Знание, что пришло слишком поздно

      Восемь лет. Восемь долгих лет Эйджиро Киришима наблюдал, как его лучший друг, Кацуки Бакуго, медленно сгорал в огне нескончаемого горя.       Он сидел сейчас на холодной скамейке, чувствуя, как мороз проникает через джинсы, но знал, что этот холод ничто по сравнению с тем огнем самоненависти, в котором Кацуки сгорал. Кацуки не двигался. Он просто сидел на голой земле, став продолжением холодной, нечувствительной гранитной плиты, всего в паре метров от выгравированного имени: Мидория Изуку. Всегда Деку. Единственным звуком было тяжелое, неровное дыхание Киришимы, а у Бакуго — ничего, кроме иногда вырывающегося, заглушенного хрипа.       Недавно жизнь снова ударила по Кацуки, прислав профессионального героя из Америки — омегу, который оказался его истинной парой. Истинной парой, которую Кацуки когда-то изнасиловал, не сдержав себя во время гона, и отверг. Это была насмешка, очередная пробоина в шкуре Кацуки, которую он не имел права заделывать. Принять это было бы предательством памяти Изуку, предательством того, что Кацуки чувствовал к нему. Киришима, знающий правду, был немым соучастником этого предательства.       Сам Киришима был не лучше. Восемь лет он топтался на месте, ожидая от Денки Каминари хотя бы крохи ответного тепла. Это было жалким подобием боли по сравнению с тем, что пережил Кацуки. Но Киришима мучился еще и по другой причине — по той самой вещи, которую он узнал слишком поздно.       Деку тоже любил Кацуки.       Это знание, это чертово позднее знание, душило его. Оно было как осколки стекла в лёгких. Если бы он открыл эту чертову тетрадь на неделю раньше. Если бы Кацуки не отложил это проклятое признание на "после того, как мы разберёмся с этим дерьмом". Он уже любил его, он наконец-то принял это, но не дал им ни единого шанса. Изуку был нерешителен, но Кацуки был самоуверен — и вот цена этой самоуверенности. Они могли бы… Могли бы быть вместе. Даже могли взять малыша из дет дома. Они могли бы стать счастливой семьей... Эйджиро резко встряхнул головой, пытаясь вытряхнуть эти образы — они были неосуществимыми, нечестными, злыми.       Он помог Кацуки подняться. Тот был как пустая оболочка — тяжелый, но безвольный, отягощённый исключительно гравитацией своего горя. Доведя друга до двери и убедившись, что он в безопасности, Киришима отправился домой.       И тут же, словно проклятие, в его голове всплыл тот самый злополучный вечер, запятнанный кровью и знанием.       Вся Япония была охвачена страхом и огнём сражений. Кацуки пытался остановить Изуку, молил, кричал, угрожал, но не смог. Когда герои наконец прибыли на поле боя, было уже поздно.       Эйджиро не помнил ни крика Кацуки, ни грохота. Только холод, проникающий в тело Изуку, и запах земли и липкой крови. Он сжимал его руку, ища пульс, которого не было. Надеждам не суждено было сбыться.       Покачав головой прибывшим врачам, Киришима заметил нечто поблескивающее рядом с телом. Тетрадь. Аккуратно лежащая, абсурдно целая и чистая, на фоне этой бойни. Нежный, неуместный на фоне смерти, зелёный цвет. Все знали, что Деку писал в ней разбор причуды Бакуго, поэтому её никто не трогал, боясь гнева Кацуки.       Открыв тетрадь, Киришима пролистал страницы с анализом на автопилоте. Ожидаемо, полный разбор причуды Кацуки. И тут, как удар под дых, не разбор, а рисунок. Кацуки, улыбающийся — та самая, редкая, незащищенная улыбка с фестиваля. Эйджиро задержал дыхание. И подпись, написанная аккуратным, но дрожащим почерком Деку:       "Как же сильно я тебя люблю"       Он проглотил воздух, как будто это был яд. Перевернул страницу, и целый лист слов обрушился на него: исповедь, мольба о прощении, желание помириться, признание в любви, которое пришло из могилы. Не крик, а шепот, убивший его надежду и разрушивший остатки его мира.       Киришима не решился. Он стоял на коленях в грязи и пепле, сжимая в руках эту убийственную зелёную тетрадь, которая внезапно превратилась из блокнота в несработавшую бомбу замедленного действия.       Он смотрел на то, как Кацуки рвётся к телу, его крик — это уже не звук, а физическая, сотрясающая земля вибрация. Учителя, держащие его мёртвой хваткой, казались не спасителями, а палачами, насильно отрывающими его от последней, раздавленной надежды.       И тут же, на контрасте этого нечеловеческого горя, зазвучал сухой, безжизненный язык прибывших медиков.       “Визуальные повреждения обширны… время смерти зафиксировано… фиксируем местоположение для протокола…”       Эта безразличная, канцелярская серьёзность смерти, эта рутина, которая превращала Изуку в набор данных, была невыносима. Киришима перевёл взгляд с этого холодного профессионализма на абсолютно разорённое лицо Кацуки.       Нет.       Отдать Кацуки это знание сейчас — значило убить его во второй раз, завершить работу Шигараки. У него уже не было сил сгореть в огне любви к Деку — он сгорал в горе от его потери. Признание Деку, этот дар любви, пришедший из могилы, стал бы последней каплей. Кацуки сломается окончательно и бесповоротно, обвинив себя не только в том, что не спас его, но и в том, что откладывал все эти годы.       Киришима спрятал тетрадь. Он засунул её глубоко во внутренний карман своего рваного костюма героя. Он лгал — лгал Кацуки, лгал мёртвому Деку, лгал самому себе, что это временно, что он защищает друга. Но он знал правду. В ту секунду, когда он принял это решение, он взвалил на себя крест этой тайны. Это была тяжёлая ноша, и она жгла его изнутри даже спустя восемь лет, когда он уже давно спрятал тетрадь на самом дне своего шкафа.       Он стал единственным хранителем их несостоявшегося счастья. Его боль — это цена, которую он платил за выживание Кацуки.       Киришима стоял в прихожей своей маленькой квартиры. Его геройский костюм висел на вешалке, но под прочной тканью не было никакой стальной воли. Внутренний карман давно порван, а его место занимает тяжёлая, невидимая ноша — знание, с которым он жил. Зелёная тетрадь лежала на самом дне ящика, погребённая под старыми дипломами и сувенирами, но её слова он помнил наизусть.       Он спас Кацуки. Он остановил его от последнего, сокрушительного удара вины в тот день, восемь лет назад. Но теперь это стало ядром его личного ада.       Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза. Восемь лет тишины, чтобы сохранить хрупкое существование Кацуки, который не жил — он просто продолжал гореть.       И вот появился Ревенант. Герой из Америки, яркий, эффективный, истинный омега Кацуки. Он не давил, не искал встречи. Он просто существовал в этом городе как живое, молчаливое обвинение. Истина была в том, что Кацуки ненавидел его не за характер, а за то, что он собой представлял: напоминание об изнасиловании в гоне и ужасающий факт отцовства. Ревенант родил его детей. Киришима видел, как Кацуки физически сжимается от этого знания, как он рвется разорвать эту метку, этот символ его самого страшного преступления.       А потом Киришима узнал и о другом: Ревенант был связан с Изуку до его смерти. Эта новость, пришедшая так же слишком поздно, стала добивающим ударом.       «Ты знаешь. Ты можешь это остановить», — шептал голос в его голове.       Он медленно встал, ноги затекли. Он подошёл к шкафу, к тому самому ящику. Пальцы с дрожью нащупали знакомый картонный уголок. Достать её. Показать Кацуки. "Как же сильно я тебя люблю."       Что будет, если я отдам её?       Кацуки поймёт. Он поймёт, что любил того, кого потерял, и его любовь была взаимна. Он увидит, что не смог спасти человека, который его обожествлял, и к которому сам горел ответным чувством. Это знание, смешанное с ужасом от того, что он так преступно долго молчал о своей любви, и осознанием того, что он разрушил свою жизнь во имя несуществующей борьбы, сожжёт его дотла. Он сломается от абсолютной трагедии их не-счастья.       Но что, если не отдам?       Кацуки пытается уничтожить свою истинную связь, чтобы спасти память Деку. И он мучается от того, что дети Ревенанта — это его дети. Это медленное, неизбежное сгорание, когда Кацуки пытается вырезать из себя целую часть своей жизни, чтобы остаться верным мертвой любви. Каждая попытка разорвать связь, каждый отказ от детей — это сдирание с него кожи во имя ложного спасения.       Обещание или Спасение?       Восемь лет назад он поклялся молчать, чтобы спасти Кацуки от невыносимой вины. Сегодня он осознал, что его молчание его же и убивает.       Киришима сжал тетрадь так крепко, что костяшки побелели. Она была холодной, как гранитная плита.       Он не знал, что делать. Он проиграл. Проиграл в тот день, когда Деку умер. Проиграл в тот день, когда обрёл знание. И теперь он проигрывал, наблюдая, как его лучший друг превращается в прах, потому что не знал, какой из двух ударов будет смертельным.       Он засунул тетрадь обратно в ящик. Ещё не время. Возможно, никогда.