Fill up graves

      «Я приношу вам свои соболезнования…»       Грейвз никогда не терял столько людей разом.       «Я приношу вам свои соболезнования…»       Шарик в ручке крутился с оглушительным треском. Грейвз старался не думать, что он звучит точно так же, как треск костей тех, кого он сейчас хоронил.       «Я приношу вам свои соболезнования…»       Какие к чёрту соболезнования?! Грейвз больше всего в жизни ненавидел писать похоронки, но не мог ни поручить это какому-нибудь секретарю, ни составить шаблон. Рука не поднималась.       Сейчас было особенно тяжело.       — Это просто издержки профессии. Филлип, повзрослей, — холодно бросил Шепард, как холодно мог ответить на чьё-то горе только тот, кто сам ещё не выплакал такое же своё.       — Есть, сэр, — техасский акцент сам по себе звучал очень тепло и весело, и, не глядя на жуткую восковую маску широкой улыбки, из-под которой были сказаны эти слова, можно было подумать, что Грейвза вообще не тронуло произошедшее, — ублюдок. Крыса кабинетная, — прошептал он сквозь зубы, когда генерал отвернулся, так тихо, что не слышала даже Кейт через прослушку.       Ни одно письмо не шло. Ни чьим родным.       Перелистывая картотеку туда-сюда, Грейвз задержался на одной затёртой странице. Даниэль Эриксон, очень взрослый мужчина с пронзительными голубыми глазами и маленьким шрамом на подбородке. Отличный военный водитель, талантливый переговорщик и эффективный штурмовик. Все тени были одинаковыми и носили один позывной, а его все звали просто Эриксон.       — Тень-17, как слышно? — проскрипел в закрытом канале игривый голос Грейвза.       — Кто?       — Свои.       — Свои дома сидят. Никого нету, вышел покурить, — в ответ защёлкала зажигалка.       — Тень-17, приём! — Грейвз посмеивался и перебирал в руках рубашку с шевроном «Тень 2-1».       — Командир, опять анекдоты рассказываешь?       Анекдот про «Тень-17» не понимал никто, это была их шутка, кажется, совершенно не тактичная и даже не тактическая. Тогда никто не понимал, а теперь не до смеха было.       «Я приношу вам свои соболезнования…»       Третий раз — одно и тоже. И третий раз листок летит в помойку.       В каком-то смысле, Эриксон в чём-то относился к Грейвзу очень по-отечески. И, по иронии судьбы, сбежал в ЧВК именно от отцовской ответственности.       «Я приношу вам свои соболезнования…»       Эриксон почти никогда не ходил на тимбилдинги, с брезгливым смешком называя их тимебилдингами, и был единственной силой здесь, уравновешивающей неуёмный энтузиазм Грейвза.       — Давай, поднимайся.       — Пытаешься занять моё место, м? — командир на секунду оторвал покрасневшие глаза от ноутбука и устало посмотрел на вошедшего.       — Врагу не пожелаешь занять твоё место.       Эриксон ворчал-ворчал, что они тут все взрослые мужики, которые в состоянии о себе позаботиться, а потом притащил Грейвзу в кабинет одеяло с подушкой и не принимал никаких возражений.       — Если они будут думать, что ты — не человек, они тебе на шею сядут, — Эриксон кивнул себе за спину, имея в виду остальных теней, — И это уже не фигура речи, люди, знаешь, спят намного чаще, чем раз в 50 с лишним часов.       «Мистер Эриксон младший!..»       Нет, не то. Он же знал, как его зовут, знал, что он кудрявый и пушистый, что его день рождения был в тот год в мидсоммар, знал, что у него тяжелая дислексия, которую мать отказывалась лечить, знал, что он любит строительную технику и что пару лет назад увлёкся музыкой.       «Фроди! Я пишу тебе по поводу твоего отца. Понимаю, что-»       Снова в помойку.       У Эриксона буквально входило в контракт то, что Грейвз не должен был ни при каких условиях связываться с его родными, особенно — с бывшей женой и сыном. Особенно — когда сын подрастёт. Но, как говорится, нет тела — нет дела. И контракта нет.       А под столом стояла огромная коробка с конструктором, перевязанная чёрно-зелёной праздничной ленточкой.       — Эй, можно бестактный вопрос? — Филлип специально ждал, чтобы спросить под руку, и Даниэль, вздрогнув от неожиданности, сыпанул себе в кофе весь пакет специй. Можно было испугаться хотя бы того, что впервые за эту неделю Грейвз сидел на месте.       — Пожалуйста? — он будто бы и не рассердился, только задумчиво посмотрел на густую матовую плёнку из кардамоновой пыли.       — Ты поседел, или у тебя всегда были такие? — Грейвз указал пальцем на его волосы.       — Поседел. Были чуть светлее твоих.       — Неужели и меня ждёт такая судьба… А мог бы состариться в уютном кресле с газетой в руках и добрым бассет хаундом на коленях.       — Опять чудишь, командир? — Эриксон вздохнул и невозмутимо сделал глоток.       — Ведь у меня почти получилось! — он выглядел вымученно-бодрым, — Мутные времена у меня в душе были, когда работал в белом доме. Женился, развёлся… Компульсивная гетеросексуальность, друг мой, тебе ли не знать!       — У нас в северной глубинке это называется «один раз подумать не тем местом и навсегда уйти за молоком».       — У тебя всё всегда получается с первого раза, — он обаятельно щёлкнул пальцами и засмеялся, — мне потребовалось много времени, чтобы понять, что ошибался.       Эриксон уже привык, что личные разговоры с Филлипом каким-то образом всегда очень скоро приходили к беседам ниже пояса.       — Да уж… Тут мы не похожи.       — Серьёзно, я никогда не трахался столько, сколько в своё время в христианской гимназии, но никаких уроков из этого не извлёк, — нервно усмехнулся Грейвз, пытаясь, как обычно, спрятаться за похабщиной, обозвав это раскрепощенностью и следствием хорошей самооценки, — только убедился, что баловство полезно для того, чтобы понять, как прекрасна простая жизнь в своём доме со своей семьёй, особенно когда десяток лет гоняешь террористов.       Кофе у Даниэля заканчивался, как и время, которое Филлип отвёл себе на перерыв.       А действительно, кто не мечтал о белом заборе? Всю жизнь ему говорили, что все мечтают о белом заборе; Грейвз сам был из образцовой состоятельной семьи. Чтобы каждое воскресенье ходить с семьёй в церковь и на пикник, и счастливо бегать, как белка в колесе, таская детей по кружкам и приходя домой ровно в шесть, чтобы сказать заветное «дорогая, я дома».       — Фил, — он посмотрел на него так строго, что волосы дыбом встали, — чудишь. Заканчивай.       Если бы Эриксон не отрезвлял его каждую такую мысль, Грейвз бы очень быстро поверил, что и правда тоже мечтал. Эриксон был человеком отстранённым и холодным, но никогда не позволил бы никому, кто ему дорог, убийственный самообман.       Если бы он мог отплатить ему за эту поддержку хоть чем-то, кроме денег, но не мог даже написать его похоронку. Его похоронку. Чёрт. Чёрт.       «Я прношшу свои саболезнвания…»       Надо будет купить водостойкие чернила.       Аварийная сирена надрывалась до хрипоты, а помощи не было слышно.       — Командир, что нам делать?! — Тень 2-3, понимая всё и без комментария Грейвза, едва не плакал.       Грейвз молчал, поджав губы и до хруста сжимая рацию.       Оз захлопнул компьютер.       А Эриксон собрал всех в кружок, велел сесть на пол и начал рассказывать сказку. Какую-то до печального спокойную странную северную сказку. Грейвз ни слова не понимал, но голос Эриксона, низкий, тихий, ровный, был таким успокаивающим, что он свернулся калачиком прямо на полу и тут же уснул.       Они все были уверены, что так лягут и уснут, но в один момент открылась крышка люка.       Грейвз, ненавидя всё, похожее на мистику, с тех пор поверил, что они все там погибли. А Эриксон привёл их за руку в Ад.       Тогда почему, какого грёбаного дьявола, если они уже все — тени от собственных трупов, он сидит битые полдня, не в силах написать ни строчки, потому что не было никаких чёртовых слов, чтобы сказать о том, что он, именно он, ничего не проверив и положившись на иллюзорную безопасность авторитета, сгубил столько бойцов, сколько не пропадало за всё время существования ЧВК?!       Грейвз заплакал. Заревел, как ребёнок, чего никогда бы не позволил себе, будь Эриксон жив. Думал, что не позволил бы, но знал, что тот застал бы его, поругал за то, что опять накручивает, но принёс бы ему своего гадостного травяного ликёра и увёл на крышу говорить до утра. Конечно же, Филлипу даже плакалось бы по расписанию, когда у них нет заказов, и при этом эти заказы не надо искать.       Выбившись из сил, Грейвз поднял голову, вздохнул и вдруг зацепился взглядом за брелок с нелепой деревянной лошадкой. На левом переднем копытце — «Д.Э.»       Как он там говорил? Ну что, поехали.       «Миссис Бьорнсдоттир! Я приношу вам свои соболезнования от лица «Shadow company» и от себя лично. Вынужден сообщить, что в ходе операции 12.08.2022 ваш бывший супруг погиб. В скором времени мы сообщим вам…»       Его рука скользила так легко, будто его за него кто-то вёл. Кто-то, единственный кто-то, в чём присутствии можно было отпустить собственную голову. Что-то о датах, о выплатах, о правах и обязанностях. О подарке несчастному Фроди на день рождения, личных вещах и извинениях за то, что держал в неведении. И всё так, как написал бы сам Эриксон.       «…С уважением, кмдр. Филлип Грейвз.»       Точка.       И никто никогда больше не увидит, как Филлип Грейвз плачет.