V означает Вендетта

      Совсем уж скоро зори раскочегарились. Из алого поднебесья теперь на сад смотрело голубое полотно с мимо проплывающими застиранными пятнами. Суховей неловко ласкал кожу столпов – девственным поцелуем перед безвозвратным прощанием. И пахло даже чем-то тревожным.       Первым рассек напряженную тишину Санеми, в поклоне выскользнувший на дорожку перед главой, и ровно в это время Шинобу, не поднимая взгляда, озвучила, словно палач: — Достопочтенный глава, вам знакомо хаори с узором месяцев и пыльной дымкой кратеров по подолу?       Тенген вытянул шею, с прищуром повернувшись к сослуживице. — О ком идет речь, Кочо?       Она немного наклоняется вперед, прикрыв глаза, в то время Гию ненароком уводит к ней свой взгляд, будто предвещая каждое слово, которое она опрокинет. — Под покровом рассвета на горе Натагумо мы с Томиокой-саном наткнулись на мечницу. Никто, случаем, не вызывал подкрепление, не поставив в известность главу?          Убуяшики продолжал стоять, бесцветным взглядом вгрызаясь в горизонт. Но что-то в его движениях сменилось. Даже дышать он стал особенно – медленно, точно память, все это время блеклым пятном хранящая в себе потерянный осколок, начала возвращаться.       Только Санеми раздраженно цыкнул, искоса взглянув на Шинобу. — О чем ты? — сквозь зубы спрашивает он. — Хочешь сказать, мы действуем без разрешения главы, я верно тебя услышал?          Все терпеливо ждали ее ответ, отогреваясь солнечными лучами, потому что разговор брал штурмом нутро, холодом отзываясь в ладонях. — Что вы, Шинадзугава-сан, — мягко протягивает Кочо, прикрыв веки от улыбки, — это всего-навсего предположение.       В ответ он сверлит ее безумным взглядом. Таким, по которому ясно, что ее предположения были далеки от истины. — Я застал ее раньше – рядом со старой луной, — отзывается Гию, что для него было непривычным, — она отразила его удар своей катаной. — Твой голос слишком шероховатый, Томиока, — пальцем указывает на него Обанай, щурясь, — что ты видел на самом деле?        Взор его не сходит с террасы. — Если верить той луне, то она – одна из демонов.       Шинобу хмурится. Ее догадки сошли с его языка, а, значит, ей не могло показаться. — Разве не она перебила там все паучье семейство? — вопросил Тенген, сведя на переносице брови. — Демоны бросают друг другу вызов, чтобы сместить, — осведомляет других Ренгоку, сжав пальцы рук в кулаки на коленях. — В таком случае, она могла избавляться от конкурентов. — Заключает Узуй, разведя руками. — На ней была форма, — вторит Шинобу, — наша форма мужского кроя.       Все смолкли – взгляд сошел вместе с недосказанными фразами, а мгновение тишины спустилось вместе с шипящим ветром, поднявшийся спустя время. Легкий звон колокольчиков тревожил слух – любой звук сейчас был отражением страха и это было по-своему отвратительно в осознании.       С края хлопнули ворота и сокрытель, запыхавшийся от увиденного, падает перед столпами на колени. — У-уважаемые столпы!.. достопочтенный господин!.. она.. та, о ком вы говорили, стоит прямо у ворот особняка… и просит аудиенции с вами!       Шинобу оборачивается в сторону, куда всего мгновение назад проводили Танджиро и Нэзуко. Легкое дрожание пальцев, но она не позволила выбиться еще большему волнению, положив ладонь на рукоять катаны. Ее гарда деликатно поблескивает на солнце, взывая к расправе. И остальные будто бы последовали ее примеру.       С губ Шинобу срывается сдавленный голос: — Она… пришла сама?       Обанай резко поднимается, змея шипит, ощутив демонический оттенок в воздухе. И, кажется, будто все вокруг позабыли, что твари, подобные ей, не способны ходить под солнцем.       Взгляд Игуро направлен ровно в ворота. Рука наготове. — Как она вообще нашла сюда дорогу? — шипит себе под нос он.       Мицури прижимает руку к груди, взволнованно выглядывая из-за Гемея, насторожившийся каждым мускулом тела. — Если сокрытель пришел на своих ногах, значит, она явилась сюда не с плохими намерениями.       Слова Канроджи походили на деревянную занозу – нарывает, если не вытащить – оттого и Ренгоку, не сводя с горизонта взгляда, сказал: — Твои слова не лишены смысла, Мицури, но не каждому известно о нашем штабе и его расположении!       Ее пунцовые губы горестно поджимаются, взгляд ныряет в припыленную камнями дорожку, а пальцы невесомо притрагиваются к гарде.       Решающее слово было только за Убуяшики, потому никто не сдвинулся с места, даже Санеми, удивительно присмиревший после самосуда над младшей Камадо.       Тогда Кагая сказал: — Проведите ее.       Сокрытель дрогнул, оторвал от земли лицо, и, резко перебирая ногами, двинулся к воротам.       Двери не скрипят. Шагов не слышно. Даже какуши не понял, вошла ли она уже, в полупоклоне замерев у петлей. Но она входит.       Высокая. Хаори темное, неровно переливается, как ночной кратер под пеплом. Мужская форма подпоясана небрежно, точно по размеру ей была только длина. Волосы – темные, укрывают ровную спину и только пара прядей проткнута шпилькой – грубой, не такой, какие предпочитали носить женщины. Веки же опущены, будто сон одет на лицо.       Она идет прямо, не спотыкаясь, словно все видит, хотя упорно не показывает даже тень радужки. Сначала тишина неестественно давит, потом ее присутствие становится явным, как холодная тень.       Шинобу чуть подалась назад – непроизвольно. Обанаи прищуривается и в этот взгляде видно все его естество презрения: эта тварь не из людей. Санеми сжимает рукоять меча еще напористей, давно удерживая концентрацию. Мицури замирает и лишь краем глаза позволяет себе оглядеть ту, что явилась сюда без официального запроса. Муичиро не моргает, будто вспоминает забытое. Гию – неподвижен, но его рука уже у меча.       Только Кагая не меняется в лице, будто запах, исходящий от неизвестной, давно был ему знаком.       Мечница останавливается перед ним ровно в трех шагах. И оставляет неглубокий, но настолько плавный и долгий поклон, будто когда-то они кланялись так друг другу и не раз. Голос ее звучит низко, мягко, эфемерно – совсем не принадлежит той, кто только вступила в их ряды: — Прошло слишком много лет, господин Убуяшики. Нижайше прощу прощения от вырезанного клана Фудзивара.       В этот миг Кагая – единственный, кто не меняется в лице. Он лишь тихо улыбается – не от удивления, а как будто ждал. Шинобу сжимает гарду, сердце сбивается с ритма. Обанай медленно теряет способность дышать. И только одно становится ясно всем: эта мечница не чужая. Она – из эпохи, о которой здесь никто не должен был помнить.       Тишина обрушилась влажным снегом на их макушки, в одночасье тая, водой закатываясь под воротник формы. Она все еще стоит в полупоклоне, трепетно сложив перед собой руки – будто чтила его не годы, а века, из раза в раз возводя в себе это мгновение.       Мягкий, тягучий голос Кагая залился в уши медом – будто приветствовал долгожданную гостью: — Я рад, что ты все же нашла путь обратно, Аюми, пускай и минуло полвека.       Санеми поднимается на ноги, готовясь приставить к ее шее лезвие, но шипение Обаная заставляет его замереть на месте, так и продолжив смотреть в спину той, от кого несло демоническим ароматом. Игуро же не сводит взгляда с ее закрытых глаз – змея на плече напряглась, прижимая голову к его ключице, но шипеть не смела, только внимала, улавливая дыхание хозяина.       От нее не веяло опасностью. И выглядела она как человек из плоти и крови – прикоснешься к виднеющимся кистям рук, а те отогреют в лютый мороз подобно материнской ласке. Но внешность бывает обманчива.       Демоны искусны в превращении, и ее вытанцовывающая поступь гордой птицы, слепо следующей впереди стаи, не внушала никакого восхищения. Истребители этой эпохи, столкнувшиеся с перехлестом других культур, видели слишком много, потому ее человечность – прикрытие, дающее выхаживать под солнцем.       Только даже сам Музан лишен этой роскоши – и будто каждый прозрел, в ужасе оценивая ее спину.       Аюми уже разогнулась, но ресницы продолжали оставаться в покое даже с поворотом головы, хранившее в себе почтение – она смотрела на столпов, пускай они не были уверены в этом наверняка.       Негромкий голос вновь сорвался с губ, но в нем не было окраски, только лишь отстраненность: — Благодарю за терпение… и за то, что не казнили меня, прежде чем выслушать.       Санеми готовился ответить, но Шинобу прервала его, прилежно сложив на коленях руки: — Терпение? Смею предположить, что вы даже не в реестре нашего поколения истребителей. Так, кем вы являетесь, раз уж называете нашего господина по имени?       Аюми поднимает подбородок, будто пытается разглядеть лицо Кочо под пышным покровом ресниц. Кисти ее рук давно спрятались в рукавах хаори, выражая худую приветливость, а голова упала набок, позволив нескольким прядям выскользнуть из шпильки. — Та, кто когда-то дала клятву его предкам. И та, кто не сумела сдержать ее, пав в бою.       Гию едва дрогнул. Он слышал ее голос в лесу – мягкий, но не живой, такой, которым говорят люди, претерпевшие большое горе.       Обанай в ответ хмурится, глаза леденеют, а змея враждебно извивается: — Предков, значит? Ты хочешь сказать, что тебе больше ста лет? Тогда почему ты еще не сгнила, старуха?       Аюми на это даже не оборачивается. Не пытается нащупать его силуэт среди столпов. Сохраняет прежний вид, не поправив даже наклон головы. — Потому что умерла не я. А весь мой отряд.       В голосе не было даже дрожи. Сухая констатация. Точный ответ без примеси увиливаний. Изложение – отчет о проделанной миссии – ее же, к сожалению, оказалась провальной. Все это только пугало.       Мицури прижимает к груди ладони, сведя на переносице брови. — Вы были истребительницей? Кто ваш наставник?       Ее лицо поворачивается к ней. Аюми двигалась на ощупь, но с точностью ястреба, зная расположение каждого. А ведь глаза ее плотно сомкнуты, ресницы щекочут кожу и даже проступили морщинки, когда-то прятавшиеся за натянутым веком. — Он давно мертв. Его имя кануло вместе с дыханием, что я использовала.       Муичиро всматривается пристальнее. Слова, застрявшие в его памяти, отзвенели неслышно. И что-то знакомое ударилось о грудь, пытаясь приоткрыть густую завесу перед сердцем.       Впервые за все время слышится шелест кимоно Кагая, скользнувшее в сторону. Дочери помогли ему обогнуть гостью, замерев рядом с ней – оба высокие. Несмотря на высокие гэта, обутые на Аюми, даже так она могла быть выше Мицури – оттого вопросы о демонической крови только назревали, ведь доподлинно неизвестно, ее ли это облик вовсе. — Ты пришла не за убежищем. С какой целью ты вернулась?       Гию заметил, как веки ее дрогнули. Будто самое ее присутствие – предначертанное событие, согласованное дальними предками. — Моя цель остается неизменной – я здесь, чтобы убить Музана.       Она сказала это так, будто уже пыталась, но потерпела крах, или эта попытка стоила ей чего-то больше, чем просто жизни – полвека темноты, половина времени под небом цвета вороньего пера.       Томиока продолжает изучать ее и замечает, как что-то в рукавах ее отозвалось дрожью – скрытые от их глаз пальцы, резонирующие на имя Музана – дурной знак тревоги, поселившейся в ее сердце.       Неслышно шагнув вперед, Обанай замер на одной линии с остальными. — Ты не человек. Даже слепой это поймет. И у меня, как и у остальных, есть несколько вопросов: как ты не горишь на солнце и не являешься ли ты его слугой?       Слова его звучат хлестко – удар по противнику с применением техники. И если бы лезвие соприкоснулось с ее кожей, оно обвилось вокруг ее фигуры, чтобы запечатлеть каждый мускул, затвердевший от противостояния. Но это всего лишь слова – колкие и правдивые.       И вдруг воздух вокруг будто остыл. Аюми едва приподнимает уголок губ – не улыбка, а тень. — Если бы я служила ему, я бы не пришла сюда по собственной воле.       В этот момент даже Химеджима перестает перебирать четки. Утверждение настолько пустое, что эхо разбивается о закаленную сталь, утопая в небе. — Ты можешь рассказывать сколько угодно эти бравые баллады, но я тебе не верю. — Заключает Узуй, вынимая клинки из ножен. — Даже солнце тебя не берет, значит, Музан должен знать, кого отправляет к нам – бывшую мечницу, владеющая дыханием, которая бездарно пала, слезно прося его крови – твой наставник, должно быть, совершил сэппуку, а не скончался по прошествии долгих лет, демоница. — Сама твоя природа сеет сомнения, — согласно подхватывает Ренгоку, кивнув, — и раз ты пришла, то готова принять свою судьбу, высеченная клинком во благо жизни людей! — Это милость, дитя, — говорит Гемей, — пасть от рук тех, кто сражается со злом.       Первым, кто не сдержался, оказался Санеми – его клинок выскользнул, как продолжение собственной длани, нацелившись на ее лицо. Лезвие резануло кожу. Алая нить крови выскользнула всего на мгновение – поиграла на свету рубиновым багрянцем, канув вглубь клеток, как только регенерация затянула порез.       Демон. Демон под солнцем.       Осознание сделалось импульсом и звуки клинков, высунутых из ножен, стали наигрывать собственную симфонию в саду вместо тошных цикад, пока Кагая не поднял ладонь и всем пришлось замереть. — Говори. Сейчас же. Расскажи все – от начала и до конца. Если соврешь – твоя голова покатится к выходу раньше, чем ты успеешь вскрикнуть. — Сквозь зубы цедит Санеми, не сводя с нее взгляда.       Аюми, с тем самым выражением лица, с которым она прошла во двор, кивнула, так и не приподняв веки. — Мой отряд был маленький... — тихо начала она. — И среди него были дети ветра и рока – те, кто верил, что дыхание можно превратить в щит для людей. Мы сражались, пока не пришел он.       Шелест листьев сдерживал печаль ее голоса. Шероховатость сгладилась, оставив только лишь льющиеся с языка воспоминания о том дне, который стал для них всех последним в истории. — Он пришел в ночи. Некто донес ему об отряде юнцов под моим началом. И отряд пал, один за другим. Я пыталась остановить их. Я пыталась… — голос у нее не дрогнул, но пальцы отчаянно не выглядывали из-за плотной ткани хаори – иначе каждый прощупает первобытный страх, который ей не удалось одолеть в тот день. — Во время приема он обратил меня – его палец прошел череп насквозь, не позволив завершить оборот.       Стало тяжелее дышать. И стоило кому-то выдохнуть, как эта волна дотронулась до другого столпа вместо ветра. — Ты говоришь, что он сделал тебя демоном? — тихо, почти беззвучно спросил Гию, будто до конца не верящий во все происходящее. — Да, — согласно кивнула она, констатируя вновь: — Я – демон.       Последнее слово ударило словно взрыв. В одно мгновение из глаз многих столпов выплеснулись те эмоции, для которых не было имен: ужас, предательство, недоверие и первобытный страх. Шинобу стиснула зубы, словно укусила себя, чтобы не выдать эмоцию. Мицури прикрыла рот ладонью; у Муичиро исчезло выражение с лица, как будто он увидел вещь, которую нельзя увидеть.       Обанай протянул в остром шипении: — Демон? Ты вбиваешь в нас нож и говоришь это с такой простотой? Почему ты не горишь?       Аюми опустила лицо, и в тенях век мелькнула легкая линия – не радужка, а только ее ободок – темный, как зияющая пустота в ночи. — Потому что дыхание сохраняет меня. — Ответила она тихо. — Моя техника – это не только разрезы. Это структура. Я дышала и тренировала каждую клетку, направляла дыхание по венам, вплетала его в кровь. Это была моя вера и моя же пытка. Полвека я выдыхала тишину под землей, учила плоть не пылать, тренировала тьму кожи и свет роговицы. Я дышала, пока солнце не стало для меня не смертью, а испытанием, которое я смогу пройти. — Каждое ее слово было напитано твердостью, имело вес и испещряло словно сталь. — Именно по этой причине я здесь.       Ее слова звучали как приговор. В саду потянуло холодом: идея о том, что кто-то мог использовать древнее дыхание, чтобы обмануть природный закон, казалась невозможной и – одновременно – правдоподобной.       Шинобу, чья маска научного интереса редко скрывает эмоции, вдруг проронила одно ледяное, но ровное замечание: — Если это так – то ты несешь не только силу, но и особую опасность. Дыхание, внедренное в плоть… может изменить чужую реакцию на солнце, на огонь, на свет. — Именно, — согласилась Аюми. — Он хотел сделать из меня инструмент. Я стала инструментом, но с другим назначением. Я дышала, чтобы однажды выйти на солнце и сделать то, что не сможет сделать никто другой. Моя кровавая месть – не просто убийство. Это ответ за тех, кто не смог встать.       Санеми рванул вперед, лицо его исказилось ненавистью. Его голос трещал: — Ты хочешь, чтобы мы поверили, что демон хочет убить Музана? Ты смеешься! Ты – его порождение! — Я – порождение его рук, — спокойно отозвалась Аюми, — но порождению разрешено иметь волю. Я не его повтор. Я – свидетель того, что он делает. И я пришла, чтобы уничтожить того, кто лишил меня того, кого я любила.       Кагая посмотрел на каждого из столпов бесцветным взором, зная, где находился каждый из его драгоценных детей. Он видел лезвие выбора: принять в свои стены существо, которое не сгорает, но клянется их врагу смертью; или отвратить лицо и отправить его в тень, где оно станет угрозой. — Мы также вольны слушать, — сказал он неизменно мягко. — а уже дальше – принять выбор.       Аюми поклонилась чуть ниже, и в этом поклоне таилась не покорность, а уверенность в неизбежности. Ее слова были почти шепотом, но ими заполнился весь сад: — Я дышала полвека. Я вышла на солнце не ради жалости. Я вышла ради завершения. Когда придет час – я сама решу, кем быть. Сейчас я говорю: дайте мне шанс доказать – и я докажу.       И в тот момент, между страхом и надеждой, столпы почувствовали первое напряжение новой стрелы – не враждебности, а непредсказуемой, холодной силы, которая могла изменить ход войны.       Улица взорвалась движением ровно так, как и должна была – одним резким, неуловимым движением. Пока Аюми не перехватила в воздухе камень с дорожки, остановившийся на уровне глаз.       На секунду все замерли. И даже деревья. Пока хохот Санеми не прогремел даже внутри зала поместья. — Ну что, каково это – быть демоном, а не человеком? Нравится ли тебе эта плата?       Аюми не отдернулась. Она уложила камень обратно на свое место и произнесла спокойно, почти вежливо: — Я не против подобной кары. Но, извольте заметить, я до сих пор чувствую боль.       Эти слова будто вытянули воздух со двора. Шинобу на мгновение застыла – от нее разила смесь любопытства и научного интереса. Гию опустил взгляд в пол, прикрыв ресницы длинным недовольным взглядом. Кагая сжал губы, словно стараясь не выдать внутреннего терзающего решения.       Глаза Обаная сверкнули отвратительным любопытством: — Сколько ты съела за то время, что пряталась в темноте? Сколько людей?       Аюми подняла голову, и в ее голосе не было ни оправдания, ни гордости – только тихая, отлаженная правда: — Ни единого. Я ела себя.       Эти три слова упали в сад как тяжелый камень. Вокруг разлилась абсолютная тишина – та самая, что бывает после грома, когда кажется, что сама земля задержала дыхание. Кто-то на краю сада застонал; Мицури широко открыла глаза, пытаясь уловить ее взгляд – но тщетно.       Обанай прищурился, шипение его стало тоньше, а Шинобу тихо, без эмоций, сказала: — Интересная форма пытки.       Едва слышимым шепотом, который все равно ощущали все, Аюми добавила: — Каждая ночь, проведенная взаперти, была моим наставником и я расплачивалась телом. Я не стала чудовищем по аппетиту. Я стала им только наполовину, потому что у меня не осталось иного выхода.       Сад снова погрузился в ту же тишину – теперь уже не только от ужаса, но и от того, что слова будто открыли людям окно в бездну, где выживание и самоотречение переплелись в одно.       Повисший страх еще не успел рассеяться, как Муичиро, до этого молчаливый, озвучил то, что витало у всех на языке – без смягчений, холодно: — Если ты демон и так и не была убита Музаном… как он позволил тебе жить? Что ты делала для него?       Этот вопрос раздробил тишину как молоток лед. Даже Санеми не перебил. Все – от Гемея до Обаная – смотрели на нее уже с другим оттенком внимания. Даже если ненависть не ушла, она сменила форму.       Аюми будто на миг задержала дыхание. Пальцы ее едва заметно дрогнули, голос стал глубже, тяжелее: — Это эпизод моей жизни… за который мне стыдно сильнее всего.       Слова давались ей через заметное усилие, будто каждое царапало внутренности. — Чтобы остаться подле него… я делала то, что он не мог доверить другим. Я искала демонов, которые пытались скрыться, тех, кто осмеливался нарушать его порядок. Я метила их своей кровью. Так он узнавал, где они. Кого вырезать. Кого вернуть. Кого казнить.       Мицури осевшим голосом прошептала: — То есть… ты предавала других демонов?       Аюми кивнула, не поднимая головы. — Я не верила, что среди них есть те, кто достоин пощады. Но это не меняет факта: я была его глазом. Его тенью. Он закрыл глаза на то, что я не ем людей. Он позволял мне сидеть в темноте и дышать, растягивать боль десятилетиями. Иногда давал кровь – больше, чем остальным, — надеясь увидеть, как я меняюсь. Пока не забыл обо мне. Пока я не наскучила.       Обанай чуть подался вперед, и голос его стал ядовито тихим: — Но ты не менялась, да? — Да, — ответила она. — Он не понимал, что моя кровь – как замок. Чем больше силы он вливал, тем крепче я могла закрываться. Я оставалась такой же, как тогда… когда была человеком.       Санеми сплюнул: — Удобно. Значит, ты кормила его властью, а теперь пришла исправлять?       Гию, не поднимая тона, но отчеканивая слова, вслух произнес то, что другие еще не оформили в мысль: — Если она метила демонов, значит, знает их много. Знает логова. Схемы. Привычки.       Кагая тихо, почти шепотом, добавил: — И пути, которыми он думает.       Аюми подняла лицо. Даже с закрытыми глазами чувствовалось напряжение, будто она видит всех перед собой. — Я не прошу прощения, — произнесла она ровно. — Я прошу работу. И возможность закончить то, что он начал, но не предвидел.       Эта фраза не принесла облегчения. Но теперь даже Санеми не усмехался. Впервые за беседу они услышали не признание, не жалость к себе – а стратегию. — Как ты нашла дорогу сюда? — интересуется Тенген.       Ее уста касается едва заметная улыбка. — Однажды мне доводилось бывать здесь, — говорит Аюми и будто очерчивает взглядом неизменную дорожку под ногами, — однажды – пред прошлым главой – Тетсуя Убуяшики. — Тетсуя Убуяшики... — вторил Кагая, глядя в небо. — Давно это было, Аюми, и, должно быть, ваша последняя встреча пришлась в день его смерти.       Она не ответила, но было ясно, что его слова рубили резче любого клинка. — Решено, — кивает себе Убуяшики, — к нам впервые в руки попала возможность, которая ушла из-под рук Музана – демон, что способен жить под открытым небом и день и ночь, и, если это удача – нам следует хватать ее за шею, даже рискуя поставить на это свои жизни. Ребятишки, для того, чтобы приблизиться к Музану, следует использовать любые возможности, засим предлагаю всем обосноваться в Доме Бабочки – там, где прямо сейчас находится Нэзуко Камадо. — Достопочтенный глава, вы предлагаете представить эту мечницу семье Камадо? — интересуется Шинобу, склонившись. — Я предлагаю изучить состав их крови и наблюдать за динамикой Аюми. — Это ставит под угрозу весь штаб! — выпаливает Санеми. — Верно, — кивает Кагая, — но мы долгие годы топтались на месте и, если Музану откроется способ выходить на солнце – наши дни будут сочтены гораздо раньше, чем мы предполагали.       Долгое молчание повисло трелью колокольчиков. Столпы дышали протестующе, но никто не смел возразить, потому что истина слишком щипала глаза – несправедливо вот так соглашаться на риски. — Будет исполнено, господин, — протягивает Кочо, — но при условии, что в Дом Бабочки ее доставят незрячей.       Тот лишь кивнул, отойдя к террасе. — Остальные столпы могут собирать вещи, — твердым тоном оповещает всех Шинобу, беря из рук подоспевшего сокрытеля плотную ткань, — места хватит на каждого.