хотят всевышние силы.

***

— эта девушка, зачем она тебе? — отец спросил у эли на одном из завтраков. эля только собралась с мыслями, как отец продолжил: — кстати, как ее самочувствие? — все хорошо, под капельницей уже не лежит… — она чувствовала нагнетающую атмосферу, исходящую от отца. — ты не подумай, я просто хочу… а родственники у нее есть? скоро она сможет уехать от нас? — тут же перефразировал папа. — я пока-а-а не знаю… но… будем искать, — эля решила солгать. — может, ты сестру свою старшую подключишь? она как раз в этой сфере работает. — не знаю… надо будет, наверное… — эля подняла глаза на отца. тот смотрел в тарелку. — я спрошу, спрошу… — собиралась ли она спрашивать? нет, конечно, нет. пусть лучше так, пусть лучше папа не знает, что она собирается делать с ней на самом деле, зачем она ей нужна. — хорошо, хорошо… а документы-то при ней были, хоть какие-нибудь? — нет… — а как собралась ее искать-то? — лицо отца озарила мягкая улыбка. — не знаю. — опять эта блядская фраза. дальше ели в полной тишине. спустя некоторое время мужчина встал и пошел к выходу. — аннушка, пусть с завтрашнего дня, мне с горе отдельно накрывают стол в семь десять в малом зале! — прикрикнула эля. — как скажете, госпожа. — откликнулись с кухни. отец это прекрасно слышал и промолчал. дело сделано.

***

горе вынуждена была смотреть на то, как ее кислотно-розовая попечительница ходит по бутикам и разыскивает духи под свою одежду. горе сидит на пуфике, глядя безвкусными глазами на полки с разноцветными флакончиками. эля таскала ее с собой, словно плюшевую игрушку, не способную перечить хозяйке. горе это нравилось. лучше так, чем никак. она до сих пор откровенно не понимала, зачем тогда эля подобрала ее: на обочине дороги, вонючую, прокуренную, почти убитую. и ей не льстила нежность эли. единственное, чего она хотела, это как можно дольше находиться среди безвкусных безделушек. эля консультировалась с какой-то девушкой, когда к горе подсел ее водитель. они не разговаривали с того самого момента, когда впервые увиделись. — как тебе? — она удивленно уставилась на него, — что именно? — эля, — он выдержал паузу, — то, что она с тобой делает. — а что она со мной делает? — горе говорил, спокойно. мужчина вылупился на не. видимо, он задумался над тем, что ляпнул. — таскает тебя с собой, — он опять подумал, — просит вещи выбирать… — как мне это? — ну да. — мне это нравится, — мужчина вылупился на нее второй раз. с тем же успехом, она могла сразу ответить на его «как тебе?» своим «мне это нравится», а не насиловать свой мозг ненужными мыслями. — горе, подойди ко мне, пожалуйста, — послышалось между полок. горе, встала и, не оборачиваясь, пошла к эле. она не смотрела на эти безделушки, а шла прямо к девушке. среди всех этих полок их было трое: горе, эля и еë водитель. — что из этого у меня лучше идет? — эля показал на два флакона в руках консультанта, — это или это? девушка-консультант попрыскала на бумажки повторно и поочередно поднесла к носу горе. в нос вдарили два абсолютно разных аромата. первый пах приторной кислостью, нежностью, пряностями. второй — горько-сладкий и холодный, от него по коже побежали мурашки. горе прикрыла глаза, проникаясь им. она ещё раз глянула на элю. блондинка стояла перед ней в бежевом полушубке, надменно глядя на горе сверху вниз. этот взгляд нисколько не смущал горе. — этот, — она пальцем указала на один из флаконов. — да? — удивленно спросила эля. — да. — беру этот! — эля ткнула пальцем на флакончик, ранее указанный горе, обращаясь к продавщице. это прозвучало слишком громко, эля улыбалась, смотря на сморщенное лицо консультантши. через полчаса они уже подходили к машине. алексей был весь обвешан разноцветными бумажными пакетами, эля и горе шли налегке. эля шла вприпрыжку, держа горе за руку, — ты хочешь есть? — эля сжала руку сильней. — нет, — безразлично, глядя куда-то вперёд. эля посмотрела туда же и, поняв, что ничего интересного там нет, опять перевела взгляд на горе. — вообще нет? — нет. — леша, брось вещи переднее сиденье, я сзади с горе поеду, — прикрикнула она, подходящему к машине леше. он на это лишь закатил глаза. ехали обратно молча, только эля продолжала сжимать руку горе своей. у горе в голове впервые было настолько пусто. ни одной мысли, только рука в руке, эля и ощущение жара где-то в груди.

***

прошло несколько дней. эля с утра уезжала на учебу и возвращалась обратно то к двум, то к трём. горе казалось, что она ни с кем не общалась и не дружила, потому что после учебы пулей возвращалась домой. может, она и не училась — горе это не интересовало. а сама она с утра до вечера лежала на кровати и читала. тех книг, которые ей принесли в комнату, хватило бы еще на несколько месяцев непрерывного чтения. горе жадно хватала слова, мысли, изречения авторов. классика, фантастика, философия — без разницы. главное, что время шло. медленное и безвкусно шло. правда, горе каждый день в шесть утра ровно должна была в гардеробной эли помогать ей подбирать наряд. после обязана была присутствовать в малом зале на завтраке с «госпожой эльвирой» и есть то яичницу с беконом, то еще что-нибудь. после обязана проводить ее до машины и пожелать хорошего дня. в десять утра отписаться о втором завтраке и сказать, что понравилось, а что нет, написать будущие пожелания. потом то же сделать с обедом в час дня. после встретить её в холле. в огромном холле с роскошными лестницами на второй этаж, выстланными красными широкими коврами, высоченным потолком куполообразной формы и идеально выдраенными полами. алексей каждый день звонил или писал горе: «я выехал за эльвирой» или «через 15 минут приедет эльвира». за несколько минут горе спускалась вниз, на первый этаж, и ждала. она никогда не понимала, сколько времени ждала, потому что, смотря на часы, не могла сопоставить в голове стрелки. мозг отказывался, хотя умел. в тот день эля приехала на час раньше, чем обычно. горе уже ждала ее в холле: — привет! — она прыгнула на шею девушке. горе на это лишь промолчала, не делая никаких действий руками. — как дела? только, умоляю, не говори «не знаю»! — эля широко улыбалась, держа кареглазую в своих руках. горе краем глаза заметила, как сморщил лицо алексей, проходящий мимо них. лицо эли было непозволительно близко. горе могла рассмотреть морщинки у уголков глаз, черные точки туши на щеках, цвет румян, блеск помады. — нормально. — да это же просто замечательно! — эля была слишком весёлой. она ещё сильнее вжала горе в себя, мысленно удивляясь её излишней худобе. — пойдем, давай, наверх. эля повела их к лестнице, одной рукой придерживая горе за спину.

***

— пойдем смотреть на моих кошек? эля без стука зашла в комнату к горе. та молча лежала в кровати, читая очередную книгу. сегодня была пятница, эле было скучно. — пойдем. — горе захлопнула книгу. она вышла на четвертом этаже в коридор, где жила с элей. с одной стороны этого коридора был угловатый поворот, ведущий к лифту и лестнице, из другой– тупик. эля потащила ее к лестнице. они шли недолго. горе не следила за их путём, самостоятельно обратно она бы не поднялась. дом, в котором она находилась, был огроменным. эля вывела ее в какое-то большое темное помещение, видимо, на первом этаже. — надень сапоги и куртку, там прохладно. горе огляделась. и впрямь, рядом с ними на стене на крючках висели черные потрёпанные куртки. внизу стояли сапоги. — тут так-то все размеры большие, так что должно налезть… — пробубнила эля, смотря на то, как горе надевала на себя куртку и сапоги, больше на пару размеров. сама она стояла в толстовке и ботинках. — пойдем, — эля мягко взяла горе за руку и потянула её к выходу. она вышла на улицу впервые с момента, как попала сюда. солнце неприятно слепило в глаза, в грудь устремился живой воздух. горе ощутила неприятный морозец в носу, пока они шли к небольшому домику недалеко от дома. внутри него пахло кошками. сверху тускло жужжали старые электрические лампы. стояли когтеточки, кошачьи домики, какие-то лежанки. в грудь прорвалось едва ощутимое чувство уюта. эля тискала кошек, нянькалась с ними, качая на руках и изображая мамочку, пихала их горе, чесала за ушком, снова тискала, чесала им животики, ожидая, когда какой-то резвый полосатый кот вцепится ей в руку и начнет прикусывать. эля по-детски радовалась, когда большой рыжий кот, не откликавшийся на своё имя, ластился к её ноге. она хохотала, когда один из котов лизал горе пальцы. горе почувствовала, как один из уголков губ дёрнулся вверх. ей было тепло. давно не было так тепло. в груди медленно текла кровь, наполненная новым кислородом — уличным и более свежим. словно мозг иначе стал работать. горе смотрела на элю по-другому. не как на непонятно кого, а как на… понятно кого. эля выглядела в её глазах теперь как-то иначе. — пошли домой, — эля отпустила кота на пол и подошла к горе ближе. — я есть хочу. горе смотрела на неё всё также никак. но как-то иначе. ей было тяжело это признавать, но что-то изменилось. этот новый изъян во взгляде горе заметила и эля. она улыбнулась с хитрым прищуром. — а ты хочешь есть? — вроде да. — ура, ты даже не не знаешь! — эля счастливо потрепала её по плечу.

***

они возвращались с ужина медленно. эля специально, держа горе за руку, еле-еле плелась по лестнице. она хотела с ней поговорить. обсудить что-то. раз горе сегодня смотрела на неё иначе сегодня в «кошачьем доме», значит она не до конца потеряла свои чувства и, возможно, память. эля думает. может… попробовать ее заинтересовать чем-то другим? не кошками, а… кое-чем другим. не очень хорошим методом, но… зато и эле радость, и горе хоть как-то будет оправдывать свое содержание. эля ухмыльнулась, когда они остановились перед комнатами. она не отпускала горе, да и та особо не рвалась. она мягко одним движением поворачивает горе к себе лицом и заставляет поднять на себя взгляд. она тонет в её глазах лишь несколько секунд, а затем говорит: — давай поиграем? — эля улыбается мягко и игриво. горе на несколько секунд замирает, смотря ей в глаза. — давай. — она даже не думает, отвечает по инерции. — давай… я буду у себя в комнате звать тебя, а ты приходить ко мне под дверь и ждать, когда я приду. — эля облизала губы. горе сглотнула. — хорошо. эля закатила глаза. как можно так просто на такое согласиться! как! — только… ты должна будешь стоять на коленях, а я могу прийти когда захочу. горе, не думая, ответила: — хорошо. о господи, у эли всë внутри скручивается узлом, приятно тянет живот. она отворачивается от горе, закатывает глаза и прикусывает нижнюю губу. как же это ощущается… непередаваемо.

***

— я буду тебе бумажки под дверь совать с временем. а ты к нему приходить и вставать под дверь. — горе молчала и не показывала никаких эмоций. — на колени. снова никаких эмоций. да как же так! — давай-ка и опробуем, — эля выбежала из комнаты горе, с хлопком закрыла дверь, побежала в свою. вырвала из тетради клочок бумаги, схватила ручку. написала красивыми буквами: «18:00. жду тебя» эля глянула на записку. пусто как-то. надо бы ещё что-то. эля огляделась. духи на полке. те, которые ей выбрала горе. эля взяла их и пшикнула на бумажку. так-то лучше. через минуту эля всунула еë под дверь к горе.

***

эля ждет. оказывается, это очень тяжело. время, словно специально, течёт медленно. последние полчаса она пытается смотреть очередной дурацкий сериал, но все ее мысли сейчас о другом. она сидит на кровати и смотрит в ноутбук. главные герои очень тупили, эля не могла больше на них смотреть. она захлопнула ноутбук. всë равно потом придëтся пересматривать. эля смотрит на часы на тумбочке. ещë шестнадцать минут. невозможно. она откладывает ноутбук, раскидывается на кровати. белый глянцевый натяжной потолок отражает ее фигуру. она смотрит на себя, на сбитые простыни, беспорядок на полу, на столе. сейчас уже бессмысленно убирать. да и горе так-то похуй на это. мысли покидают элю. она лежит в исступлении, тупо бегая глазами по потолку. ничего в голове не было. какие-то обрывки фраз, всплывающие голоса растворялись также, как и появлялись: быстро и почти незаметно. она ощутила неимоверную усталось. что-то словно вжало ее в эту кровать, не давая шанса на изменение ее положения. она прикрыла глаза. спокойствие. такое родное и приятное. эля сфокусировалась на своëм дыхании. вдох. раз, два. выдох. раз, два. нега разливалась по ее телу приятными волнами. всë-таки спать надо больше, а не по пять-шесть часов в сутки. эля резко дëрнулась, по спине пробежали мурашки, холодно жаля. эля резко открыла глаза, повернулась на часы. 17:58. она резко вскочила, в глазах потемнело. эля с десяток секунд стояла, слегка пошатываясь и ожидая прозрения. она медленно подошла к двери, вновь глядя на часы. 17:59. о, черти! минута текла до ужаса медленно, эля не сводила глаз с электронных часов, стоявших на тумбе возле кровати. она мысленно отсчитала несколько секунд, даже не зацикливаясь на них. на часах показались заветные 18:00. эля словно протрезвела, сонливости будто и не было. эля прислушалась. гробовая тишина в коридоре. она тяжело сглотнула. из ниоткуда появившийся страх заполнил ее грудную клетку. она рвано вдохнула, закрыла глаза, ощущая подрагивания руки. не хотелось уже дверь открывать. но отступать было уже поздно. она трясущимися руками потянула дверь на себя, жмурясь. она мысленно досчитала до трëх и открыла глаза. перед ней горе. на коленях. с мертвецки холодным взглядом исподлобья, надменным выражением лица. с раскинутыми по бокам руками. бледная и холодная снаружи, она напоминала огромную подвижную куклу, которую кто-то так изогнул. уголки губ эли нервно дернулись вверх. образ куклы испортили глубокий вдох с последовавшим за ним выдохом. эля разочарованно выдохнула. девушки смотрели друг другу в глаза, не пытаясь ничего сделать. горе продолжала дышать и моргать, эля почувствовала разгорающийся в груди огонь от такого вида горе перед ней. горе смотрела эле в глаза тяжело. по-другому эля не смогла бы объяснить. она сделала несколько маленьких шагов навстречу и, поравнявшись с дверным проëмом, остановилась. — ты не опоздала. горе на это продолжила откровенно пялить ей в глаза, будто выжигая в эле две дырки. сучка. сраная поганая сука. молчит и не движется. лишь моргает. эля рассматривает ее бесстыдно, не скрывая своего взгляда и заинтересованности, понимая, что горе плевать. мутные карие глаза, бледный цвет кожи, ярко выделяющиеся скулы, на которые едва попадал свет лампы сверху. этот взгляд, эта поза… будоражат. эля чувствует, как по спине пробегают тонны мурашек. приятное чувство. эля максимально сокращает расстояние между ними. встаёт, касаясь голыми пальцами ног её колен, прикрытых тканью спортивных штанов. она наклоняется медленно, максимально сокращает расстояние между их лицами и дышит в самые губы, обжигая их: — молодец. эля смотрит прямо в карие омуты, видит в них ступор, видит подрагивающие ресницы и ощущает на своих губах леденящее дыхание. мурашки повторно пробегают по спине, даря ощущения раскованности, как показалось эле. она обхватывает подбородок брюнетки очень и очень мягко, второй рукой гладит по щеке, ощущая её прохладу. эля улыбается, прикрывает глаза и касается губ горе невесомым поцелуем. а потом ещё одним. и ещё одним. горе не шелохнулась, может, лишь слегка дёрнулись мышцы на её лице, а пальцы на ногах несколько раз непроизвольно сжались и разжались. щеки начинали разгораться, кончики ушей пылали. эля вытянулась во весь рост, продолжая притягивать взгляд горе к себе. горе тяжело сглотнула. красивая невозможная девушка. — пошли ко мне, — она с милой улыбкой протянула горе руку. та, ни секунды не колеблясь, ухватилась за неё.

***

муторно шли недели. эля моталась на учёбу, прокрастинировала, смотря сериальчики, ходила на ужины с горе. а та в свою очередь ежедневно лежала в кровати под какими-то лечебными капельницами от александра, читая книги. книгу за книгой, книгу за книгой. снова и снова. горе вычитывала некоторые моменты по нескольку раз, словно вспоминая что-то из прошлого и выискивая какой-то подвох. но ничегошеньки не получалось. она пыталась что-то вспомнить. но безрезультатно. в мозг въелась та злочасная дорога, по которой она шла, когда эля её подобрала. и она совсем не понимала, зачем эта взбалмошная блондинка так сделала. временами в конце своих бесцветных снов она слышала чей-то крик, давным-давно забытый, пыталась понять, кому он принадлежит. чуть только она напрягала память — начинала болеть голова. притом не то что «болеть», она начинала ныть и выть от боли. горе это даже не раздражало. хотя она так делала много раз. и каждый раз безрезультатно. почему-то она перестала что-либо чувствовать. и старания блондинки из-за этого не оценивались ею на должном уровне. что-то должно быть в этом такое странное и неправильное, но горе так не считала. всё было так, как должно было быть. а блондинка всё пыталась вывести её на эмоции расспросами, разговорами по душам, своими взбалмошными чувствами, но у неё ничего не получалось. и горе было даже не жаль её. ей всё это было безразлично. но, с другой стороны, горе хотела чувствовать. хотела вновь ощутить все эти притупленные и забытые почему-то чувства. но едва ли у неё получалось. а, если смотреть практически, горе было хорошо от того, что она ничего не чувствует. ни сопереживания, ни заинтересованности, ни увлеченности. ни-че-го. лишь животный жар в груди, когда эля её целовала. каждый вечер горе ждала этого дурацкого момента. когда эля откроет дверь и поцелует её. этот жар пронизывал все клеточки в организме и заставлял чувствовать себя живой. он и сигареты. больше ничего таких ощущений в ней не вызывало. и горе это вполне устраивало. устраивала жизнь в чужом доме, на чужой постели, с чужими людьми, которые почему-то хорошо к ней относились. это не настораживало, потому что горе было пофиг. она не улыбнулась своим мыслям. она даже дурацкого облегчения не почувствовала, подумав об этом. она расплывалась в строчках книги перед собой, пытаясь пробудить глупыми слезливыми романами чувства. единственным местом, где она хоть что-то ощущала, была элина кровать. единственной частью дня, которую она безумно желала, была элина кровать. сама же эля также сказать не могла. вероятнее, не потому, что ей не нравилось этим заниматься. наоборот, горе и её пухлые от ежедневных поцелуев губы её очень даже интересовали. но… не так, как хотелось бы эле. в один вечер она резко задумалась: зачем они тогда подобрали эту горе? от неё проку нуль, смысла тоже никакого в себе не несла, плюсом потеряла память. временами блондинке казалось, что она придуряется, якобы ничего не помня о себе, но, каждый раз встречаясь с преданным взглядом холодных карих глаз под дверью своей комнаты, все эти мысли мгновенно улетучивались. нельзя так правдоподобно врать одними глазами. двумя чёрными омутами, в которых эля безутешно тонула. эти мысли вызывали на её лице мягкую улыбку. но что же могла ответить на свой немой вопрос? она долго думала, ломала светлую головушку и пришла к выводу, что хотела спасти кого-нибудь, стать для кого-то живительной ниточкой жизни, самоутвердиться в конце концов. а вот хрена с два тебе, элечка. конечно, горе не оправдала её ожидания. но она заинтересовала элю как раз-таки своей незаинтересованностью в окружающем мире. это будоражило элю. как же всё-таки классно, когда человек, которому ты спас жизнь тебя не только не благодарит, он просто не обращает на тебя внимания! это раздражало. но и пробуждало в груди странный жар. такого эля точно не ожидала. её сугубо хорошая цель «спасти и стать ниточкой жизни» перестала таковой быть. эля стала использовать горе, проверяя её на прочность. кареглазая невозможность стала её персональной игрушкой. ростовой живой куклой, которой эля вертела, как хотела. их бумажная эпопея набирала обороты. бумажки, которые горе находила под дверью, пахли духами и были перемазаны ярко-красными следами губ. все они бережно складывались в верхний ящик комода перед кроватью, до которого никому не было дела. от него, если подойти и прислушаться, пахло горько-сладкими элиными духами. эля пару раз опоздала со временем на десять минут. она специально выжидала лишние десять минут, не находя себе места в комнате. эля открывала дверь, ожидая не увидеть перед ней кареглазую невозможность. а горе стояла на том же месте, покорно ожидая свою хозяйку. она податливо вытягивала шею вверх, прикрывая глаза и ожидая поцелуя. молча. эля вошла в азарт. в ней горел невозможный жар, когда она понимала, что горе может так стоять не десять и не пятнадцать минут, впоследствии ни слова не говоря эле. десять минут переросли в полчаса. потом в час. томительное ожидание положительно сказывалось на последующих действиях эли. она с большим остервенением целовала горе, выбивая из той томные вдохи-выдохи. их обеих это устраивало. эля игралась, горе жарилась изнутри. чистейшей воды симбиоз. а что касаемо чувств… со стороны горе сугубо животные и не призывающие к духовной близости, а эля сама ещё не решила, что там она ощущала. но единственное, что она понимала, но не хотела принимать, было чем-то безумно странным и ни в какие рамки не вписывающемся: горе становилась её зависимостью. медленно, но верно, наполняя каждую клеточку кислородом, которым дышала и горе, дурманя голову. эле хотелось быть с ней рядом. ощущать её неживую живость, дрожащие руки и видеть злостный пустой взгляд.

***

эля ни на что не надеялась, когда смотрела сверху вниз на горе, сидя на её же бедрах. она откровенно хохотала, когда видела это раскрасневшееся невозмутимое лицо горе. — ну скажи, что тебе это нравится! — эля слегка подалась ниже, немного задирая вверх футболку горе и касаясь её живота кончиками пальцем. горе на это тяжело сглотнула и прошептала: — не знаю. эля рыкнула, выгнувшись в спине и запрокинув голову назад. как же горе ещё держится? эля бы уже всё что можно сказала, чтоб подобная пытка поскорей кончилась. эля вернулась в вертикальное положение, протягивая руку на животе ещё выше. она не хотела сближаться с горе ещё сильней физически, не хотела грязных и животных отношений. пальчики остановились за несколько сантиметров до ткани чёрного топа. эля хищнически ухмыльнулась и начала вести пальцами вниз, царапая бледную кожу. она слышала, как горе перестала на несколько секунд дышать, акцентируя своё внимание на чувствах в районе живота. эля видела красное лицо горе, её пухлые губы, её слабые руки, с силой сжимающие покрывало кровати. ей это нравилось. как только горе сегодня зашла в комнату, эля ей сказала не касаться её и отводить взгляда. и кареглазая успешно с этим справлялась. играла с элей по её правилам. эля убрала руку от живота, наблюдая за реакцией горе. та томно выдохнула, практически не моргая, продолжала пилить элю глазами. но этот взгляд совсем не смущал, скорее, только смешил. у эли в животе жар, завязывающийся в узел, который, словно вытолкнул на периферию органы. сердце бешено скакало, пытаясь вырваться из грудной клетки. эля постучала пальцами по своим губам, не сводя взгляда с горе. в карих глазах виднелась похоть, скрываемая холодом. но эле нравилось и так. горе ослабила хватку на одеяле, но продолжала за него держаться. пальцы всё равно нервно подрагивали. эля нарочито долго наклоняется к чужому разгоряченному лицу, видя, как горе всё никак не отводит взгляд. блондинка не глядя хватает её за запястья и тянет руки вверх к изголовью кровати. она мажет губами по скуле и шепчет на самое ухо: — тебя это возбуждает? — и кусает мочку уха. горе прекрасно помнила значение этих слов, дважды ей повторять не надо. только она не понимает, возбуждение это, или нет. конечно, её это всё непременно возбуждало. только ей кажется, что возбуждение должно по-другому ощущаться. непонятно как, но точно по-другому. горе дергает руками непреднамеренно, за что эля вцепляется в них ещё сильнее. она отлипает от уха горе и нависает нед ней, не отпуская рук и ожидая ответа. горе сглотнула, не спуская глаз с эли. — я не знаю. эля на это улыбнулась шире, касаясь губ горе своими. она на другой ответ и не рассчитывала.

***

шорох. горе посмотрела на дверь. снизу маленькая рука всунула бумажку. когда шаги стихли, горе подошла к двери. взяла в руки свернутую бумажку. «завтра в 22:20» на бумаге был оставлен ярко-красный отпечаток губ. пахло духами, которые ей тогда выбрала горе. она сглотнула. бумажка отправилась в верхний ящик комода.

***

они не общались весь следующий день. почему-то на завтраке эля попросила, чтобы горе ее не встречала. горе подумала, что это из-за сегодняшнего вечера. эля вернулась намного позднее обычного. горе слышала шаги, слишком много шагов и два голоса. эли и ещë кого-то. можно было подумать, что эля общалась с кем-то по телефону. хотя мужской голос был очень близко. она слышала хлопок двери и тишину за ним.

***

за две минуты до назначенного времени горе вышла из комнаты. когда на наручных часах стрелка четко стояла на двадцати минутах, горе опустилась на колени. она посмотрела на дверь. высокая длинная, белая. снизу на неё смотреть — еще страшней. словно она в психбольнице. мысли были в каше, абсолютно никакого порядка. горе молчала, смотря в одну точку. словно это ее спасёт. новые и новые вопросы лезли в голову. новые и новые воспоминания прошлого. какие-то люди, лица, обрывки фраз. белый шум в голове, словно рой насекомых, не смолкал. в одиноком белом коридоре она была будто в оживленной толпе. эля не вышла ни через десять минут, ни через двадцать, ни через полчаса. горе щурилась, глядя на пол. свет в коридоре нагнетал, раздражал своей белизной. холодный и жалкий свет заставлял щуриться, и горе зажмурилась. шум в голове смолк, словно по движению волшебной палочки. скрипы. шорохи. горе прислушалась. у эли в комнате надрывно скрипела кровать. горе открыла глаза, уставилась в немом вопросе на дверь, словно она могла на него ответить. горе на мгновение окружила нагнетающая тишина. еë разрезал громкий хлопок и женский стон. элин стон. горе проморгалась, приоткрыла рот.

I don't need to breathe

when you look at me,

all I see is green

and I think that

we're in between

everything I've seen

ей было тяжело дышать почему-то. словно кто-то давил на легкие. возможно, ее возбуждала эта ситуация: эля позвала, а сама в это время трахалась с кем-то. но в этом она никогда не сознается, даже если это так. она слышит эти стоны, слышит рыки мужчины, шаги, шлепки, новые стоны, стуки об стены, слова, которые она не могла распознать. заболела голова. опять ее накрыла пелена шума. она сидела на полу на коленях и не могла встать. она обещала слушаться, обещала ждать. единственное, что ее здесь удерживало. она горько усмехнулась, понимая, что этот же самый человек, что вчера засасывал еë, сидя на бедрах, спрашивая «тебя это возбуждает?», сегодня трахался через стенку с каким-то мужиком. горе жмурится, опирается на руки. на уголках глаз слëзы, но она их не смахивает. тупая боль засела где-то в груди. значит она ещё чувствует, значит не всë кончено с ней! эта мысль радовала. еще один вскрик. шлепок. удар о стену. громкий стон. шлепок. горе закусила нижнюю губу. закусила, захотела разодрать. шкрябала по ней зубами, облизывала, всасывала. губы тоже горели, тоже хотели чего-то большего. горе могла бы коснуться ручки, наорать на элю, стукнуть этого мужика. но она не могла. ватные затекшие ноги и руки не позволяли. это была пытка. за все страдания, которые горе когда-либо кому-либо приносила за всю свою жизнь и которые она не помнила. по спине ручьями тек холодный пот, голова кружилась. она так долго никогда не стояла на коленях: всë тело адски болело. возможно, это всë бы и продолжалось вечно, но веки горе слипались. тело мякло, голова кружилась, шум затмевал все звуки, издающиеся из-за двери. ей уже было неинтересно, что происходит за дверью. она наклонилась, легла на бок и уснула под стоны продолжающегося полового акта за стенкой.

***

I've been overseas

I've been havin' dreams

you were in the foyer

I was on my knees

горе открыла глаза и почувствовала невесомость.

out side of my body

watchin' from above

она была здесь, в этом коридоре, только стояла на ногах и смотрела на себя сверху. на своë тело, безжизненно лежащее на полу. горе посмотрела на дверь. вокруг тишина. ни-че-го. она медленно подошла к двери. обернулась на себя лежащую. вроде дышит, а вроде и нет. горе хмыкнула. она медленно подошла к двери, за которой только что стонала эля. ее рука на пару секунд замерла в воздухе, горе в нерешительности пощурилась. дернула за ручку и толкнула дверь вперëд. едва слышимый скрип. вокруг за дверью черно, где-то впереди — свет. тусклый, отливающий зеленью. горе огляделась. абсолютно везде за пределами бесконечного коридора тьма. это была единственная здесь дверь. горе тяжело вздохнула. она осторожно вступила в тьму, думая, что упадет. но ничего подобного не произошло. горе пошла вперед на свет, чувствуя лëгкость и невесомость. ничто не стесняло ее движение, она шла, словно вприпрыжку. она закрывает глаза. странные чувства наполняют ее грудь. именно чувства. дышится свободно, горе непривычно. ещë шаг. она чувствует мягкость травы под ногами. открывает глаза. горе стоит рядом с озером. по берегу растут какие-то кусты и деревья кое-где. а вокруг — пустота, широкие нескончаемые поля, вдали — маленькая каëмочка леса. ни души на десятки километров. горе стояла прям перед мостиком, который выходил над прудом где-то на его пятую часть. горе выходит на него, встаëт на самый край, оборачивается туда, откуда пришла. чернота так и была там, а дверь, в которую вошла горе, не было видно. внизу, в воде, что-то было. она это чувствовала. горе смотрела вниз, словно завороженная, на своë отражение. черный силуэт расплывался на водной глади. она почувствовала неистовой силы толчок в спину. горе упала в воду. она кувыркалась в воде, пыталась вырваться вверх. не получалось. она еще усердней двигала руками, еще выше, еще немного. не получалось. поверхность была всë дальше и дальше. горе расслабилась. она шла ко дну спиной вниз. руки были направлены вверх, ноги протянуты. глаза видели, как всë дальше и дальше был от нее свет. темнота вокруг поглощала ее.

I see the way you want me

I wanna be the one

близок ли конец? — горе… насколько далеко она готова зайти? — … горе… когда всë прекратится?.. — … горе!..

***

эле уже полчаса звонили на телефон. но эля не слышала. она была ужасно пьяна. она не помнила, что вчера было, но понимала, что кто-то лежал рядом и вертелся. — заткни свой ебучий телефон… — пробубнили под ухом. эля раскрыла глаза. ее комната. уже хорошо. эля протянулась сквозь боль к телефону и ответила на звонок. — чë? — добрый день, госпожа, извините, что беспокою. я хотела уточнить, сегодня нужно было утром накрывать на горе завтрак? — сказал томный голос кухарки. — да, — эля поднялась на локтях, оголяя верхнюю половину тела, — а что, я забыла сказать? — нет, не забыли, просто горе не пришла сегодня на завтрак… — вы заходили к ней в комнату?.. — нет, госпожа, вы же сами сказали сегодня до двух часов в ваш коридор не подниматься… — чëрт, — эля выпуталась из одеяла и начала искать одежду, — спасибо, что сообщили, сколько времени? — двенадцать семнадцать. — спасибо, — эля бросила на кровать футболку. — не за что. эля сбросила. парень удивлённо на неё уставился. — что за горе? — видимо, он слышал весь разговор. эля закатила глаза. — подруга… — в твоëм коридоре?.. она что, блять, через стенку здесь? — эля молчала, натягивая на себя лифчик. — эльвира, объяснись! что за горе? какого хуя она, блять, находится в этом коридоре? — ты не поймëшь… — я никогда тебя не понимал! — он вскочил с кровати, начиная одеваться, смущëнный нахождением ещë кого-то в радиусе десяти метров. — сначала какая-то подруга появилась, потом «не приезжай ко мне сегодня, я сама приеду», теперь это! что за пиздец! — парень перешëл на ор. — не смей на меня кричать! — взвизгнула она. парень подошëл вплотную. — а то что сделаешь? она пнула его в пах со всей силы. он упал на колени. — конченая!.. конченая избалованная малолетка!.. сучка!.. — корчился он на полу. эля не обращала на него внимания. — заткнись, пиздюк ебаный! эля открыла дверь. на полу лежала горе. эля взвизгнула звонко и громко, закрывая рот рукой. — блять-блять-блять, горе! эля схватила телефон с тумбы, снова побежала к горе. — что там? — очухался парень, привставая. — горе тут! — крикнула она через плечо сквозь слëзы и продолжила в трубку: — лëша, лëша…

***

горе открыла глаза. над ней — эля. — она открыла глаза! — отлично. ее окружали люди и голоса. горе также лежала на полу коридора, лениво передвигая глазами по лицам. — живая! — к ее груди прижалась эля. — я считаю, что надо скорую… — послышался знакомый мужской голос. — нет! не надо никаких скорых! — взвизгнула эля, зло поднимая глаза на говорившего. взгляд эли казался впервые настолько добрым и ясным. она, заплаканная до безобразия, взяла лицо горе в свои руки и стала гладить большими пальцами по щекам. горе мягко улыбнулась.

***

— я так за тебя испугалась… — эля лежала рядом с горе в ее комнате. на дворе вечерело, шторы были задвинуты, на тумбе стоял остывший чай. с одной стороны — капельница, с другой — жмущаяся к ней эля. — ты же там из-за меня там была… горе шмыгнула носом. они уже лежали так час точно. эля то начинала бубнить, то прекращала, то очень долго пялила на горе, то щипала кожу на своих руках. — ну скажи хоть что-нибудь! — взмолилась эля. — ну… да… — прохрипела горе, прокашлявшись. — и…? — не знаю… — я совсем про тебя забыла, просто он мне написал… я забыла про тебя… прости, пожалуйста… — эля сжала руку горе в своей. — хорошо, я прощаю… — эля снова заплакала. горе опять на неё посмотрела. ей не было ее жалко. ей было насрать на ее слëзы и горе ее ни в чем не винила. всё произошло так, как, по-видимому, должно было произойти. они обе ни в чем не виноваты. — почему ты на меня не злишься? — эля приподнялась на локтях, чтобы видеть лицо горе. — не знаю… — я же… чуть не убила тебя. — заплаканные глаза эли пытались найти в глазах напротив душу, которой не было. осталась в том озере тонуть. — не знаю… да и не ты меня чуть не убила… — а кто? — эля приблизилась к лицу горе. — никто. эля несколько секунд ещë смотрела в бледное лицо горе, потом снова легла рядом. разразилась рыданиями. — я с ним рассталась… я… я не хочу больше делать тебе больно… — эля терла рукавами слëзы, свернувшись уже эмбрионом, — саша сказал… что… ч-что… тебе скоро будет лучше… ничего такого страшного не будет… ты… т-ты по-поправишься и в-всë будет хорошо… эля гладила горе руку, целовала еë, проходилась по ней пухлыми от слëз губами. горе молчала, не смотря в ее сторону.

***

стояли тëплые майские деньки. всë будто встало на свои места. эля перестала пропадать, перестала избегать горе. завтракала и ужинала только с ней. к матери ездила через субботу, к отцу ходила вечерами четверга и пятницы — всë как всегда. горе всë также приходила к ней под дверь и просиживала там не более десяти минут. эля чухалась быстро, открывала дверь с вечным волнением, не скрываемым от горе. после того раза эля стала лучше. она всë также открывала, всë также грубо целовала горе, держа ее за волосы и отводила в комнату. там они или лежали на кровати, или смотрели какую-то хрень по телевизору, или эля рассказывала про свои дневные похождения, или целовались. больше всего горе нравилось последнее. там эля открывала рот, чтобы проникнуть в рот горе, стонать и не более. она ерзала на бëдрах горе, грубо сжимала волосы, в общем, заставляла чувствовать. и плевать, что боль — главное, что чувствовать. в такие вечера они были ближе всего. в горе просыпался огромной силы жар, позволяющий ей изгибаться под руками эли. а та всë делала лишь для того, чтобы горе перестала смотреть на нее пустыми глазами: в такие вечера в них горел огонь, да ещë какой! ей нравилось возбуждать горе. нравилось ощущать чужую восторженность. избалованная сучка. в одну из суббот эля решила выгулять горе. — после завтрака пойдëм гулять. — сказала она, стоя в дверном проëме. — хорошо. эля изогнула бровь. — а тебе не интересно, куда мы пойдëм? — куда мы пойдëм? — на это эля закатила глаза. — я тебе участок покажу. — хорошо. — горе опять уткнулась в книгу. эля еще несколько секунд смотрела на горе. когда горе всë же подняла на нее глаза, она вышла.

***

девушки зашли в малый зал. за столом сидел мирослав, младший брат эли. та прикрикнула: — аннушка, а почему с нами мирослав завтракает? — ему сегодня к зубному ехать, нужно пораньше поесть. — а почему именно с нами? в большом зале места нету что ли, отец со своим сыном поесть не может? — мне ваш папа сказал с вами, — послышался приглушëнный звук с кухни. горе села за стол рядом с мальчиком. эля стояла, сжав кулаки, глядя туда, откуда доносился голос аннушки. она повернулась и посмотрела горе в глаза: — я сейчас, — она зашла за дверь, адресуя уже, видимо, аннушке: — почему я об этом только сейчас узнаю? горе принялась за завтрак. — привет, — горе подняла глаза на рыжего мальчишку лет одиннадцати, в меру полного с пухлыми щëчками и голубыми искрящимися глазами. — привет, — ответила безвкусно, пережевывая что-то. — а как тебя зовут? — горе. — мальчишка удивленно уставился на неё. — это потому что ты плохая? — что? — настало время удивляться горе. — ну… горе же это что-то плохое… — а-а-а, нет, — горе улыбнулась, — это типа прозвище или кличка. — она выдержала паузу. — ненастоящее имя типа. — а как тебя реально зовут? — горе нахмурилась. веснушчатое лицо напротив источало чистую детскую наивность. — не помню. — ты реально не помнишь своего имени? — не-а. мальчик улыбнулся. — странная ты… — он подбирал слова, кусая губы. — а почему ты у нас живëшь? горе пожала плечами — не знаю. меня твоя сестра привезла. — а зачем? горе смотрела ему прямо в глаза. и снова пожала плечами. мальчик больше ничего не спрашивал. было слышно тиканье часов над дверью, откуда теперь не доносился злобный голос эли. вскоре вернулась и она сама. — мирик, привет, — она плюхнулась рядом с горе, двигая к себе тарелку. — ну, о чëм тут болтали без меня, сознавайтесь! обо мне? оба молчали. первым его разорвал мальчишка: — да так, ни о чëм… — мечтательно заявил он. — горе? — эля перевела взгляд на неё. та лишь пожала плечами. — предатели… оба предатели… — проговорила она медленно. дальше ели молча.

***

горе вышла на улицу. она вдохнула влажный майский жаркий воздух и улыбнулась. из ниоткуда появилась эля с инвалидной коляской. — садись. — горе изогнула бровь, а эля опëрлась на ручки коляски, — я боюсь, что ты опять свалишься в обморок… горе послушно молча села. двигались в тишине под солнышком. с севера тянулись темные тучи, похожие на клубья дыма. несли они с собой свежий воздух. жара должна была войти в свои права через пару часов, поэтому наслаждались лëгким ветерочком и необыкновенной легкостью на душе. эля катила горе по дорожке из серой плитки, иногда подталкивая сильней, что горе чувствовала. справа и слева был подстриженный газон, кое-где кустарники, невысокие кипарисы. где-то вдали горе видела женщину-садовника, сидящую в клумбе с цветами. виднелся высокий белый забор. шли под склон. — там у нас, — эля ткнула пальцем куда-то вправо, — яблони, груши, сливы и вишня, за ними — огород. папа нанимает людей, чтобы они пахали и сажали картошку, морковку, лук и ещë что-то. я туда почти не хожу, редко очень. только за яблочками в августе, — она рассмеялась по-детски искренне. — а там, — ткнула уже влево, — клумбы, беседка, фонтан… — задумалась, — и всë вроде. ну и площадка с горкой там, с лесенками… о, гараж там ещë… — эля замолчала на несколько секунд. — а впереди — пруд и баня. ну там ещë поля, но это… ну вот так вот. катили дальше. горе почти не крутила головой. ей казалось, что в этих садах и полях не было смысла. эля говорила вслух какие-то свои детские воспоминания, в которых фигурировали мама и старшая сестра. они были по-детски открытыми и теплыми. докатили до пруда. издали он казался маленьким, а сейчас горе перед собой видела не лужу, а лужищу. ей казалось, что в него поместятся три пятиэтажки, если их поставить рядышком тык впритык длинными рëбрами. — вставай, дальше пешком. девушки стали обходить пруд. эле казалось, что горе ещë больше похудела за эти два месяца. щëки впали ещë сильней, глаза безжизненно катались в орбитах, чëрная футболка висела на ней мешком. для полного образа ей не хватало синяков в сгибе локтей и тремора рук. — почему ты такая? — эля вгляделась в бледное лицо. горе молчала. — какая? — она обернулась на элю. — ну, вот такая. ты меня ни о чëм не спрашиваешь, ничего не интересно тебе, только с утра до ночи читаешь книги, ходишь ко мне, как собака под дверь, и всë. зачем ты живёшь, ты не задумывалась над смыслом жизни? — эля говорила быстро, горе едва поспевала за ее мыслями. — нет. — н-ну ты же читаешь философские книжки! там что, это не пишут?! — пишут. — и ты не задумывалась? — нет. — вообще ни капельки не думала? — нет. — ну, зачем ты живёшь, почему ты живёшь, есть ли что-то после конца жизни! не думала? — не-а. эля замолчала. это бесило, горе бесила! почему она такая? почему надо всë вот так заворачивать, зачем? она закусила губу и продолжила молчать. горе шла спокойно, будто ни о чём не думала, щипая листочки у вытащенной травинки осоки. эля закатила глаза. из нее ничего не выудить, совсем-совсем. сука. — я завтра к подругам вечером уезжаю. и ночевать там буду. — горе на это лишь хмыкнула. эля боялась повторения ситуации. горе стала для неё всем, как бы она не пыталась от этого избавиться. — так что можешь не приходить… горе остановила на ней взгляд, запоминая ее лицо. эля шла, понурив голову.

***

— о-о-ой, девчонки, как хорошо, что мы все вместе собрались! эля такие посиделки любила. они с девчонками обсуждали всë про всех, смеялись звонко и громко. здесь эля ощущала себя в своей тарелке. — как у тебя с сеней? — ой, девочки… он мне позавчера подарил сто одну розу… — а что молчишь! — показывай скорей! — пропищали две девчонки одновременно. дама, которой сеня подарил сто одну розу открыла галерею на айфоне в нежно-розовом чехле и, звучно клацая нарощенными ногтями по экрану, долистала до фотографии с розами. краем глаза и эля ее увидела. — ой, красотища! — ебать он у тебя… девчонки о чём-то говорили. эля слушала их лишь одним ухом. она думала о горе. — эля, а у тебя как с твоим… ромэо? — спрашивающая сделала акцент на букве «э» и звучно расхохоталась. эля проморгалась. — вы расстались что ли? — да, расстались… — а что случилось? — что случилось, того не вернуть… — протараторила эля, улыбаясь. спрашивающая это не оценила. ее лицо мгновенно изменилось. — тебя нормально спросили, что ты тут придуряешься? — подкачанные губки мешали говорить. нарощенные реснички хлопали быстро. карие глаза смотрели ровно в элины. — а тебя это ебать не должно! — прикрикнула эля. ещë четыре пары глаз обернулись на них. — эля, не кипятись, что ты… — третье лицо влезло в их диалог. эля выдохнула. что она должна на них орать? живут девчонки в своëм мирке, что им мешать? — прости, прости… просто… больная тема… — эля показательно наклонилась и провела рукой по лицу. выражение лица спрашивающей стало более мягким. — ой, ничего, так бы сразу и сказала! может, выпьешь с нами? — бутылка вина посреди стола игриво смотрела на элю. — не-не, не буду… — что ты ломаешься? давай бокальчик, тебе легче станет! — спрашивающая схватила бутылку и потянулась к стакану эли. — не-не, я же сказала! — эля схватила бокал и потянула к себе — да ну тебя! полчаса обсуждали парней. еще пятнадцать минут решали, какой фильм будут смотреть. эля всë это время молчала. она ни к кому не обращалась и к ней никто. эля смотрела в стену рядом с работающим телевизором. девчонки рядом часто содрогались хохотом. — эля, а ты? — что?.. простите, не слушала… — девчонки закатили глаза. — ты куда летом отдыхать поедешь? эля задумалась. без горе она никуда не поедет. тут ее оставлять на произвол судьбы? мы в ответе за тех, кого приручили. — не знаю… я по-видимому не поеду никуда? — звучало больше как вопрос. — а почему? — блять, а хер ли она должна это рассказывать? что за вечер расспросов? — да семейное… — эля махнула рукой. девочки больше ни о чëм ее не спрашивали.

***

утром эля уже сидела с лешей на переднем сидении. — как встретились? — да хорошо… — о чëм поболтали? — выглядело больше как вежливость, чем интерес. — да как всегда о какой-то херне… — эля выглядела разочарованной, но лëша ничего не расспрашивал. — кто с кем встречается, кто с кем расстался… как всегда короче. ехали в полной тишине. леша даже музыку не врубил. а тишина нагнетала. пиздец как нагнетала. у эли в голове до сих пор крутился вопрос «ты куда летом отдыхать поедешь? " и эля не знала на него ответ. да, папа что-то говорил пару недель назад про конец августа. но как эля бросит горе? легко и просто? просто сядет в поезд и уедет? нет. не-не-не, так не получится. элю такой вариант событий не устраивал. а у горе до сих пор нет документов! как и имени… у эли голова вскипала. она, взвесив сотни «за» и «против», решила спросить об этом у леши. — леша, как думаешь, — начала она вкрадчиво, — можно как-нибудь с горе… уехать куда-нибудь…? — эля дергала вязочки на кофте. леша был удивлен. несколько секунд он помолчал и сказал: — ты о чëм? — ну-у… захочу я, например… поехать в другой город отдохнуть… можно как-нибудь с горе поехать? — я не понимаю, а в чем проблема? — леша бросил на нее короткий взгляд. — у неё же нет документов… — а-а-а-а, точно… — леше будто америку заново открыли. эля закатила глаза. — слушай, она не похожа на человека, который может согласиться куда-то поехать… — леш, я не прошу тебя говорить о том, какой она человек. просто… если я соберусь поехать… на юг отдохнуть, — леша, видимо, хотел что-то сказать, но промолчал, — и захочу взять с собой горе… можно ли это как-то провернуть? эля смотрела на него. алексей с минуту хмурил свои ровные красивые брови. голубые глаза его всë также следили за дорогой. было видно, что он думает. он начал рассуждать вслух: — самолëт и поезд отпадают… — он круто повернул на светофоре, — так… — на автобусе?.. — эля смотрела него с мольбой. — заколебëшься ехать… не вариант, — алексей бросил на нее быстрый взгляд. — на машине?.. — может… а вдруг остановят, документы скажут предъявить… — он сделал недолгую паузу. — а вдруг она в розыске? — горе?! — эля широко распахнула глаза. — да, а почему нет? тебе голову дурачит, а сама… ты же не знаешь! — он воскликнул, шмыгнув носом, — залегла на дно, пользуется твоей добротой… — ты ее видел? она еле-еле ходила, когда мы ее нашли! — эля сказала это громко. — но всë равно это нельзя полностью исключать… всë возможно… — алексей ещë повернул, — в магазин нужно заезжать? — нет… леша поставил элю в тупик. всю оставшуюся дорогу она думала только об этом.

***

эля лежала с горе в своей кровати. они смотрели фильм. эля хрумкала чипсы. послезавтра экзамен, зачем к нему готовиться, мы лучше будем прокрастинировать с горе и чипсами! эля всë крутила в голове диалог недельной давности с лëшей. эля не верила ему. не могла же ее хорошая и послушная горе быть преступником! нет же? или да… эля не понимала. как сказал лëша: 'это нельзя полностью исключать'. у эли в голове ворох мыслей, абсолютно несвязанных. она обещала папе, что найдет документы и отправит горе домой, но что она делает? правильно, ничего. ни-че-го. одно большое и сплошное ничего. тело горе теплое, ее ладони, на удивление, тоже. карие глаза бездумно смотрят в телевизор. эля иногда завидовала ей. ничего не надо делать, живи и кайфуй. только кайфа в этом мало было. днями и ночами находиться в одной комнате и читать. сколько бы раз эля не заглядывала к ней — она читает. ужа-а-а-ас. скука смертная. мысли о преступнице-горе разъедали разум. эля не верила, но леша умеет очень убедительно преподать свою точку зрения с интересующей слушателя стороны. эля думала об этом и бросала мысль на полпути. опять думала и опять бросала. невозможно. эля хотела рассказать горе, что у нее завтра день рождения. но эля знала, что горе похуй. поэтому молчала. молчание нагнетало. элю всë это бесило. реально хотелось на море. хотелось забыть все свои заботы и проблемы и отдаться волнам прибоя. эля уже прикрыла глаза и представила: солнышко, горячий песок, солëная вода, поглощающая тело и заставляющая расслабиться. и вот ты в воде, вокруг десятки людей, писки детей, гогот парней и один мотив для пребывания всех: отдых… телефон на тумбе забренчал. эля закатила глаза, не открывая их. — да? — эля, тебя мама вызвала… — начал негромко лëша. — чего?.. сегодня суббота. эля должна съездить к маме. но они не договаривались… — мы не договаривались! — эля в возмущении села на край кровати. — мне она сказала, что ты не в зоне доступа, а это срочно… — голос лëши был серьëзным. эля закатила глаза. — а ко скольки надо? — эля решила не спорить. — к трëм. через пятнадцать минут надо выезжать… — хорошо. эля положила трубку. горе даже не посмотрела в ее сторону. заебала! впервые с момента появления в доме горе стала вызывать подобные эмоции. и эта злость с примесью горечи стала копиться в эле.

***

мать у эли была женщиной серьëзной. всë должно было быть всегда и везде с иголочки. в этом они были схожи с отцом. только папа позволял и прощал эле шалости, а мама — категорично нет. она ругала ее и ограничивала ее в сладостях и прогулках, грузила книгами и решебниками. возможно, именно поэтому они развелись. возможно, именно поэтому эля осталась с отцом, а не только из-за того, что у него был свой дом. у мамы была дочь от прошлого брака — ксюша. на шесть лет старше эли и полностью по требованиям матери. с иголочки всегда и везде. идеальная дочь. ксюша не ревновала маму к эле: она знала, что она в приоритете. мама всегда любила ксюшу больше, потому что она была первой и долгожданной. она была идеальной. отличница. золотая медаль. учëба на бюджете в престижном университете страны. любящий парень, тонны друзей. всë по шаблончику, по маминому идеалу. эля завидовала ксюше белой завистью. радовалась за нее искренне. но она-то не оправдала маминых надежд. училась средненько, ушла из школы после девятого, учится в колледже. в последнее время у эли с ксюшей отношения не складывались. эля избегала ее. хотя ксюша много звонила и писала. эле отчего-то было противно, хотя старшая сестра ничего такого не сделала. это бесило. эля любила мать той любовью, которой любят родных. но никак не самого близкого человека. мама на эту роль не тянула, сколько не пытайся. да, она привила эле много всего хорошего. но эле всегда не хватало того тепла, которое могла дать только мама. поэтому она не была любителем видеться с ней. но это было важно и нужно. семья как-никак. всю дорогу эля молчала. мама вроде говорила, что в эту субботу уезжает куда-то… но эля точно не помнила. поэтому спокойно ехала к ней. леша как всегда остановился у подъезда многоэтажки. эля как всегда вышла из машины. подъезд встретил ее холодным светом ламп и особенным, присущим только подъездам запахом. в нем было и курево, и духи, и запах ссор, обид, недосказанности, счастья, радости, горя. горе. какое точное слово. эля зашла в лифт, вышла на восьмом этаже. зашла в квартиру. дверь, как всегда была открыта. эля разулась, зашла на кухню и приготовилась говорить речь, прокручиваемую в голове с момента захода в подъезд, как вдруг остановилась и широко распахнула глаза. за столом сидела ксюша. этого еще не хватало. — что ты здесь делаешь? — эля маленькими шагами приблизилась к ней, соблюдая некоторое расстояние. — тебя жду. — чего? леша мне сказал, что мама меня позвала… — да? — сестра усмехнулась, — а мне леша сказал, что у тебя ко мне вопросик есть… — какой вопросик? ничего у меня к тебе нету! — эля рванула к дверному проëму. ух каких люлей она лëше пропишет, если это правда! пиздец лëшеньке! а у эли сбилось дыхание. как некстати. — по-твоему лëша мне наврал? он, заметь, ни за что и никогда не врëт… — а эле в телефон наврал! наврал, поганец, чтоб его… — да?! — эля отходила маленькими шагами назад. слова застряли в горле. элю оковал страх. чего она боялась? сестры? нет, ее она не боялась. того, что она делает с горе? вроде нет… чего же?.. — да не беги ты сразу-то, будто я убить тебя собираюсь, — сестра встала, и пошла на элю. эля выскочила в коридор, словно ошпаренная, — мне леша сказал, что вы кого-то подобрали и надо найти человека… эля почти выскочила из квартиры и застыла. она ощущала какое-то непонятное давление со стороны сестры. — что ты? — ксюша облокотилась о дверной проëм. глаза у неё горели ярким пламенем жизни. эля тяжело сглотнула. — ничего… — раз ничего, то дуй обратно в комнату и там поговорим нормально. через двадцать минут сестра уже расспрашивала элю и записала в блокноте важную информацию. — ей память что ли отшибло? — видимо да… — ну пиздец… сестра стучала тупым концом карандаша по столу и задумчиво смотрела в окно за спину эли. младшей оставалось томно вздыхать и перебирать пальцы. — ещë раз: фио не знаем, но кличут ее «горе». примерно двадцать лет, рост метр шестьдесят, глаза карие, волосы короткие… — каре, — перебила эля. сестра на секунду задумалась. — каре… так, не отвлекай! в черной толстовке… а где вы ее нашли? — эля продолжила смотреть в пол растерянным взглядом. — где-то на западе… — чего?! — ну, на западном выезде… там ещë не трасса, а дорога на какой-то посëлок рядом… — эля едва-едва шевелила губами. недавний страх сменился слабостью и утомленностью. эле уже ничего не надо. лишь бы поскорей домой в кроватку и… — так, погоди. чего?! сестра вылупилась на неё в недоумении, эля поймала этот взгляд. — давай я на карте покажу… — эля полезла в карман за телефоном, замерла и потянула рукой обратно, — не, лучше у леши спросить. — хорошо… — сестра что-то пометила в книжечке. — а когда вы ее нашли?.. — тоже у леши лучше спросить… — пиздец. тебе тоже что ли память отшибло? — сестра захлопнула блокнот и сложила ногу на ногу. — м? — ксюш. я так устала… — эля положила на стол локти и поставила на ладони лоб. — так заебала эта горе, не могу прям… — а нахуя ее держишь? — у нее дома нет. нихуя у нее нет! ни документов, ни телефона, ни имени! ничего, блять! это так бесит… эти поиски, будто игра вслепую… и непонятно, что будет, когда я узнаю, как ее зовут… вот и что будет? — начала она размышлять вслух, — ну зовут ее машей, и что? — а то, узнаем, кто она такая, где ее дом… — а нет у ней дома! не прописана! — препиралась эля. сестре стало интересно, где она нашла на это силы. пять минут назад она выглядела совсем по-другому. — такого не может быть… — детдомовская!.. — напишем в организацию… а почему сразу детдомовская?.. — потому что ничего про семью не говорит… не знает, кто она и что она. ну не может же так память отшибить, — эля воскликнула, слово пыталась доказать это не сестре, а себе, — чтобы ничего совсем не помнить! эля ни слова не сказала про безразличие. сестре об этом знать необязательно… — ну… может, и есть такие случаи… например, на фоне постоянного стресса… а тут «бамс!», такая стрессовая ситуация, на фоне которой все воспоминания меркнут… или мозг специально игнорирует прошлое, потому что оно плохое… ну, надо поискать. — ксюша выдержала паузу: ждала, скажет ли что-нибудь эля. — и вообще, не может быть такого, что человек никому не нужен. ищет ее кто-нибудь всë равно. плюсом, налоги она должна платить… или я не знаю. не может человек быть 'просто так', понимаешь? все мы занесены в чью-нибудь «книжечку», а оттуда исчезнуть — только если умереть… — эля спокойно кивнула, — вот… эля не поняла, как они оказались в прихожей. и когда ты устал, все звуки кажутся слишком громкими. хлопок двери квартиры тоже показался эле слишком громким. эля спустилась по лесенке вниз. села в машину. сил ругать лешу не было. — леш, зачем ты это? — эля посмотрела на него страдальчески. — я думал, что ты хочешь с ней на юг… вот найдешь документы, и поедете… ты и отцу обещала, что узнаешь, кто она такая! — эля, на удивление, не перебивала. — и самой-то тебе не интересно, кто она такая есть?! леша говорил спокойно, но восклицание в его голосе ощущалось полностью и без остатка. эля промолчала на все его реплики. она лишь отвернулась к окну и спустя несколько поворотов уснула.

***

эля воодушевилась. ей стало интересно, кто такая эта горе. она расспрашивала ее чуть ли не каждый день, просила рассказать всë, что она помнит. но горе ничего не говорила. ни-че-го. эля успела отпраздновать день рождения в кругу друзей, получить права, закончить учебный год, а с горе никаких продвижений не было. лишь очередные гневные сообщения сестры на какие-то моменты с горе. это выбешивало, выбивало почву из-под ног. но эля сильная и упертая, она это просто так не оставит. не оставит же? июнь медленно, но верно подходил к своему логическому концу. эля провожала его нехотя. очень много чего она не сделала, хотя планировала хуеву тучу дел. пустые глаза горе, с которыми она пересекалась на завтраке, которые она встречала, когда открывала дверь из комнаты, которые смотрели на нее с экрана телефона, когда эля разглядывала ее фотографии, посланные сестре, бесили до невозможности. хотелось запретить такие глаза на государственном уровне. но что может для этого сделать эля? ничего. приходится страдать. эля уже опустила руки. в начале июля ей позвонила сестра и сказала приехать к ней из-за горе.

***

— ну, эля, готовься к пиздецу. — а что, вообще всë плохо? — у эли слишком хорошее настроение сегодня, портить его не хотелось. — к сожалению, да. иди сюда. — что там? — эля подошла к рабочему столу. — я нигде не могу ее найти. минут десять разбирались в фотографиях и бумажках, ксюша показывала десятки лиц, эля пожимала плечами. — я посмотрела хуеву кучу фамилий: гореловы, горелики, горемыковы, горевы, горные… тьфу, блять, горелые… горелкины и эти, как их… горетовы даже! или хуй знает, как их там… ну нету и всё! я смотрела и в пропавших, и в умерших, и в… я не знаю, я кучу всего просмотрела! — сестра махала бумажками перед лицом эли, но не тыча, просто на эмоциях, — но по фотке… нету схожести! вообще не-ту! не знаю, где ты её подобрала… — сестра пошла на балкон. — ты курить? — эля выбежала за ней. — не, я бросила, — она закрыла губы рукой, — я не понимаю… ну где-то же она должна была отметиться… не из будущего или прошлого она переместилась! — девушка рассмеялась. эля стояла и думала. — акцента у неё нету? — не-а. — эля тяжело вздохнула. — самая обыкновенная русская девушка… — не, не обычная, — сестра выдержала паузу, — её, блять, ни в одной базе нету! — а в преступниках?.. — в каких преступниках? — ну, в разыскиваемых… — сестра удивленно уставилась на сестру. -… ну, ты в них смотрела? — а-а-а, нет, нет… а что? ты думаешь…? — эля ее оборвала: — леша мне сказал и там проверить… ну, типа, может она «залегла на дно», — эля изобразила в воздухе кавычки. — а ты сама как думаешь, может?.. — нет! — тут же прервала эля. — нет, она даже не похожа на преступника, она… я, блять, не понимаю ничего! — эля посмотрела на сестру умоляюще, — ну… блять, она потеряла память, ничего не знает, не обращает на меня внимания, хотя я ее спасла, понимаешь?! — эля начала задыхаться, — она один раз свалилась в обморок и… я теперь так, блять, боюсь, ты бы знала… и… и… сука, как она меня бесит! — эля прикрикнула громко, так, что даже сестра подпрыгнула. — эля, элечка, успокойся… всё хорошо, — сестра взяла ее лицо в свои руки. эля бешено бегала глазами по лицу напротив. — смотри на меня, смотри… ничего, всё хорошо, давай, вдох-выдох, давай, — сестра смотрела прямо в глаза, — давай со мной… вдох… эля, вдыхай, эля! давай… — эля ее наконец услышала. — вдох, раз, два, три… выдох… через полчаса сидели за столом и пили чай. — ахуеть тебя конечно развезло… — сестра подсела рядышком, — всё реально настолько плохо?.. — давай не будем о ней… и так заебала… — эля тяжело выдохнула. — ну хорошо. — ксюша откинулась на спинку дивана, — как дома у мирославика и папы дела? — сразу видно, кто тебе важнее… мирик, а потом… — слушай, они мне оба неродные, но я их люблю… так что давай, выкладывай. — мирик школу хорошо кончил, на четверки и пятерки… — знаю, он мне и сам рассказывал… что брату с математикой не помогаешь? — да иди ты… — а что? мне мирослав на тебя пожаловался! девушки рассмеялись. — а так всë хорошо… папа всë такой же… вечно «где-то» и «как-то», — эля мягко улыбнулась. — вы хоть с ним пересекаетесь? — ну… ужинаем иногда вместе. — сестра на это тяжело вздохнула. — чаще надо с отцом видеться! он один на планете, такого больше нигде нету. общались долго и обо всëм. эля будто бы и перестала злиться. отпустила. вроде как. у выхода ксюша сказала: — если что про горе появится — я тебе позвоню. — хорошо. от одного упоминания ее имени стало тошно. эля закатила глаза, стоя лицом к двери. 'сука' — пронеслось в голове режущей мыслью. заебало.

***

эля вернулась домой очень поздно и не в лучшем расположении духа. она злилась. безумно злилась на горе и непонятность ее происхождения, из-за которого у неë чуть не произошла истерика. всю дорогу домой она молчала, заткнув лëшу, как только села в машину: «никаких вопросов, пожалуйста. я завтра расскажу сама.» больше леше ничего говорить не надо было. эля сбросила ботинки у входа, небрежно кинула на лавку кожанку и побежала на свой этаж по лестнице. нужно было остудить пыл. она рывком открыла дверь в комнату горе. не заперта. как же замечательно. эля замерла. идеально заправленная кровать, стопки книг на полу, зашторенный балкон и открытая дверь в душевую. эля медленным шагом дошла до неë и заглянула внутрь. нагая горе стояла спиной к эле под душем на матовой плитке пола. эля любовалась ничем не прикрытыми изгибами давно желаемого тела. она могла бы опять обойтись поцелуями, но мысли были совсем о другом. эля не могла больше ждать. горе не слышала, как ворвалась эля, и не знала, что она сейчас смотрит на неë. эля скинула с себя толстовку и носки и подошла к горе. она легким движением руки вырубила воду и прижалась вплотную, вжимая горе лицом в стену. горе охнула от неожиданности. эля смотрела на половину ее лица. она не была объята ужасом или ещë каким-нибудь ярким спектром эмоций. банальное удивление. будто так и должно быть. сучка. — думаешь, что я буду бегать по всем и искать тебя, а ты тут просто стоять и тупить?! а вот и нихуя! — эля схватила горе за волосы и прижала сильнее к теплой стене. она всë равно ничего на это не скажет и не сделает. горе лишь сладостно закатила глаза, будто она ждала этого вечно. — сука ты ебаная! эля сильнее потянула за волосы назад, локтем другой руки вжимая горе к стене. та на это лишь стиснула зубы. — сука ты! вот кто ты! невозможно с тобой!.. — слова эхом отдавались в комнате и пустом коридоре. эля рывком развернула горе лицом к себе и впилась в ее губы. элины руки жадно обняли худое тело, прижали к себе, блуждая по спине и сжимая ягодицы. руки горе просто висели, не касаясь эли. этот огромный жар, окативший элю с головы до ног, нарастал с неимоверной скоростью. к телу горе она жалась жадно, оставляя красные отметины пальцами и ногтями. одной рукой эля вновь забралась в волосы, оттягивая их, другой впилась ногтями в ягодицу горе. так, чтобы потом остались болявые отметины. аромат тела горе и шампуня дурманил элю. горе застонала сквозь поцелуй, не поднимая рук. эле нравилось делать ей больно, нравилось ощущать жар внутри от такого близкого контакта с обнаженным телом. одежда на эле, немного промокшая от тела горе, прилипала к телу. эля отпрянула от горе, взглянув на ее раскрасневшееся лицо. горе тяжело дышала, хмыкая. — сучка… сучка… — эля укусила ее нижнюю губу, потянув ее назад. она сжала шею горе, несильно, услышала слабые хрипы. она наслаждалась. эля снова впилась в разодранные губы горе новым коротким поцелуем. — почему ты не трогаешь меня? почему не жмёшься?! что не так в тебе, сука?! эля рывком перевернула горе к стене, начав трогать ее грудь. трогать, тянуть, сжимать. горе скулила, не отвечая. эля продолжала крыть ее матом и проклинать. воздух, ставший прохладным, вызывала по телу горе тонны мурашек. она между огненной элей и холодной влажной стеной плавилась. она давно не трахалась. она не помнила ничего из прошлых разов, но понимала, что так ее никто не прижимал к стене. никто с таким остервенением не кусал ее шею и не щипал кожу по всему телу. эля двумя руками начала ласкать горе снизу, тычась носом в влажное искусанное плечо, щекоча нос мокрыми волнистыми волосами. — сука… а-а-а-а… — эля стонала, чувствуя, как естественная смазка горе мажет по потным рукам эли. эля вошла одним пальцем в нутро, вжимая горе в стену сильно-сильно, норовя сломать ей пару костей. горе промычала. эля была хищником, безжалостным и опасным, горе — ее жертвой. горе попала под горячие руки, влажные искусанные губы. попала и не сможет никак выбраться. не сможет, пока эля сама ее не отпустит. эля пальцем вертит-крутит, то вытаскивая, то снова вставляя, размазывая смазку по голому животу. горе мычит и кусает губы. не пытается ее перехватить или помочь — знает, что эле это не понравится. она была куклой в мощных руках своей безжалостной хозяйки. эля входит уже двумя пальцами, устанавливая единый темп движения. вверх-вниз, вверх-вниз. второй рукой она жмëт бедро горе с внутренней стороны. — стони, сука, стони… — эля шипит на ухо властно, горе не может не подчиниться. стоны наполняют пустую комнату. наполняют пустой коридор. наполняют всю половину этажа эли своими срывными высокими нотами. эля трахает ее с особым остервенением. кусает плечо и шею, срывается, царапает рукой бедро и живот горе. та мякнет в руках, ногами почти о пол не опирается, лишь стонет и кусает губы, чувствуя во рту металлический привкус крови. эля поднимает с бедра руку к шее горе, пытается ее подсжать, но единственное, что у нее получается — царапать ее. царапать чуть ли не до крови, добавляя красные жгучие полоски ногтями. горе трясëтся и бьëтся в экстазе. свободными висящими руками всë же сжимает одежду эли. ноги ее не держат совсем, тело ватное, ещë миг, ещë один дурацкий миг… эля впивается зубами в шею, томно рыча в нее, горе вскрикивает ещë громче, поражая слух эли. — блять… — эля вытаскивает пальцы, делает шаг назад, и горе валится на пол без сил.

***

you seem so paranoid

I'm looking at thе boys

эля молча смотрит на тело на кровати. горе лежит в отключке уже два часа точно. эля кое-как заволокла ее на кровать, укрыла одеялом и ходила по комнате, слушая в висках стук сердца и держась за голову, думая: «что я сделала…?» эля была всë в той же мокрой измазанной горе одежде, то выходя на балкон и пытаясь отдышаться, то заходя обратно. в конце концов она успокоилась, выдохнула, подставила стул к кровати горе и стала на неё смотреть. эля не выдержала, скинула с горе одеяло. она так давно хотела это сделать. маленький вуайерист в ней ликовал. а можно ли это было считать актом вуайеризма? теперь же было похуй. эля бесстыдно сидела на стуле в метре от кровати разглядывала горе. девушка лежала на животе, одну ногу подтянув к себе. руки лежали вдоль тела. изгибы ее тела, сухие рëбра, умиротворëнное выражение лица и десятки ссадин и царапин. эля ещë не смотрела, что было на шее и плечах, закрытыми волосами. эля закрыла лицо руками. сейчас было неважно, откуда горе и почему она вообще попалась эле на глаза. похуй, пусть даже преступница, залегшая на дно, пусть. пусть без имени, без фамилии и отчества, непонятного происхождения и тому подобного. уже откровенно насрать. пусть она будет любой, лишь бы рядом. единственное, о чём была способна думать эля — это о теле горе. эля ощутила эту детскую привязанность к игрушке, самое сильное чувство из всех, которые она когда-либо испытывала. ни к чему на этой планете не было такого чувства: ни к отцу, ни к матери, ни к брату, ни к сестре, ни к друзьям. ни к одному живому существу на этой планете, ни к одной вещи и ни к одному явлению. это пугало и возбуждало одновременно. в комнате было влажно и душно, сквозь шторы просачивались солнечные лучи. эля встала, потрясла затëкшими ногами. глаза в последний раз метнулись на голое желанное тело. эля накрыла девушку одеялом, поцеловала в лоб и вышла из комнаты. часы показывали три утра.

***

I've never filled the void

out of spite

you seem so paralyzed

it's so romanticized

горе стоит посреди огромного поля. вокруг нее лишь светлая зеленая трава по пояс и облака, застилающие всë небо. она глядит вокруг и не может ничего сделать. пустота внутри резала по лëгким, заставляла задыхаться. чувства совсем не такие, как в тот раз под дверью эли. горе смотрит по сторонам, пытается что-то понять — безуспешно. ей это и не нужно. поле. широкое бескрайнее поле на сотни метров вокруг. горе не пыталась убежать от него. она спокойно пошла, ничего не ища и не требуя. ее охватило какое-то странное чувство. чувство. какое-то странное и новое. горе была чистым белым листом, никем ещë незапятнанным. и на него мазнули краской, вдохнув частичку жизни. ее пустые полуприкрытые карие глаза не искали ничего. подул прохладный ветер, горе стала им захлëбываться. глоток свежего воздуха опьянял, голова закружилась, она упала на колени, опираясь руками о землю. чувство. какое-то чувство. горе повалилась на бок. что-то пронзало ее изнутри, будто копьë, выходившее из живота, разворачивающее все внутренности. в голове запищало высокими децибелами, горе схватилась за голову, сжимая ее. писк был где-то внутри. горе это поняла и отпустила голову. с замученным выражением лица расслабилась. горе перекатилась на спину, расправляя руки вдоль тела. писк продолжался, не уходя на спад. горе медленно закрывала глаза, поглощаемая чернотой.

if this is how I die

that's alright

горе открыла глаза. на прикроватной тумбе бренчал будильник. всë тело изнывало от жуткой боли. горе вспомнила, что было несколько часов назад.

***

эля зашла в малый зал второй. горе уже восседала на своëм привычном месте. эля тяжело сглотнула, поняв, что горе сидит в безразмерной футболке с коротким рукавом. волосы были заправлены назад, эля видела красные полосы и багровые пятна. она на ватных ногах прошла и села перед горе. между ними было два метра. эля так и не смогла уснуть. она долго ворочалась, уже хотела вернуться обратно в комнату горе, но поняла, что времени уже много, и та может проснуться. эля сходила в душ, бросила грязные вещи в стирку, предварительно обнюхав их вдоль и поперёк. запах пота, жадности, шампуня и горе въелся на подкорке сознания и не выветрится оттуда ещё долгое время. потом эля до утра смотрела сериал. сейчас же она нервно смотрела на горе, не зная, что говорить. а надо ли было? горе первой никогда не заговорит, эля знала. да и сейчас-то она не очень на элю внимание обращала… в комнату вошла аннушка. она широко распахнутыми глазами оглядела горе, словно впервые ее видела. эля густо покраснела. те же глаза женщина перевела на элю. по ее выражению лица было понятно, что она напрочь забыла, что хотела сказать. но аннушка взяла себя в руки и выдала: — отец попросил передать вам, госпожа, что сегодня хочет поужинать с вами в большом зале. — да-да, конечно, я приду… — эля поковыряла в омлете вилкой. — в семнадцать ноль-ноль. — хорошо, я поняла, спасибо… — эля не хотела поднимать на женщину глаза. ей было безумно стыдно. аннушка ушла. по выражению лица горе было понятно, что ей похуй. эля долго жевала маленькие порции омлета, думая. горе уже доела и размеренно пила чай. уже остывший чай. — тебе больно? — эля, ведя вилкой по тарелке, спросила почти шепотом. горе подняла глаза и встретилась с обеспокоенным взглядом эли. — что «больно»? — горе полуприкрытыми глазами смотрела в элины. та уронила вилку на стол с характерным лязгом. эля закусила губу, прожигая горе взглядом. в ответ лишь немой вопрос «а что ты от меня хочешь?» — да иди ты нахуй! — эля вскочила из-за стола и вышла из комнаты, хлопнув дверью. на шум пришла аннушка. — а куда госпожа… — оборвалась она, глядя горе в глаза. девушка лишь вывернула нижнюю губу и пожала плечами. -… а-а-а… вы не знаете, она вернëтся? горе снова пожала плечами, продолжая пить чай.

***

эля побежала в тренажерный зал, смахивая слëзы с уголков глаз. «на что ты надеялась? что она перестанет быть такой? дура. избалованная идиотка.» эля ворвалась в комнату, подбегая к груше. она не могла, не могла больше держать всë это в себе. — сука. ебаная сука. — она злостно била грушу, глядя сквозь застилающую глаза пелену слëз. — тварина. сука. тварь. е. ба. на. я! эля злится. злится на себя, на свои мысли и чувства. нельзя так. игрушки берегут, с игрушками так не обращаются. за ними ухаживают, следят за их состоянием, дают маме, чтобы она аккуратно оборвала маленькую выскочившую ниточку на шве. а что делать, если игрушка разошлась не только по швам, но и по самой ткани? что делать, если мама где-то за десятки километров и не может пожалеть свою маленькую дочку? эля не знала. эля выплëскивала злость не на и так поломанной игрушке, а на груше. — тварь! тварина! м-м-м! — уже на рык перешла она, всë сильнее и сильнее стуча по груше. руки изнывали, ссадины при столкновении с кожей отдавали тупой саднящей болью. эля ударила изо всех сил. и ещë раз. тело горело, слëзы текли по щекам и падали на пол. эля посмотрела на свои трясущиеся руки: этими руками она несколько часов назад трахала горе… эля взвыла, отходя от груши, берясь за голову. на что она надеялась? она думала, что после этого они станут ближе? а вот и нихуя. горе на нее как было насрать, так и будет насрать. сука. ебучая тупая сука. эля легла на пол. большая комната эхом отражала ее рыдания. эля каталась по полу, била руками. несправедливо. несправедливо, несправедливо! почему жизнь обходится с ней так? за что ей горе?.. стоп. эля сама ее подобрала. сама подобрала и притащила домой. схватила первую попавшуюся игрушку, разорванную, грязную, брошенную на произвол судьбы. эля перестала реветь и перекатилась на спину. да, она сама ее притащила. акт неоправданной благотворительности. леша с самого начала говорил, а эля не послушала. может она реально в розыске…? хотела помочь, чтобы ей потом в ножки кланялись и пятки целовали? а хуй тебе эля, а не благодарность! а на что она рассчитывала? рассчитывала же? изначально она думала о какой-то туманной благодарности, думала же?! или нет?.. сейчас было похуй. пусть даже и преступница в розыске. пусть бомжара. пусть не оправдавшая ожидания своих родителей. пусть всë, что угодно. эля игрушку заштопала? заштопала. презентабельный вид придала? придала. а игрушка может быть благодарна за это? непонятно. может плюшевая и благодарна, да она это не скажет, а горе… а горе — сука, вот кто горе. эля всхлипывала еще несколько минут. встала и пошла к себе в комнату. не надо, чтобы папа видел ее такой, надо и себя привести в презентабельное состояние.

***

горе стояла перед зеркалом в комнате полностью обнаженная. она смотрела на себя. на следы, оставленные элей. глаза бегали от царапинки к царапинке, от синяка к синяку, пытаясь понять и вспомнить, как они появились. горе пальцами вела по внутренней исцарапанной стороне бедра, шипя от боли. боль. пронизывающая каждую клеточку тела. ноющая, тупая. паутинкой по всему телу, по каждому кровеносному сосуду. и горе медленно шагает назад, опирается о стену. пальцами по шее, по красным царапинкам и сама же сдирает едва-едва появившуюся корочку. горе жмурится, поднимая вверх голову. ей больно. физически. она вспоминает разговор часовой давности и ничего в нем не хочет менять. да, горе больно. но зачем это эле? эле должно быть до лампочки и обратно на это. горе касается живота, сжимает царапины. больно. горе будто парализована. она не может двигаться. руки застряли на животе, голова вздернута вверх, глаза закрыты. она лишь изредка дергается из-за холода по ногам. дверь в душевую открыта. балкон тоже. горе надеется, что эля придет выплеснуть на нее новую порцию эмоций. идиотка. эля боится теперь сделать больно. а горе не знает, горе похуй! горе вздыхает отрывисто, ощущая внутри жар. нехарактерный, новый для нее жар. пожалуйста, это же был не сон! пожалуйста, пусть он повторится! горе ощущала себя настолько необходимой впервые за последние несколько месяцев, которые она помнила. игрушка. такая податливая на поломки. такая необходимая и любимая. единственная и самая-самая.

***

эля стала бледней. лицо осунулось. глаза блестели не так, как раньше. отец увидел это, как только эля появилась в дверях большого зала. мужчина крепкого телосложения сидел за столом, как всегда с иголочки. он был гладко выбрит; глаза из-за очков казались маленькими. но стрелять он ими умел. в светских кругах он вëл себя идеально, никто за ним ничего плохого не замечал. эля была ужасно на него похожа. юмором, отношением к работе, походкой и многим, многим другим. мама в детстве часто говорила: «вся в отца!» так оно и было. при разводе девочка осталась с ним, как бы сильно мама не перетянуть на себя это одеяло… — привет, солнце!.. — прости, что опоздала, я спала… — ничего-ничего, присаживайся! — мужчина говорил радостно и весело. он отодвинул стул, приглашая элю. она на это лишь улыбнулась: папа всегда остаëтся папой, что бы ни случилось на этой планете. — ну, рассказывай: как жизнь, как дела… — мужчина взял в руки столовые приборы и принялся за еду. — я просто подумал… мы с тобой так мало времени вместе проводим… думаю, надо чаще ужины вместе устраивать, может, в пятницу… в эле проснулось чувство отвращения. резко захотелось встать и уйти к херам собачьим. ко всему нужно расписание и повод. какое идиотское предположение. эля тяжело сглотнула. хотя она была такой же. дивиться нечему. — всë… хорошо?.. — больше похожее на вопрос выдавила она, поднимая брови и смотря в тарелку. кусок мяса едва-едва дымился. — м-м-м, слышал, — папа проглотил, — ты же права получила! молодец! не зря лëшка тебя учил! оба молодцы, — он улыбнулся. — да… спасибо… — что не ешь? мясо отменное! аннушка так чудесно его маринует… — отец мечтательно глянул на дочь и тут же поменялся в лице. — у тебя что-то случилось? — не-не-нет, всë хорошо… — эля тут же хватилась за столовые приборы. — хорошо… дальше ели в тишине. эля нехотя жевала отменное мясо, через силу глотая. только не здесь и не сейчас показывать папе, что что-то у нее случилось. это было ложью, ужасной ложью, но она была во благо. эля понимала, что по ней очень заметно многое: на лице кислая мина, синяки под глазами, растерянность, ленивые движения. но она пыталась держаться лучше. лишь бы не расплакаться. показать папе свои слабости — ни за что и никогда. что угодно, но не это. — эля… — отец доел и отодвинул тарелку с приборами. — что-то случилось? просто… ты какая-то не своя… — не-не, всë хорошо… — если тебя кто-то обидел — ты мне сразу скажи, я покажу им кузькину мать! — отец смешно пригрозил в воздухе кулаком, — как там, кстати, твоя девушка? — эля подавилась и начала кашлять. — ты хотел сказать… парень?! — эля широко распахнутыми глазами смотрела на папу. сердце беспокойно застучало в груди. — нет, я знаю, что вы с ним расстались, мне лёша рассказал… я про девушку, которая с тобой у нас живет. — эля выдохнула. вот не хватало ей тут этого. а то в голове уже успели всплыть ночные пейзажи… — а-а-а, а с ней всë хорошо… — ты хоть узнала, кто она такая? — нет, но моя сестра этим занимается… — так долго! — перебил ее папа. — нет, я ей всего две недели назад сказала, — эля почесала шею. — а я-то думаю, что два месяца всë копошится… и как успехи? — да пока никак… — эля тяжело вздохнула, подперев голову рукой. — если там вообще застрянет процесс, скажи мне, я свои силы подключу, — папа выжидающе смотрел на элю. та, поймав его взгляд, коротко кивнула. ахуенно. отец и дочь сколько не виделись, а поговорить не о чем. они оба это понимали, но молчали. их устраивало даже такое общество друг друга. немногословное, но такое лечащее. они столько вместе пережили, так понимают друг друга, слова им не нужны. папа смотрит на дочь, та на свои ноги. — почему ты так отреагировала, когда я сказал про девушку? — папа поднял бровки, продолжая улыбаться. элю этот вопрос застал врасплох. — я не знаю… просто… ты так резко сказал про девушку, я подумала, что ты думаешь, что у меня есть девушка… — эля пиздец как нервничала, — не подумай, я не из этих! — на щеках выступил яркий румянец. папа улыбался. — я не собирался тебя осуждать за это, если у тебя такое реально было… или есть — мне без разницы. — эля тяжело сглотнула и перевела взгляд на отца. в нем читалось немое «правда?» папа долго смотрел на знакомые черты лица, находя в них что-то новое. он подбирал подходящие слова. они впервые поднимали подобную тему. — знаешь… из-за такого ты не должна глубоко засесть в шкаф и… но и кричать об этом не стоит, ты не подумай, — папа мягко улыбнулся. эля боялась смотреть в глаза, поэтому продолжала смотреть на улыбку. — засесть в шкаф и замкнуться в себе… а то потом из шкафа будет тяжело выбираться, чем дольше ты там сидишь, тем сложнее будет выйти, — последнюю фразу он протараторил, будто подтверждая свои слова, — просто… живи для себя, что ли. — он опять усмехнулся. — с парнем, с девушкой, сразу с обоими — живи, кайфуй и наслаждайся каждой секундой этой жизни. если выберешь второй или третий вариант — да, будет сложнее. но когда любишь, и, если ты реально любишь, грани возможного и невозможного стираются, так что остаётся лишь одно: надеяться и верить, что всё будет хорошо. если не сейчас, то однажды так точно. — мужчина выдержал паузу. — я не уверен, я знаю. главное, чтобы ты была счастлива, что бы ни происходило на этой планете. потому что можно убежать от копов, можно убежать от законов, можно убежать от алкашей в подворотне, но от себя ты точно не убежишь. да, будешь бежать. но, скорее всего, вечно. просто… делай как считаешь нужным и не слушай никого кроме себя, точнее себя где-то глубоко внутри, а если ещё точнее — своё сердце, — мужчина облизал губы. такой поток слов проникал в каждую клеточку тела эли. она видела, что она не одна, что папа всегда будет на ее стороне. глаза невольно намокли. — ты в первую очередь моя дочь. мне без разницы, кого ты будешь любить… хоть единорога! лишь бы ты была счастлива… эля встретилась с ним глазами. да, это то, чего она ждала, словно целую вечность, одновременно не ожидая ни за что и никогда. она улыбнулась искренне, впервые за этот вечер. — спасибо, папа… я… я реально это ценю… — едва слышно сказала она, шмыгая носом. — иди ко мне. мужчина вышел из-за стола и пошëл к дочери, раскрывая объятиями. она прыгнула в них, не раздумывая ни секунды. — я буду любить тебя всегда, что бы там у тебя не случилось, — он прижимал дочь к себе, мягко гладя по волосам. всë же эля позволила показать маленькую слабость — пустила слезу. маленькую, крохотную, тут же пропавшую в широком папином плече. — я тоже люблю тебя, — эля вжалась сильней. эля уткнулась носом в его плечо и вдохнула пьянящий аромат его парфюма. всё же папа, что бы он ни говорил и о чем бы ни думал, остается папой. и она любила его таким каким он был. стоп. что ей мешает так же любить горе?

***

щенки — спонсор твоей депрессии

утром у эли болела голова. на завтрак с горе она не пошла. обед попросила накрыть отдельно в большом зале. ужин тоже. эля решила, что будет ее избегать, пока она сама к ней не прибежит и не попросит прощения. одна ее половина понимала, что такого не случится ни за что и никогда — горе не такая. она совсем другой человек. с ней подобное не прокатит. ей будет также похуй. а вторая половина верила в чудо. эля металась от одной к другой, почти сутки проведя в кровати, и пришла к выводу: будет избегать. и будь, что будет. ее накрыла какое-то подобие депрессии. не хотелось ничего совсем-совсем. в прошлом году в это время она гуляла дни и ночи напролёт с подружками по городу, а сейчас лежала дни и ночи в кровати. не хотелось ничего. подружки писали, божились приехать — эля тактично их посылала на три буквы. этого счастья ей еще не хватало. и эля лежала в кровати, смотря слезливые мелодрамы на ноутбуке. ей было стыдно за то, что она сделала с горе. она не хотела видеть ее и понимать, что это дело ее рук. эля не искала решения проблем, не искала выхода своих чувств — она тонула в своëм море одиночества. так прошла целая неделя. у сестры также никаких прорывов не было. идея папы о помощи в «поиске» горе не казалась такой ужасной. единственное, что останавливало элю — чувства к горе. да, эля не была к ней равнодушна, уже давно. что-то там тлело на глубине души. но что она может сделать? сама же устроила бойкот — сама и разгребается. тяжело так, когда знаешь, что она через дверь. тяжело, когда слышишь в коридоре шаги и знаешь: это она на завтрак пошла. это бесило. один раз они даже встретились в коридоре. эля вышла, когда горе просто стояла в коридоре. они встретились взглядами. горе ничего не спросила — а смысл? эля лишь убрала глаза подальше и пошла. как же у эли в груди кольнуло в тот момент. как долго она потом переводила дыхание на лестнице! а горе? а горе похуй. эля боялась, что, когда узнает о горе всë, горе перестанет быть для нее чем-то интересным, странным, неизведанным. это же забавляет: узнавать человека. познавать его, изучать его внутренний мир, открывать всë больше и больше нового для себя о нем, понимая, что никто на этой планете не может сделать так же. это же будоражит, возбуждает восприятие! с элей так и было. поэтому приходилось терзать себя какими-то мыслями и лежать в кровати. у эли все мышцы забились, лицо опухло, глава болели, но она продолжала мучить себя. пусть лучше так, чем унижаться перед горе.

***

прошло ещë две недели. больше эля выдержать не могла: выползла на улицу в жаркий июльский день. глаза слезились первое время, тело было ватным. а каково горе? у нее так проходят дни друг за другом. она тоже не выползает из комнаты днями и ночами. эля ходит по участку, и впервые за последние две недели мыслей не было. абсолютно никаких. ни о горе, ни о бойкоте. ни о чëм. она шла по тропинкам, широко улыбалась и радовалась жизни. цветочки, деревья, синее небо успокаивали. она бродила долго, а как только зашла в комнату — стало плохо. резко захотелось опять выйти. убежать и больше не возвращаться никогда. здесь мысли опять настигли ее, опять стали сжимать черепную коробку. нельзя так мучить себя. эля прыгнула на кровать лицом вниз. она так больше не могла. она безумно хотела вновь увидеть горе. опять почувствовать ее, опять улыбнуться ей и получить в ответ ничего. ну и пусть. пусть горе так выражается — эле теперь плевать. лишь бы рядом, лишь бы снова… звонок на телефон прозвучал в комнате слишком резко, эля даже дёрнулась. она нехотя отлепила голову от кровати и взяла в руки треклятый телефон. звонила ксюша. — да, ксюш? — эля, бомба новости! ты не поверишь, но я нашла, из какого дома выходила горе в тот вечер! у эли сердце замерло в груди. она почувствовала морозец, прошедшийся по спине, ее глаза резко распахнулись. нашла… ксюша нашла горе… еще пара секунд, эля услышала опасливый стук сердца в висках. и ещё один. — эля, ты тут? — д-да… — короче, там, где вы сказали с лёшей, в западном районе, на улице… блин, я уже вышла из дома, но я тебе, короче, скину попозже. — ксюша выдержала короткую паузу. — там она вышла где-то в семь вечера в тот день, когда вы и сказали. и до той точки, где вы её подобрали, она за всё то время спокойно бы успела дойти! эля, ты представляешь! мы ее нашли! это же так классно! эля словно оглохла. то ли радостные вопли ксюши её оглушили, то ли осознание того, что горе в скором времени может перестать быть белым пятном в жизни эли и скоро съедет отсюда. ее охватило волнение, которое заставило подрагивать кончики пальцев и перевернуться на спину. сознание почти сразу же помутилось и перед глазами встала белая пелена. — д-да… — тебе плохо что ли? — не, не… просто… я не хочу, чтобы ты искала её. — ксюша будто прекратила дышать. пауза длилась долгие десять секунд, чëтко отсчитанных элей. — как это? — эля уловила эти удивленные нотки в голосе сестры и невольно им улыбнулась. как ребенок, которому отказались покупать какую- дребедень. — просто… как бы сказать, — эля усмехнулась, — ей пофиг. где жить, как жить и с кем жить. — тишина на другом конце трубки не прекращалась, и эля продолжила. — представляешь, она живет у меня два уже как три месяца и вообще не печётся о наличии у себя каких-либо документов!.. я не знаю, что с ней делать и надо ли что-то делать вообще… можешь прекратить эти поиски. — эля… давай я позвоню тебе, когда ты будешь способна к нормальному диалогу, хорошо? эля хмыкнула. ксюша была права. всё, что несла эля, было сущим бредом. — хорошо. — давай, этот, вылечивайся от своей хандры, всё лето же пропустишь! ко мне хотя бы приедь, а то я соскучилась очень… — дай угадаю: тебе лёша рассказал. — в яблочко. ладно, сестрёнка, звони, как станет легче. а то я сама приеду и вытащу тебя из этого особняка в лес. — мне до него ближе, чем тебе. — я тебя в другой утащу. ладно, давай. ксюша сбросила. в воздухе осталась витать недосказанность и неуверенность. эля тяжело вдохнула. как же это всё… обнадёживало. лучше бы сестра этим всем не занималась, но нет, лёше же нужно свой нос засунуть везде. и куда можно, и куда нельзя. вот же поганец хренов. а эле теперь живи с тем, что горе, оказывается, и личность имеет, и паспорт, и прошлое, и родных, и что-то ещë кроме своего холодного взгляда… вот они узнают, кто она такая, и что потом? горе — в больничку, потому что она больше на скелет похожа, чем на человека, а элю — в участок, потому что незаконно удерживала у себя дома человека. зашибись… у эли по спине пробежался неприятный холодок. м-да, всё это она себе не так представляла… у эли в груди чувства пылают неистовым огнём. хочется стереть из памяти все эти ксюшины слова, без устали вертевшиеся в голове, выкинуть к чёртовой матери все эти дома и западные округа. горе они не нужны, эля знала это. эля словно задыхается. в горле — ком, будто не позволяющий открыться проходу в трахею и заполучить такой желанный кислород. вот как не кстати ксюша со всеми этими расследованиями… мысли о горе заполняют её черепную коробку. сколько она её уже не видела? неделю? две? глазами эля цепляется за свой силуэт в голове. какая она жалкая. ей сейчас не хватает этих дурацких сцен из фильмов вживую, где какой-нибудь персонаж-антагонист, противоречащий главному герою, говорит ему со спины на ухо горькую правду. ты никчёмный и жалкий. считаешь, что можешь всё, а на самом деле ничего не стоишь. играешь из себя доброго простачка, а сам неспособен ответственно относиться к жизни. тебя любят лишь из жалости. ты никому не нужен. эля ощущает на уголках глаз слёзы. её внутренний голос в очередной раз творит чудеса. ну всё. с эли уже хватит. она переступит свою гордость, возможно, впервые за всю осознанную жизнь. эля вскакивает, подходит к рабочему столу и вырывает первую попавшуюся бумажонку. чиркает на ней ручкой и выходит в коридор. сердце бешено бьëтся в груди. как же это раздражает. эля присаживается на корточки, сует под дверь записку и тут же уходит, чтобы не слышать шаги горе. тогда она встанет в ступор и вообще никуда не уйдёт. эля опять ложится на кровать. сердце потихоньку возвращается к привычному ритму. остаëтся лишь послевкусие пустоты. теперь она должна ждать.

***

«приходи» без ничего. без дополнительных фраз, без времени. без дат. без следа помады, запаха горько-сладких духов. одно слово. но горе смотрела на него долго. долго и безрезультатно. ей казалось, что в чём-то есть подвох. когда эля подложила бумажку? горе не знала. горе вывернула полку комода с бумажками. цифры, дни недели и один и тот же запах. тех идиотских горько-сладких духов. горе резко захотелось блевать. она бегала глазами по куче свернутых вчетверо бумажек и не находила ничего подобного. что сейчас происходит? эля раньше писала по-другому. ну да, они две с чем-то недели не виделись и за эти недели, видимо, эля никуда не уходила. что-то у эли, получается, случилось. она две недели избегала горе всеми возможными способами. она знала и молчала. а что она скажет эле? они друг другу не обязаны ничем. они не нужны друг другу, горе знала. горе убивает элю, заставляет ее тонуть с горе. или в горе, различий кареглазая не видела. что может сказать горе? ничего. ей насрать. горе затолкала ворох записок обратно, не церемонясь, сминая в руках бумажки. вышла в коридор и подошла к двери эли. горе дернула ручку и зашла. на кровати в полной тишине лежала эля и смотрела в потолок. она сначала даже не обратила на горе внимания. лишь спустя несколько секунд повернула голову и мягко улыбнулась. — полежи вместе со мной… — не своим голосом сказала она. горе сглотнула. горе медленно подошла к кровати, не разрывая зрительного контакта. горе впервые видела ее такой: безэмоциональной и бессмысленной. горе поставила на кровать одно колено. второе. легла на бок. их глаза были на одном уровне. эля тоже перевернулась на бок. они смотрели друг другу в глаза. что-то было в этом зрительном контакте. что-то. что — они ещë не знали. пока не знали. эля первая отвела взгляд, облизывая губы. горе следила за каждым ее движением, за каждой эмоцией. ей резко захотелось коснуться ее. коснуться, ощутить мягкость глянцевой кожи. эля смотрела вниз на свои ноги. им больше никто не нужен был. им всего хватало. горе почувствовала аромат духов. другой. более мягкий, цветочный. горе судорожно вдохнула. эля вернула взгляд на ее лицо. они смотрели на лица друг друга в абсолютной тишине. бегали глазами, не в силах сделать что-нибудь ещë. горе бегала от глаз к губам, линии челюсти, скулам, кончику носа, маленькой морщинке на лбу. эля была красивой, она не спорила. эта красота заставила подчиниться и её. — спустись пониже, пожалуйста. — эля взглядом стрельнула вниз, горе проморгалась. протолкнулась немного вниз, сбивая покрывало. эля придвинулась ближе. глаза горе смотрели прямо в грудь эле. но ни одной пошлой мысли в голове. эля аккуратно положила руку на голову горе, погладила. между ними сантиметров двадцать-тридцать, не больше. эля закусила губу. горе такая молчаливая и послушная, как можно обижаться на нее? теперь эля не понимала. она притянула девушку к себе, носом утыкая в грудь. горе задержала дыхание. руки, расположенные вдоль тела, сжали одежду. было что-то здесь и сейчас, точно было. просто они еще не разглядели. эля продолжила гладить горе по голове. она ощутила жаркий выдох в грудь и улыбнулась. с ее ракурса нос горе смешно торчал пяточком. горе дышала ей полностью и без остатка. дышала за эти две с чем-то недели отсутствия эли. горе не поднимала глаза, смотрела прямо в черноту футболки. в горле отчего-то пересохло. эля несильно сжимала волосы горе, думая о них. тёмно-коричневые пряди было приятно перебирать. может там всë сложно, но да ладно, пусть. а кому сейчас легко? всë-таки волосы отросли. уже не каре, а по лопатки. может подстричь? горе неожиданно подняла руки и стала прижимать к себе за талию. эля даже приподнялась, чтобы горе просунула руку между ней и кроватью. мурашки побежали по телам обеих. сделав дело, горе умиротворенно закрыла глаза.

***

всë было словно как всегда. они снова ели вместе, снова сидели вместе вечерами. только эля сама лично приходила к ней и звала к себе. всю эту бумажную эпопею они бросили. горе стала чаще улыбаться. особенно, когда глазами она встречалась с элиными. это ощущалось как минимум странно, как максимум — никак. эля очень много о себе рассказывала. — когда мама с папой разводились… я так боялась… я думала, что маму больше никогда не увижу и специально убегала из дома, но, как ты понимаешь, дальше участка я убежать не могла да и проголодаться недолго… папа давал мне так беситься тогда, а теперь я никуда дальше дома не хочу… эля сидела на стуле, а горе лежала в ее кровати и смотрела на нее. она смотрела всë теми же мертвыми глазами, но слушала и внимала эле, воспроизводя в голове эти истории. а глупышка-эля этого не знала. — знаешь, я даже уехать с тобой на юг хотела месяц назад… даже сестра тебя в реестрах всяких искала… — эля рассматривала свои пальцы, — в пропавших без вести, в розыске, — она посмотрела на реакцию горе — ничего нового, — и нигде тебя нет, представляешь! ни в живых, ни в мертвых, будто тебя вообще не существует… горе смотрела все с тем же безразличием. эля замолчала. унижаться она перед ней не собирается. уже наунижалась, хватит. пустые диалоги вести нет смысла. абсолютно ничего нового, как это понимать? и ни с места они не сдвигаются в своих взаимоотношениях. и вообще, взаимные ли они… эля не знала, но понимала, что теплится у горе где-то в груди. как минимум, когда эля целует ее в губы. горе в такие моменты тает и не собирается ни во что презентабельное совсем-совсем. но ничего. эля еще повоюет.

***

эля ворвалась в комнату неожиданно, когда горе пялила в телевизор. — пойдëм, я тебя подстригу. у горе волосы отросли почти по лопатки. изначально они — к чему хочет вернуться эля, — были по плечи. горе молча отключила телевизор и встала. ей волосы не мешают, но, если эля хочет — ладно, так уж и быть. горе не против. — м-м-м! — радостно взвизгнула эля и понеслась к себе в комнату. горе пошла за ней. в ванной ее уже ждал стул. горе покорно села на него лицом к зеркалу. эля накинула на нее фартук. горе видела в зеркале, как эля бережно держит в руках ее пряди волос, расчесывая. как касается ее плеч, словно нечаянно. как будто в куклы играет. а горе сидит покорно, ручки на коленочках, голова строго прямо, взгляд параллельно полу. всë тютя в тютю. эля пшикает на волосы водой, еще долго гладит. горе смотрит на это и молчит. — я тебе также карешку сделаю, — говорит она свои планы, беря в руки ножницы. — вот так, — эля показывает пальцами, докуда будет резать и приступает к работе. она общую длину обрезает быстро, но с концами колупается долго, хотя они идеальны. чертова перфекционистка. а горе молчит. молчит, сука, и слушается. лишь шмыгает чуток носом, хочет чихнуть, а сдерживается. самая настоящая кукла. самая-самая. эля ещë долго смотрит со стороны. у горе она не спрашивает мнения: знает, что пофиг. — вроде ровно… — она слегка наклоняется перед лицом горе, смотря на волосы. потом смотрит в глаза. между ними примерно метр, который эля сокращает крайне быстро, оставляя на губах горе поцелуй. она улыбается, отходя. горе смотрит полураскрытыми глазами. нравится ей это, ебать как нравится.

***

эля попросилась сегодня спать с горе в ее комнате. а сейчас стоит на балконе. мысли в голове путаные слишком. эля хочет что-то чувствовать к горе, быть с ней, но хочет ли этого горе? надо ли это им. у эли, там, внутри, была борьба и было непонятно, что она получит в награду. за проигрыш — ничего или пустоту в сердце, а за победу? и что победа? она не знала. и знать уже не хотела. будь что будет. эля простила ей все тупые фразы, бессмысленные глаза и холодное отношение. всë, абсолютно всë. но в груди тлело сраное чувство обиды. эля не до конца избавилась от него. от этого было паршиво. горе спала в комнате сладким сном, не зная, как эля мучается здесь. она лишь закатила глаза, продолжая, подперев голову рукой, смотреть на лес. солнце вставало намного позже, нежели месяц назад. вокруг было темно, но эля продолжала смотреть. плевать куда, лишь бы смотреть. эля перевела взгляд на комнату балкона. на подоконнике лежали пачка сигарет и зажигалка. мысли в голове у эли доперли до всего сразу. эля достала сигаретку, покрутила в руках. вставила в рот. она видела это сотни раз от друзей, в фильмах. эля прикрыла глаза. стоит ли оно того? эля поджигает сверточек, опасливо смотрит на тлеющий конец, вдыхая удушливый дым. легкие жжет, но эля держится пару секунд. ужасно сильно кашляет. неприятно жарко в трахее и во рту вкус непонятно чего. эля набирает слюны, плюëтся. пальцы всë также сжимают сигаретку. — параша… — констатирует эля, смотря на тлеющую сигарету. тушит ее в пустую пепельницу. от горе давненько не воняло этой дрянью. эля смотрит в лес, будто кто-то мог видеть ее геройство. но там никого. и даже если камера поймала ее здесь, папе никто ничего говорить не будет. бессмысленно. эля шмыгает носом. хочется куда-нибудь с горе. можно даже и не на юг. просто куда-нибудь. лишь бы не в этих четырёх стенах. эле восемнадцать есть, права тоже имеются. может реально рвануть куда-нибудь? телефон показывает почти два часа ночи. эля хмыкает. да, поздно. а что она может поделать. сердце рвалось куда-то, лишь бы подальше отсюда. но одна эля никуда. только с горе. эля тяжело вздыхает, окончательно взвешивая все «за» и «против». но был ли смысл их взвешивать, если мыслями эля уже одной ногой была в своей машине?

***

горе открыла глаза, когда почувствовала, как по ногам пробежался холодок. дверь на балкон была распахнута, в комнату шла прохлада. горе завернулась в одеяло. с балкона зашла эля. горе удивлëнно уставилась на неё, но тут же вспомнила, как она здесь оказалась. — горе, поехали. — эля подошла к краю кровати, мучимая сотнями мыслей в голове. она стала дергать край своей футболки. увидев, что горе повернулась, чтобы глянуть на время, эля сказала: — молчи, не говори, у тебя это охуенно получается. просто куда-нибудь поехали, пожалуйста, — эля помолчала, смотря в пол. — вставай, одевайся. горе молча обернулась на неё. молчать так молчать, эля правильно сказала — это у нее охуенно получается. горе еще немного поëжилась под под пристальным взглядом эли и встала. только после этого эля вышла из комнаты. потянуло сигаретами. время было два ночи.

***

в машине пищало из колонок, когда горе села в неё. черненькая, чистенькая снаружи, внутри — бледно-персикого цвета чехлы, навороченная до безобразия какими-то панелями и сенсорами. — тебе не холодно? — эля секундно посмотрела на неё, что-то тыкая на панельке. — нет. ехали молча. эля за рулëм выглядела не очень расслабленной, хотя пыталась сделать такой вид. но горе видела всë, до мельчайших деталей в ее виде, поведении. это бесило и радовало одновременно. горе не было интересно, куда они ехали и что там они будут делать, главное, что куда-то и они. именно они. горе неловко смотрела на дорогу. «а когда эля успела получить права?» — мелькнуло в голове и горе задумалась. эля подпевала колонке на ломаном английском. вокруг были высоченные деревья, так и норовившие упасть и преградить собой дорогу. но они держались молодцом; зелëные и яркие листья на них шуршали, будто хотели предупредить о чём-то, но в машине их слышно не было. фонарей вокруг не было, лишь изредка встречные машины резали фарами по глазам, заставляя жмуриться. эля в голове держала ком мыслей: последний разговор с ксюшей, разговор с отцом, обрывочно какие-то фразы лëши, глаза горе, когда она молила о большем, ее молчание и послушание. и все эти мысли давили на мозг. эля устала это всë держать в голове, ей жизненно необходимо развеяться. а без горе, без своей персональной игрушки метр шестьдесят ростом с большими карими глазами, не могла никуда ехать. хотелось показать ей что-то бóльшее, всë же пробить на эмоции, отодрать вечную маску безразличия. а как отодрать ее, если она и есть человек? если эта маска и есть чувства, мысли и жизнь человека? эля не знала. но хотела понять и узнать, почувствовать горе ближе, чем она сейчас чувствовала. эля изредка поглядывала на горе и изменение выражения ее лица. то более хмурое, то расслабленное, то настроженное: палитра эмоций увеличивалась с каждым днём! эле это слишком нравилось. она была готова ещë тогда навечно остаться в кровати с обнаженной горе, согревая ее теплом своего тела. хотелось повторить это. образы в голове всплывали, тело напрягалось, руки сжимали руль крепче. горе не спрашивала, куда они едут и как долго им ехать, хотя ехали уже немало времени. до пункта назначения оставалось ещë пара десятков километров, эля гнала под сто двадцать по неосвещенной холодной улице. только луна где-то вдали светила им теплым желтым цветом, завораживая горе своей переливчатостью.

***

эля свернула в какой-то посëлок, — горе не читала знаки на дороге, — сбавила скорость. по краям дороги стояли деревья, за ними — километр поля с редкими кустиками, а дальше — опять лес. светили холодным светом фонари. эля свернула влево перед тем, как начались пятиэтажки с кое-где горящими окошечками. давно их не видела горе, уже забыла, как они и выглядят. дальше — несколько километров по самому обыкновенному русскому бездорожью. опять без фонарей. мрачные русские пейзажи навевали на горе грустные мысли. она чувствовала эту грусть, ей было не безразлично. сердце билось в груди, горе замерла: она реально чувствует. пробрался страх, внутри всë всколыхнулось, горе задышала чаще, почувствовала нежный аромат, раскрыла глаза шире. она вжалась в кресло. страх окутывал, заставлял кусать губы и трястись. давно она не чувствовала, очень давно. волнение накатило, воздух обжигал лёгкие. треснула маска, треснуло ее безразличие. правда, треснуло оно ещë давно. еще тогда, когда горе и подумать об этом не могла. когда она впервые увидела лицо эли? когда без чувств упала перед ее дверью? когда обедала с ней? когда эля прижала ее к стене в ду́ше? сегодня вечером? неважно. неважно, неважно, и ещë раз неважно. важно было, что она треснула и чувства, такие далëкие и забытые полезли наружу. эля всего этого не видела, она подпевала в этот момент колонке.

open up the door,

can you open up the door?

I know you said before

you can't cope with any more

you told me it was war,

said you'd show me what's in store

I hope it's not for sure,

can you open up the door?

***

как только эля заглушила машину, горе первая из нее выскочила, словно ошпаренная. эля удивилась. горе отправилась вниз, прямо к спуску на речку. — эй, ты здесь раньше была что ли? — горе шла дальше, не оборачиваясь. — ты что-то вспомнила? горе шла дальше. она ее не услышала? но обе, как только увидели реку, остановились. невысокая желтая луна отражалась в коротких волнах, на другом берегу — редкие огни, но света хватало, чтобы видеть всё вокруг. безоблачное небо, шум воды и ни души вокруг. отвезти ее на речку, где они раньше гуляли втроëм с родителями, было не такой уж и плохой идеей. горе вдохнула легкими до конца, задержала внутри пьянящий запах реки, медленно и размеренно выдохнула. когда в последний раз она была в подобных метах? горе пошла по песку и встала перед самой водой так, чтобы волны не касались её тряпичных кроссовок. эля подошла и встала рядом. — я понимаю, что тебе насрать, но мы сюда раньше приезжали с мамой и папой, когда мне было семь-восемь лет, и гуляли вечерами. и, чтоб ты знала, для меня это очень значимое место. я лёшу часто просила отвезти меня сюда, чтобы тут отдохнуть и набраться сил. здесь энергетика такая… сильная. и я сюда притащила тебя, чтобы ты тоже попыталась это ощутить. если бы эля знала, что горе не насрать. и она это ощущает. ощущает эту силу, чувствует семейную энергию. если бы эля знала, что в уголках глаз горе собираются слёзы. настоящие слёзы… — тебе не холодно? — эля положила руку горе на плечо. по телу пробежались мурашки. горе стояла в одной черной безразмерной футболке. эля стояла в теплой толстовке. — не… мне… прохладно… — сказала она заторможенно. — если что, я могу принести кофту, я взяла с собой. — не, не надо… эля хотела спросить «что случилось?», но поняла, что там нечему случаться. но поведение горе было другим, это было отчетливо видно. может, и впрямь почувствовала?.. горе задыхалась. задыхалась, ощущая холод от воды, липкое волнение внутри. она щурилась и шмыгала носом, стеклянными глазами глядя на мерцающие огни с другого берега. эля смотрела на ее лицо, видя в уголке глаза слезу и красный носик. она подумала, что это из-за ветра и прохлады. — не, всё-таки я схожу тебе за кофтой, а то ты тут сейчас закоченеешь. — эля пошла к машине, бубня под нос: — и так иммунитет слабый, тут ещё застудится…

saw your seat at the counter

when I looked away

saw you turn around,

but it wasn't your face

плечу резко стало холодно. горе продолжила смотреть. забытые, словно новые, ощущения просыпались в ней. горе ощутила привязанность так сильно впервые за всё время пребывания вместе с элей. это было странно и глупо. «новое» ощущение сковывало, забирало все жизненные силы. его непонятливость душила. горе опять задыхалась. по щеке покатилась слеза. горе услышала приближающиеся шаги эли.

said, «I need to be alone now,

I'm takin' a break»

how come when I rеturned,

you were gonе away?

горе побежала по краю берега. она знала, что не сможет убежать от эли, да и это было незачем, но она побежала. побежала от себя и чувств. перед ней мелькали луна, блики на воде, деревья на другом берегу. она бежала по сырому песку, наступая на воду, не понимая смысла данного действия. — горе, ты куда?! — эля сначала улыбалась, смотря, как горе удирает, но вдруг ей стало не до смеха. она рванула за ней, бросив кофту на песок. — эй, горе!

I don't,

I don't know

why I called

вдруг горе попытается утопиться? но она бежит не в воду, бежит по берегу. хочет убежать от эли? но у нее нет абсолютно ничего, ничегошеньки. у нее есть лишь эля и её игры. лишь эля и ее тело. лишь эля и мерцающие голубые глаза. лишь эля и ее губы. на шее. на ключицах. на руках. на животе. ее руки везде. абсолютно. ее мысли, мысли эли, наполнившие горе до краев.

I don't know you at all

I don't know you

горе запыхается, ее тело к такому не подготовлено, эля ее выматывает, не бежит быстро, бежит в ее темпе. она знает, что горе долго не выдержит. глупая затея. горе надеялась, что выбьет из себя эту дурь, но она лишь усугубила положение. она не вытирала слёзы и чувствовала соль на губах. чувствовала себя живой.

not at all

она также бегала с кем-то. с подругой? с сестрой? с парнем? она не помнила. она не оборачивалась назад, она знала, что эля близко. ее шаги эхом отдавались среди шума в голове горе. кроссовки насквозь промокли, телу было тепло. бег разогнал в ней кровь. голова заболела от слёз и мыслей, горе почти падала. горе не знает себя, не знает, почему она осталась на той дороге. угораздило же остаться именно там, чтоб эта идиотка ее подобрала. горе не нужно было спасать, она свободно тонула в себе и своём безчувствии, её нельзя было спасать. она тянула элю с собой на самое дно того самого озера, что было в ее голове, когда она засыпала, думая что в последний раз, когда валялась в обмороке под дверью эли. ее надо было там оставить. зачем она здесь? горе тормозит, эля сбивает ее с ног.

I don't,

I don't know

why I called

горе бьётся боком о песок, в голове удар отражается резкой болью и расплывчатостью. какие-то воспоминания. она тоже от кого-то убегала. словно давным-давно. на самом деле всего год назад. эля переворачивает ее на спину садится на колени так, чтоб тело горе было меж ее ног и хватает горе за футболку тянет вверх. — почему ты такая?! — она кричит громко, разрезая белый шум в голове горе, — почему?! за что мне это! я хотела тебе помочь, спасла от смерти, а чем ты мне платишь?! чем, блять?! почему ты такая?!

I don't know you

at all

горе мешком висит в ее руках, эле на секунду показалось, что она умерла. она моргнула. опухшими и широко раскрытыми глазами. эля увидела в ее глазах боль.

I don't know you

— горе… почему?.. — и слова застряли в глотке. эля увидела ее такой, какой хотела: чувствующей, болезненной и беззащитной. теперь получила всё, что хотела? всё? и что теперь?

всё? конец?

I was waitin'

in the garden

contemplatin',

beg your pardon

but there's a part of me

that recognizes you

— горе… — эля заплакала. она отпустила футболку горе, откинула голову вверх, взвыла громко. ни один зигмунд фрейд об этом не писал, ни один человек не мог это прочувствовать. каково привести в чувства бесчувственного человека, желавшего умереть? каково взрастить такую привязанность? каково?

do you feel it too?

каково прочувствовать, ощутить всё это? зачем? почему? эля потеряла эти вопросы давно. она играла с горе как хотела, вертела ей и так, и сяк, лишь бы заглушить пустоту внутри себя. к чему она в итоге пришла? ее кукла лежала перед ней, она держалась за неё, как за единственное, что было в её жизни. игрушка. эля думала, что выросла из кукол, выросла из детства, но оно в ней осталось. горе полностью покрывала её потребности в ухаживании за кем-либо. горе покрывала все ее хотелки во всех планах. кто еще что кому должен. эля обтерла слезы, схватила лицо горе. всё в песке, с большими глазами, полными слёз. эля терла большими пальцами ее слёзы, хныкая. кто они друг другу? не подружки, не сестры, не партнеры, не коллеги, не подчинитель с подчиненным. кто они?

when you told me it was serious

were you serious?

they told me they were only curious

now it's serious.

горе смотрела на нее, на её слёзы и опустошенные голубые глаза. эля вкачала в неё дух, жизнь, заставила чувствовать. что именно? привязанность? нет, не это. радость? от радости так не плачут. грусть? при грусти не хотят вжиматься в тело того, кто делала больно. боль? голова уже прошла, да и не было больно. любовь?.. нет. горе не знала. но она знала, что чувствует. что-то чувствует. только их глаза и неопределённая осознанность. эля могла бы поцеловать горе, но она не хотела. губы сейчас горели не для этого. они обе задыхались этим. но они не влюбились. любовь меняет к лучшему. к чему они обе пришли? не к лучшему определённо. это не любовь, не страсть.

it's something I don't know

I've never paid

this much attention to you,

I know

что это?