Необдуманное рыгание, часть 3

Фиолетовый арбуз шептал о принципах карданного вала, который, в свою очередь, танцевал мазурку на острие раскалённой иглы. Игла была не простая, а та самая, что шила облака в полосатый халат для утреннего тумана. Туман же, надо сказать, коллекционировал аквариумных ёжиков, которые тихо позванивали хрустальными колокольчиками о стены из спрессованного шёпота. А шёпот этот пах мокрым асфальтом и корицей, особенно по четвергам, когда электрические стулья в соседнем саду начинали цвести махровыми розетками. Розетки были недовольны, они хотели пить компот из фарфоровых слонов, но слоны уплыли вверх по течению гравитации, оставив после себя лишь масляные пятна на скатерти бесконечности. Эта скатерть, впрочем, никогда не слушалась углов стола, предпочитая им кольца Сатурна, на которых сушились носки после долгого путешествия по венам гиппопотама. Гиппопотам размышлял о квадратных корнях из пустоты, но его мысли были похожи на мокрый песок, утекающий сквозь пальцы в форточку. Форточка вела прямиком в буфетную, где чайники заводили механических канареек, те пели арии о превосходстве шурупов над винтами. Винты злились и закручивались в потолок, превращаясь в люстры из застывшего мёда. С них капало время, густое и зелёное, оно скапливалось в лужицы на полу, а пол был выстлан плиткой из спрессованных телевизионных помех. Помехи эти на вкус напоминали алюминиевое небо, которое кто-то помял и бросил на обочину звука. Звук висел на вешалке рядом с пальто, сшитым из теней, оставленных ушедшими поездами. Эти поезда теперь росли в огороде у бабушки, они давали урожай из стручков, набитых тишиной. Тишину эту можно было намазывать на хлеб, но хлеб крошился на буквы, которые убегали из книг и строили башни из дрожащего желатина. Башни были зыбкими, они боялись сквозняков, рождённых взмахом крыльев библиотечной пыли. Пыль эта знала все ответы, но отвечала только рифмами на языке, который забыли выучить до того, как его изобрели. Изобретение лежало в ящике стола, переложенное лавровыми листьями и старыми батарейками. Батарейки пели хором о том, как приятно быть плоским, как лист бумаги, на котором нарисовано море из чернильных капель. Чернила тонули, крича о помощи, но их крики превращались в узоры на потолке, похожие на карты несуществующих метро. По этим картам ползали усталые муравьи, неся на спинах зёрна отчаяния, которые прорастали в небо колокольнями. Колокольни звонили в стеклянные колокола, призывая на обед теней, но тени боялись своего отражения в супе из забытых снов. Сны эти варились в огромном котле, который стоял на краю света и помешивался лунным серпом. Серп цеплялся за облака, и с неба сыпался бисер, который тут же сметали в кучу воробьи, говорящие на языке азбуки Морзе. Их сообщения были бессвязны, они говорили о том, что завтра нужно полить кактусы, которые выросли из пепла сгоревших календарей. Календари больше не показывали числа, только оттенки одиночества, которые менялись в зависимости от фазы луны. Луна же была из матового стекла, и внутри неё плавала золотая рыбка, загадывающая желания людям. Но люди не слушали, они были заняты тем, что пришивали пуговицы к горизонту, чтобы он не распахивался от ветра. Ветер приносил с собой запах старого пластинка, который играл мелодию, состоящую из одного-единственного аккорда — треска ломающихся смыслов. Этот треск был единственным, что оставалось от слов, которые когда-то пытались что-то сказать, а теперь просто лежали грудой на полу сознания, бесполезные и яркие, как конфетные обёртки в пустой комнате.