The hater who loved

      Он сразу ему не понравился.       Пока все местные дети выбегали во двор, визжа и смеясь, гонялись друг за другом или строили шалаши из старых веток за облезлой детской площадкой, Минхо и Джисон выходили только для того, чтобы поссориться. Точнее, инициатором почти всегда был Минхо.       Когда семья Хан переехала в этот не самый благополучный район — не по воле, а по необходимости — Джисону было восемь. Переезд дался тяжело: учебный год в самом разгаре, пришлось менять школу, оставлять друзей, привычные улицы и бросаться в новую, тусклую, пыльную реальность. И стоило ему всего раз выйти во двор, чтобы местный хулиган Ли Минхо отметил его своим вниманием.       И, к несчастью, надолго. Не в хорошем смысле.       У Джисона почти всегда были разодраны коленки, царапины на локтях и вечный пластырь на лбу. Он был худенький, неловкий, с тонкими запястьями, растрёпанными каштановыми волосами и теми самыми большими черными глазами, в которых долго отражалось непонимание, когда Минхо пытался к нему прицепиться. Потом, когда тот понял, что словами Джисона не зацепишь, — перешёл к силе.       Во время игры с мячом — толкал.       Во время посиделок на лавочке с мороженым — мазал кремовую каплю ему на щеку.       Во время догонялок — ставил подножки, чтобы тот упал в пыль.       Джисон привык. Учился не обращать внимания, терпел. Он был тихим мальчиком, привыкшим сглаживать углы. Но с годами всё стало тяжелее.       Минхо взрослел — и чем старше становился, тем больше в нём росла злоба. Она будто пульсировала в его словах, в коротких движениях, в смехе, которым он прикрывал раздражение.       Когда им исполнилось по пятнадцать, его бесило в Джисоне буквально всё: манера говорить, поведение, взгляд, и особенно — запах. Омежий запах с лёгкими нотками молочного шоколада. Сладкий, тёплый, вызывающий. Раздражающий до ярости. Раздражающий и притягивающий одновременно.       Он толкал сильнее, подшучивал обиднее, а вместо подножек теперь засовывал жвачку в волосы или «случайно» бросал в него окурок.       Их компания состояла из восьмерых мальчишек, включая Джисона. Они носили спортивные костюмы, курили, матерились и обожали лазить по заброшенным зданиям. И только потом выяснилось, что один Хан был омегой. Все остальные — альфы или беты, родившиеся здесь, с местным характером и с дворовым гонором.       Но Хан старался вписаться. Даже начал принимать подавители, чтобы лишний раз никого не провоцировать. Да и самому так было спокойнее.       Самый старший, Чан, отнёсся к нему по-человечески, по-тёплому, позволил остаться в компании — даже несмотря на вторичный пол. И сразу сказал всем остальным: если хоть кто-то тронет его пальцем — убьёт.       Но кое-кому было плевать. Ли Минхо был альфой. Жёстким, сухим, холодным. Слишком взрослым для своих лет и слишком одиноким, чтобы когда-либо научиться теплу. Он вырос здесь — среди бетонных стен, равнодушных взглядов и родителей, которые давно разучились любить. Заботы не было, как не было и тех, кто сказал бы, что он кому-то нужен. Поэтому и сам он стал таким же — отстранённым, грубым, будто каменным. Ему было плевать. На всё. На всех.       Почти на всех.       Потому что стоило Хан Джисону появиться где-то рядом — всё рушилось. Стоило в воздухе уловить его аромат, сладкий, будто растаявшая плитка любимого молочного шоколада, — сердце начинало биться чаще, дыхание сбивалось, и Минхо хотелось просто исчезнуть, чтобы никто не увидел, как внутри него что-то дрожит.       Он не понимал, что это. Это чувство было чужим, неправильным, тёплым до боли. Таким, которого он никогда не знал и не хотел знать. Поэтому он сделал единственное, что умел — подавил его. Задушил. Превратил в раздражение, в злость, в ненависть.       Потому что так было проще, чем признать, что Хан Джисон — единственный, кто заставлял его чувствовать.       Однажды вечером, когда ребята, шатаясь по району, уже выкурили полпачки сигарет и допили дешёвое пиво, небо стало густеть — вечер опускался на серые крыши, ветер тянул из подворотен запах сырости и железа. Пора было расходиться.       Минхо и Джисон жили в одном доме. В одном подъезде. Иногда возвращались вместе, но редко — Хан всегда уходил раньше, боясь родительского недовольства. За это Минхо тоже его дразнил, конечно же.       Они шли молча, когда остальные свернули. Минхо докуривал бычок, шагал чуть впереди, пуская дым. Джисон — тихо, глядя под ноги, следя за тенями от уличных фонарей.       Окурок вдруг шлёпнулся прямо к его ботинкам.       Он поднял взгляд. Минхо встретил его взгляд наглой, почти ленивой ухмылкой. Хан остановился.       - Почему ты не можешь не быть таким мудаком? — голос его дрогнул, но звучал твёрже, чем обычно.       Минхо шёл дальше, будто не слышал. Хотя слышал, конечно.       - Минхо! — повысил голос Джисон.       Он говорил немного капризно, высоким голосом, в котором слышалась ломка подросткового тембра.       Альфа остановился, лениво повернулся на пятках, держа руки в карманах.       - Что? — выговорил он медленно, почти по буквам.       Хан сжал кулаки. Последнее время этот тип слишком далеко заходил.       - Прекрати. Вести себя. Как. Уёбок.       Минхо улыбнулся криво, устало.       - Ты ещё ножкой топни, Ханн-ии, — протянул он.       Он всегда звал его так — с издёвкой, будто ласково. С английского это означало «сладенький». Иронично. Джисон и правда был — слишком мягкий, слишком тихий для их компании.       Что-то внутри омеги сломалось. Он шагнул вперёд и схватил Минхо за ткань спортивки, сжав в кулаке.       - Ты уже в край задрал, Минхо! Тебе больше заняться нечем? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?       Минхо лишь усмехнулся. Руки из карманов так и не вынул.       - Я тебя ещё не драл, о-меж-ка.       Слова ударили сильнее, чем кулак. Слишком грубо. Слишком даже для него.       Джисон замер — глаза расширились, губы дрогнули. Такого он не ожидал. А затем кулак — небольшой, но быстрый — врезался в щеку Минхо.       - Какой же ты конченый, — выдохнул Хан, опуская руку.       Минхо машинально схватился за лицо. Боль была терпимой, но что-то внутри щёлкнуло.       Этот слабак — его ударил. Впервые.       - Вау, а ты умеешь удивлять, мелкий засранец, — сказал он тихо, и толкнул Джисона так, что тот рухнул на землю. Пыль поднялась мелким облачком.       Минхо был сильнее, потому что занимался спортом, и сейчас это чувствовалось.       - Но ты не зазнавайся.       Он навис над ним, прижимая к земле. Их дыхание смешалось — одно горячее, злое, другое сбивчивое, дрожащее. В глазах Джисона вспыхнула ненависть. Настоящая.       - Если ты так хочешь знать, почему именно ты стал моей мишенью, я тебе расскажу, — проговорил Минхо низко, почти шёпотом. - Раз уж сам не понимаешь.       Он говорил, будто наслаждался каждой фразой.       - Тебе не место в нашей компании. Изначально не стоило подходить тогда, во дворе. Ты — омега. Слабая, жалкая, противная. Текущая раз в пару месяцев. А у нас тут только парни серьёзные, понял? Ты даже пиво открыть сам не можешь, так что чего ты с нами забыл, а? Ханн-ии...       Хан под ним дрожал, но молчал. Глаза блестели от сдержанных слёз.       Он вспоминал, как Чан обещал защитить его. Как они все вместе смеялись — будто по-настоящему. А теперь всё это выглядело ложью.       Он попытался оттолкнуть его, но безуспешно.       - Как ни крути, твоё место с другими омежками. Что вы там делаете? Собираете наклейки, смотрите мультики, раскрашиваете книжки? Думаете, как завлечь очередного альфу? Вот тебе туда, Хан Джисон. Не к нам, — проговорил Ли, холодно, почти устало.       Он резко отпустил его.       Хан упал на спину, глухо ударившись о пыльный асфальт. Воздух вышел из лёгких, мир слегка качнулся. Минхо развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь.       А Джисон остался лежать. Глотал предательские слёзы, чувствуя, как пыль липнет к щекам. В груди что-то ломалось тихо, незаметно.       И впервые за все эти годы он подумал, что больше не хочет выходить во двор.       Потому что вот сейчас было и правда — по-настоящему обидно. И по-настоящему больно.       С того момента Хан возненавидел его в ответ.       Он неделю не появлялся во дворе. Не сидел с ребятами на лавке, не слушал их глупые шутки, не крутил в руках пустую банку из-под пива. Даже в подъезде с Минхо не пересекался — словно тот исчез, растворился где-то между этажами.       Пока однажды к нему не наведался Ли Феликс — его ближайший друг из компании, тоже альфа, но как будто другой.       Мягкие черты лица, улыбка, от которой становилось как-то спокойно, и глаза — тёплые, с хитрым огоньком. Может, поэтому им всегда было легче говорить друг с другом, чем с остальными. А может, потому что оба часто уходили в свои мысли, рассуждали о вещах, которые другим казались слишком скучными. Пока остальные гоняли мяч, висели на турниках или спорили из-за дурацких карт, они сидели в стороне и тихо разговаривали.       Ликс пришёл как раз, когда Хан только вернулся из школы. Родителей дома не было — в квартире стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и дождем за окном.       Феликс постучал коротко, и, увидев его на пороге, Хан молча отступил в сторону, приглашая внутрь. В этом районе никто не стеснялся своей нищеты — все жили скромно, тесно, одинаково.       На кухне пахло чайной пылью и вчерашним хлебом. Джисон налил кипяток в старые чашки с потёртыми рисунками и поставил сахарницу между ними.       - Куда пропал? — осторожно спросил Феликс, когда между ними на мгновение воцарилось неловкое молчание. - Чан переживает.       Они обменялись парой дежурных фраз о школе, о погоде, и только потом Феликс снова вернулся к сути.       Хан замялся. Кружка в его руках показалась вдруг слишком горячей. Он не знал, стоит ли говорить правду — или просто отмахнуться.       - Это из-за Минхо, да? — прозвучало тихо, но точно.       Джисон не стал поднимать глаза. Только коротко кивнул.       - Вот ведь уёбан, — выдохнул Феликс, и в голосе было не столько злость, сколько усталость. - Я ему сто раз говорил не лезть к тебе, а он всё равно продолжает.       Он отпил чай, фыркнул, обжёгшись, и на секунду нахмурился, скрестив руки на груди.       - Но, Сони, так нельзя, — сказал он чуть мягче. - Если ты из-за него перестанешь приходить, он ведь победит, понимаешь?       Джисон молчал. Не потому что не понимал — просто не хотел снова проговаривать это вслух. Он не считал себя частью какой-то войны. Не хотел сражаться, если заранее знал, что проиграет.       - А ты вообще не думал, что он на тебя запал? — вдруг сказал Феликс, и уголки его губ дрогнули. В глазах мелькнула лукавая искра.       - Чё?.. — Хан растерянно выдохнул, даже чуть покраснев.       Маленькая кухня наполнилась тихим, низким смехом.       - Ну а что? — продолжил Феликс. - Он же постоянно тебя задирает, внимание твоё ищет… Может, просто не знает, как подкатить?       - Феликс, нет, — твёрдо ответил Джисон, качнув головой. - Это точно не оно.       - А что же тогда?       - Просто ненависть, — тихо сказал он, глядя в чай, где отражался мутный свет из окна. - Неприязнь. Но ты прав… Я не хочу ему уступать. Если я его так бешу — пусть сам валит нахрен из компании.       Слова прозвучали неожиданно уверенно, и даже сам Хан удивился, насколько спокойно они вырвались.       Феликс усмехнулся, кивая.       - Так-то лучше, приятель, — он поставил чашку на стол и хлопнул Джисона по плечу. - А теперь давай, иди надевай свои рваные джинсы. Ребята уже на месте, не хватает только нас.       Хан выдохнул, коротко улыбнувшись. Где-то под грудной костью всё ещё ныло, но стало чуть легче.       Может, и правда не стоит прятаться.              После этого всё будто вернулось на круги своя.       Те же лица, те же голоса во дворе, тот же серый асфальт под ногами. Только одно изменилось — теперь Хан больше не молчал. Он давал Минхо отпор. Не резко, не на повышенных тонах — просто не позволял себя унижать.       Чан, вечный миротворец и старший в их компании, уже откровенно устал. Он мог часами разнимать их, кричать, что они ведут себя как дети, но всё повторялось снова и снова.       Стоило одному открыть рот — второй уже бросал колкую фразу, язвительно, с прицельной точностью. И начиналось.       Пару раз всё заканчивалось тем, что вмешиваться приходилось не только Чану, но и остальным. Феликс, к примеру, держал Джисона за плечи, пока тот не успокоится, а кто-то другой оттаскивал Минхо. Без посторонней помощи они бы точно не разошлись.       И всё же между ними теперь было не просто раздражение. Что-то изменилось — неуловимо, почти на уровне воздуха. Слишком много накопленного, слишком много невысказанного. Напряжение. Не видимое, но осязаемое.       Иногда, возвращаясь домой, Хан заставал на лестничной площадке Минхо — с очередной омегой.       Разные мальчики, иногда девочки, разные лица — то тихие, смущённые, то вызывающе смеющиеся, но все одинаково наивные.       Хан никогда не позволял себе задерживать взгляд. Он проходил мимо, будто не замечая, но глаза всё равно предательски цеплялись — за переплетённые руки, за неловкое дыхание между ними, за тень движения, когда Минхо склонялся ближе, и его язык нахально, почти хищно, врывался в чужие губы.       В первый раз, увидев это, Джисон будто споткнулся — не ногами, а где-то внутри. Не больно, но мерзко. Как если бы после долгого бега вдохнул ледяной воздух — и тот прожёг горло, осев холодом под рёбрами.       В нос ударил резкий запах — свежей мяты. Сладкий, но горьковатый. Мятный чай когда-то заваривал ему дедушка в детстве. Тогда этот аромат был уютом. Сейчас — стал болью.       Он и раньше чувствовал его от Минхо, этот свежий, тяжёлый, слишком живой запах, но всегда гнал от себя, делал вид, будто не замечает. А теперь это было невозможно. В узком коридоре воздух был пропитан феромонами, и от них будто кружилась голова. По коже побежали мурашки.       И вдруг — без разрешения, без логики — промелькнула мысль: "А что, если бы на месте той омеги был он?".       Он тут же сжал челюсть.       Не стал разбираться, что это было — злость, отвращение, зависть, или что-то другое, страшнее. Просто прошёл мимо. Не оборачиваясь. Слишком быстро, слишком нарочито спокойно.       Как будто ничего не видел.       Мысленно даже посочувствовал той глупой омеге, стоявшей с прикрытыми глазами — будто этот поцелуй мог значить хоть что-то.       Потом он видел это ещё не раз. На той же лестнице. Между теми же облезлыми стенами. Под тем же тусклым светом лампы.       И каждый раз говорил себе одно и то же:       Мне всё равно. Мне. Всё. Равно.       Только сердце всё же где-то тихо дрогало — так, что хотелось выругаться и вырвать это чувство с корнем.       Но Хан никогда не замечал, что взгляд Минхо — острый, внимательный, почти вызывающий — каждый раз скользил лишь в его сторону. Что, целуясь с другими, альфа всё время краем глаза ловил его реакцию, будто именно она и была для него настоящим смыслом этой показной страсти.       Недели летели одна за другой. Месяцы сменяли месяцы, и жизнь тянулась с той же серой предсказуемостью.       Но когда Джисону исполнилось семнадцать, внутри будто что-то щёлкнуло. Он вдруг ясно понял, что этот город его тяготит. Маленький, выцветший, зажатый бетонными стенами и одинаковыми подъездами.       Хочется вырваться.       Учиться, поступить в колледж, выстроить жизнь, где не пахнет сыростью, где не слышно соседских ссор сквозь тонкие стены. Он хотел вытащить семью из этой вечной нищеты. И знал, что может — с головой у него было всё в порядке, а значит, шанс поступить на бюджет был вполне реальным.       Было ли ему тяжело принимать это решение? Нет.       Будет ли он скучать по компании? По семье? Да.       Но странное облегчение от мысли, что ему больше не придётся видеть Минхо каждый день, всё же было. Оно тихо теплилось где-то под сердцем, перекрывая всё остальное.       Однако вместе с этим в груди разрасталось другое — непрошеное, глухое ощущение, будто с уходом этого тупого альфы из его жизни в ней останется зияющая пустота. И именно это злило больше всего.       День отъезда выдался на удивление тихим.       Солнце едва пробивалось сквозь серые облака, воздух пах осенью, грязными листьями и влажным бетоном. Джисон спускался по лестнице, чемодан громыхал колёсиками по ступеням, в голове всё звенело от напряжения — не страха, нет, просто ожидания.       Он почти дошёл до первого этажа, когда на повороте столкнулся с ним. Минхо поднимался вверх.       Шёл медленно, с привычной небрежностью, но когда увидел омегу — шаг его сбился.       - Куда едешь, Ханн-ии? — протянул он, привычно растягивая слова, с тем самым скалящимся оттенком в голосе.       Джисон даже не поднял взгляда. Он решил не говорить никому, что уезжает. Написал лишь Феликсу и Чану.       - Не твоё дело, — бросил коротко, проходя мимо.       Прошёл пару ступеней, но вдруг остановился. Что-то внутри не позволило просто уйти. Он обернулся. Минхо уже миновал пролёт, но стоял, облокотившись на перила.       - Хотя знаешь, — сказал Джисон, голос прозвучал спокойно, почти ровно. - Я скажу. Я уезжаю в колледж.       Он поднял взгляд и добавил, с лёгкой усмешкой:       - Так что больше ты меня не увидишь. Как ты и хотел когда-то. Наша война окончена. Надеюсь, ты доволен — получил своё.       Лицо его оставалось неподвижным. Ни тени эмоции — ни злости, ни радости, ни боли. Но внутри всё бурлило. В самой глубине души он из последних сил сдерживал порыв — не подлететь к нему, не схватить, не обнять напоследок.       Всё его существо, каждая клеточка омежьей сущности рвалась наружу. И, чёрт возьми, почему именно к этому человеку? Почему именно к нему?       Он ждал. Хоть одного слова. Хоть какого-то признака, что шанс есть. Если бы Минхо сказал хоть что-то — попросил остаться, извинился, просто посмотрел по-другому — он бы остался. Бросил бы чемодан прямо здесь, на грязной лестнице, и пошёл бы гулять с ребятами, смеяться, как раньше.       Да, у него были мечты, цели, надежды. Но какая теперь в них сила, если его всё равно влечёт к нему?       Омега тянулся к альфе — инстинкт, чувство, боль — всё смешалось в одно. Он не мог это контролировать. И, возможно, если бы Минхо хоть на миг протянул руку, он бы забыл обо всём. И остался.       Но альфа молчал. Подозрительно долго.       Не язвил, не ухмылялся, не строил привычных насмешек — просто стоял, как будто всё внутри него выгорело. Глаза потускнели, взгляд упал вниз. Таким Хан его не видел никогда.       - Правда уезжаешь? — тихо спросил он. - Насовсем?       - Насовсем.       Слова повисли в воздухе, глухо, будто отразились от стен и утонули в тишине подъезда. Минхо стоял всё так же, опустив голову. И вдруг выглядел совсем иначе — не дерзким, не злым, а просто уставшим. Будто вся тяжесть, которую он годами носил в себе, наконец придавила его к земле.       И на миг Джисону показалось, что не всё потеряно. Что если он сейчас скажет хоть одно слово — хоть что-то…       - Что ж, — произнёс Минхо после долгой паузы, тихо, почти шепотом. - Надеюсь, в колледже ты найдёшь себе альфу. И будешь счастлив.       Джисон замер.       Он ожидал всего — насмешки, злости, очередной язвительности. Но не этого. Не этих слов, от которых вдруг стало больно, будто ножом под рёбра.       Он не ответил. Просто кивнул — коротко, отрывисто, и отвернулся.       Колёсики чемодана загрохотали по ступеням, звук постепенно стихал, теряясь где-то внизу, смешиваясь с эхом подъезда.       А Минхо всё стоял.       Смотрел на пустое место, где секунду назад был Хан, и не мог заставить себя двинуться. В груди всё будто перевернулось, сжалось в тугой комок. Он провёл рукой по лицу — бесполезно. Пустота не уходила. Боль тоже.       С языка сорвалось то, чего он совсем не хотел говорить.       Он хотел сказать другое. Совсем другое.       Но было поздно. Джисон уходил.       А вместе с ним уходило что-то, чего Минхо так и не успел понять до конца. А Джисон, кажется, понял — но всё равно ушёл.       Потому что больше никто не держал.       И ничего не держало.

***

      Когда Минхо исполнилось двадцать два, он вдруг осознал — кажется, его жизнь обречена.       Не то чтобы это пришло внезапно — просто в какой-то момент это осознание накрыло его, как холодный душ после долгого сна. Он не блистал умом, школу закончил с трудом, по инерции, а потом устроился в отцовский автосервис. Так и жил — день за днём, с раннего утра до позднего вечера, в масле и запахе бензина.       Их некогда шумная компания давно распалась. Кто-то уехал учиться в другие города, кто-то просто исчез, растворился в жизни, в новых делах, в рутине. Из всех остался только Чан — тот, с кем можно было по привычке посидеть вечером в местном захудалом пабе, выпить дешёвого пива и обсудить, как «всё идёт под откос».       Каждый вечер был одинаков. Пресный, как вчера, как неделю назад.       Омеги, что когда-то хотя бы вызывали азарт, теперь тоже надоели. Все одно и то же: пустые взгляды, одинаковые поцелуи, тело без чувства. Секс на одну ночь, без желания повторить. Всё стало тягучим, однообразным, как густой дым в гараже.       И всё чаще он ловил себя на том, что возвращается мыслями к одному человеку.       К тому, кто покинул этот город несколько лет назад и больше не возвращался.       Сначала Минхо делал вид, что ему всё равно. Даже улыбался, когда кто-то из ребят случайно вспоминал его, и отмахивался: мол, да ладно, кому он вообще нужен. Но с каждым годом притворяться становилось труднее. Он пару раз осторожно спрашивал о нём у Феликса — тот поддерживал с Джисоном связь. Пару раз находил его страницу в инстаграме. Там почти ничего — фотографии пейзажей, кофе в бумажном стаканчике, редкие кадры кампуса. Никаких селфи, никаких улыбок. Только ощущение тишины.       Минхо не мог вспомнить его лицо отчётливо — оно будто расплывалось, как старое фото. Но всё равно что-то вызывало внутри.       Со временем Ли осознал — несмотря на всё раздражение, несмотря на годы злости, он скучал.       Ему не хватало тех ссор, тех острых слов, даже того взгляда, когда омега сжимал губы и упрямо не отворачивался. И он понял — если бы кто-то другой тогда сделал Джисону больно, он бы не простил.       Никому, кроме себя.       Но выходить на связь было бы глупо. У омеги теперь новая жизнь, новые люди, другая реальность. Скорее всего, он ни разу даже не вспомнил о нём. И потому Минхо просто продолжал жить своей серой жизнью, время от времени возвращаясь мыслями туда, где было лето, пиво рекой, смех до хрипоты — и тот самый, несносный, глупый, но до боли родной омега.       В тот вечер Минхо задержался в сервисе один. Уже смеркалось, в окнах отражался свет уличных фонарей. Воздух пах маслом, пылью и усталостью. Он заканчивал отчёт за день, когда услышал звук подъезжающей машины.       - Да чтоб тебя… — пробормотал он, посмотрев на часы. До конца смены оставалось двадцать минут.       Он уже мысленно послал запоздалого клиента куда подальше, но, вздохнув, всё же вышел на улицу, чтобы объяснить, что они закрываются.       Перед воротами стояла серебристая «Тойота Камри». Из неё вышел молодой человек. И на секунду Минхо подумал, что от усталости ему мерещится.       Но когда услышал знакомый бархатный голос, всё вокруг будто на миг замерло.       - Ли Минхо? Вот это совпадение.       Голос.       Тот самый голос, который он не слышал долгие годы.       - Это уж точно, Хан Джисон, — ответил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё перевернулось.       Омега почти не изменился. Разве что стал чуть выше, плечи шире, а движения — увереннее. Белая футболка под кожаной курткой, джинсы, облегающие стройные ноги, небрежная укладка каштановых волос. В брови — серебристый шарик.       Выглядел он… По-другому. Зрелым, уверенным, даже немного дерзким. И, черт побери, очень красивым.       А ещё от него пахло.       Не как раньше — тонко и едва уловимо. Теперь запах был насыщенным, густым, с пряными нотами шоколада, корицы и чего-то ещё, тёплого, притягательного. Минхо мгновенно понял — раньше он подавлял аромат заглушителями. А теперь перестал.       Они стояли напротив друг друга, молча, почти минуту. Воздух между ними натянулся, как струна.       Первым заговорил Минхо:       - Безумно рад тебя видеть, но, к сожалению, мы уже закрываемся.       Хан чуть сглотнул, его голос прозвучал с лёгкой хрипотцой:       - Мне срочно нужно поменять масло. Я только приехал издалека, не успел сделать ТО заранее. Если не составит труда, можешь задержаться? Я доплачу сколько нужно.       Минхо отметил, что говорит он теперь спокойно, твёрдо — совсем не тот мальчишка, которого он помнил.       Он выдержал паузу, будто размышляя, хотя решение уже было принято.       - Договорились. Заплатишь вдвое больше.       - Как скажешь, — коротко кивнул Джисон и протянул ключи. - Где можно подождать?       - Вон там, зона отдыха. Кофе-автомат, диван.       Хан скрылся в помещении, а Минхо остался наедине с собственными мыслями. Ему не верилось, что всё это происходит на самом деле.       Его запах, голос, глаза — всё сразу всколыхнуло то, что он считал давно погребённым. Даже тело отреагировало мгновенно — по-подростковому, неловко, болезненно живо. Альфа внутри заскулил, рвясь наружу, и волны возбуждения прошлись по коже.       Ли занялся машиной, стараясь не думать. Но мысли всё равно крутились в голове. Вернулся ли он домой насовсем? Есть ли у него кто-то? Стоит ли… Сказать хоть что-то? Извиниться?       Он знал — был идиотом. Не понимал тогда, как себя вести, как привлечь внимание того, кто вызывал у него слишком много эмоций. И выбрал самый глупый путь — через боль, насмешки и злость.       Ли никогда не был человеком, склонным к сентиментальности, но сейчас, впервые за долгое время, почувствовал — ему стыдно.       Когда работа была закончена, он вернулся внутрь. Джисон сидел на диване, с бумажным стаканчиком в руке. Под светом лампы его глаза казались ещё темнее, почти чёрными. Заметив его, он сразу же поднялся и двинулся к нему.       - Могу я оплатить картой? — спросил он.       Минхо открыл рот, собираясь ответить, но слова застряли. Он просто смотрел — на те самые глаза, что когда-то вызывали в нём раздражение, а теперь будто лишали воздуха.       - Забудь, — сказал он тихо, отложив бумаги с расчётом. - Ничего не нужно. Считай, по старой дружбе.       Хан моргнул, удивлённо приподнял брови.       - Но мы не были друзьями, Минхо, — произнёс он негромко. В голосе — ни упрёка, ни насмешки. Просто констатация. - Поэтому я заплачу.       Минхо сжал губы.       Он ожидал чего угодно, но не этого ледяного спокойствия. Не тогда, когда он впервые сделал сам шаг навстречу.       - Неважно, — сказал он наконец. - Пусть будет компенсацией. За то, что дразнил тебя чуть больше, чем нужно.       Хан усмехнулся, но в глазах мелькнула боль.       - Чуть больше? Да ты мне жизни не давал, забыл? Я из-за тебя едва не перестал выходить во двор, — голос дрогнул, но он продолжил. - И уехал я… Частично тоже из-за тебя. Так что оставь себе свою компенсацию.       Он снова протянул карту.       И тут Минхо не выдержал.       Он не взял её. А вместо этого шагнул ближе и схватил его за талию руками, что были перепачканы маслом. Под пальцами ощущалось тепло тела сквозь тонкую ткань, запах ударил в голову.       Он сам не понял, как это произошло — просто потянулся вперёд и коснулся губ. Поцеловал осторожно. Без привычной грубости, без давления. Просто — тихо, мягко, как будто просил прощения.       Через несколько секунд ладони омеги резко упёрлись ему в грудь. Щёлкнул воздух. Раздался резкий звук пощёчины. Щека Минхо загорелась.       Дежавю. Он уже чувствовал это когда-то.       Он посмотрел на него — Джисон стоял, тяжело дыша, лицо пылало, глаза метали искры.       - А ты всё такой же мудак, Ли Минхо, — выдохнул он. - Как же я рад, что тогда уехал.       Он схватил ключи со стола и вышел, хлопнув дверью.       Минхо вновь остался один. Пальцы всё ещё дрожали. Он провёл рукой по щеке и горько усмехнулся.       Второй раз в жизни он снова сделал не то, что хотел. И, похоже, во второй раз потерял того, кто, как бы он ни отрицал, был для него вовсе не никто.       Через пару часов, возвращаясь домой, Минхо всё ещё был погружён в свои мысли. Асфальт под ногами был влажным после вечернего дождя, неон от редких вывесок отражался в лужах, а в голове стоял тяжёлый гул — будто он не просто ехал домой, а плыл по вязкому, тягучему воздуху.       Он не заметил, как оказался в своём привычном подъезде. Запах старой краски, сырость, треснувшие ступени — всё было знакомо до мелочей, до боли родное. Поднимаясь по лестнице, он вдруг невольно задумался: "А дома ли сейчас Джисон?". Если он приехал в город, то, наверное, к родителям.       На четвёртом этаже, перед дверью семьи Хан, он остановился.       Что-то внутри подталкивало — сделать хоть что-то. Постучать. Сказать. Извиниться. Попросить прощения за всё.       Но рука так и не поднялась.       Он стоял так, в полумраке, добрых десять минут — пока дверь не распахнулась сама. На пороге стояла мать Джисона. Минхо знал её с детства — добродушная женщина-омега с мягкой улыбкой и глазами, в которых всегда было что-то тёплое. Она не знала, каким был её сын на улице, и, значит, не знала и того, кем был тогда Минхо.       - Ой, Минхо, милый! — воскликнула она, прижав ладонь к груди. - Напугал! Ты чего здесь стоишь?       Её голос звучал так по-домашнему, будто он всё ещё был тем мальчишкой, что бегал с её сыном по двору.       - Уж не к Джисону ли зашёл? Он как раз приехал! Представляешь, хочет забрать нас к себе. Говорит, обустроился там, квартиру купил, работу нашёл хорошую. Мы так рады!       Минхо молчал, слушая её щебет, и будто с каждой фразой в груди что-то оседало.       Он приехал, чтобы забрать их. Чтобы увезти. Чтобы не возвращаться больше никогда.       Всё.       Никаких поводов, никаких случайных встреч, никаких «а вдруг».       Он не знал, что сказать. Но понимал — если сейчас уйдёт, потом уже не сможет.       - А вы могли бы его позвать, пожалуйста? — голос его прозвучал резковато, грубо перебивая.       Женщина лишь понимающе улыбнулась и скрылась за дверью. Через минуту появился Джисон. Домашний, усталый, но всё такой же. Футболка — старая, чуть мала, видно, осталась здесь ещё с подростковых времён, свободные спортивные штаны, на ногах — тапочки с утками. Выглядел нелепо, но от этого казался ещё более живым.       Он приоткрыл дверь, и, кажется, только начал осознавать, кто перед ним, как Минхо уже схватил его за запястье и потащил вверх — на пятый этаж. В свою квартиру. Он уже давно жил там один, без родителей.       Джисон шёл за ним молча. Не сопротивлялся, не спрашивал. Просто шёл. И в этой молчаливой покорности было что-то тревожное.       Когда дверь квартиры Минхо захлопнулась за ними, наступила тишина. Только глухое дыхание, да слабое гудение ветра в форточке. Темнота прихожей была вязкой, будто держала их обоих в плену.       И вдруг Минхо просто шагнул вперёд и вновь притянул его к себе. Крепко. Почти судорожно. Но в этот раз лишь обнимая.       Так сильно, будто боялся — отпусти хоть на миг, и тот растворится. Исчезнет в этой темноте, как когда-то исчез из его жизни.       - Минхо, ты... — начал Джисон, но альфа перебил, тихо, с хрипотцой.       - Помолчи.       А потом, осознав, как это звучит, добавил мягче:       - Пожалуйста.       Джисон стоял неподвижно, прижавшись к его груди. Минуту, может, две. Потом осторожно ослабил объятия и положил ладони ему на спину — широкую, тёплую, напряжённую.       Этот жест, лёгкое касание, словно вырвало Минхо из оцепенения. Он вдохнул глубже, почти шепотом произнёс:       - Прости меня...       Руки Джисона чуть дрогнули.       - Я... Не знаю, почему вёл себя с тобой так, — продолжил он, уткнувшись носом в его шею, вдыхая до головокружения этот сладкий, пряный запах. - Не знал, как ещё. Ты нужен мне.       Последние слова были сказаны так тихо, что казалось, они растворились в воздухе, где-то между кожей и дыханием.       Но Джисон услышал.       Минхо почувствовал влагу, стекающую по его шее. Он отстранился — растерянный, испуганный — и на ощупь попытался стереть слёзы.       Хан никогда не плакал при нём. Никогда. Будучи подростком, он всегда был гордый, упрямый, дерзкий. А сейчас — стоял перед ним, дрожащий, с опущенными глазами.       - Я для тебя всего лишь игрушка, так? — голос Джисона дрожал, ломался, будто каждое слово ему приходилось вырывать из себя силой. - Ты делаешь со мной всё, что захочется, не думая, как это больно. Один день ты меня унижаешь, другой — целуешь… — он нервно провёл ладонью по щеке, стирая слёзы, которые всё равно возвращались. - Я не вещь, Минхо. Я хоть и омега, но тоже человек. Тоже чувствую. Разве тебе настолько всё равно?       Он замолчал, но тишина не принесла облегчения — она звенела, будто воздух между ними натянули до предела.       Слёзы блестели на его ресницах, падали, горячие, обжигающие, как будто выжигали изнутри всё, что он когда-то хотел скрыть. Минхо сделал шаг вперёд, но застыл, словно боялся, что любое движение разрушит хрупкий остаток связи между ними.       - Это не так, — выдохнул он хрипло. - Я просто... не знал, как иначе.       - Тогда почему? — голос Джисона стал тише, но отчаяннее. - Почему именно сейчас, когда я уезжаю навсегда? Почему не тогда, когда я ждал хоть чего-то, хотя бы намёка, что тебе не всё равно?       Минхо закрыл глаза. Сквозь пальцы, которыми он сжал виски, проступило бессилие.       - Потому что я дурак, — сказал он тихо, почти на выдохе.       Джисон всхлипнул, кулаки его дрожали.       - Ты же меня ненавидел, — сказал он почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше боли, чем в крике.       Минхо поднял взгляд. Глаза усталые, но в них впервые за всё это время не было ни злости, ни презрения — только какое-то тихое, усталое признание.       - Я и сейчас ненавижу, — произнёс он глухо, шагнув ближе. - Ненавижу за то, что ты до сих пор внутри меня. Что не могу выкинуть тебя, как бы ни старался.       Он замолчал.       Между ними было всего несколько сантиметров, и воздух дрожал — от дыхания, от сдержанных слов, от того, что уже невозможно было не чувствовать.       Омега не ответил. Только стоял, глядя в его глаза, и понимал — всё, что он хотел услышать, уже было сказано. Без слов.       Во мраке Минхо не мог разглядеть лица Джисона — очертания растворялись в густой темноте, будто само пространство не хотело мешать их мгновению. Зато он отчетливо почувствовал, как что-то мягкое и теплое коснулось его губ.       Теперь уже Хан поцеловал его.       В этот раз поцелуй был иным — неуверенным, но жадным, будто за ним стояло целое море сдержанных чувств, долгих лет борьбы с самим собой. В нем было и отчаяние, и нужда, и нечто, чего Ли не мог назвать, но от чего внутри все оборвалось.       Нежные руки обхватили его лицо, пальцы осторожно скользили по скулам, по шее, будто изучали каждый миллиметр кожи, будто боялись, что стоит отпустить — и всё исчезнет. Минхо чувствовал, как густой, терпкий аромат шоколада наполняет воздух, проникает в легкие, обволакивает, будто становится частью его самого. Казалось, вся квартира пропитана этим запахом.       Этим ощущением.       Джисоном.       Впервые в жизни Ли что-то чувствовал во время поцелуя. Сердце, раньше сухое, каменное, не способное на ни одно искреннее биение, вдруг дрогнуло, затрепетало, словно просыпалось от многолетней спячки. Среди своих серых, одинаковых дней он уже давно забыл, что такое — чувствовать. А может, и не знал вовсе.       Он медленно переместил руки, касаясь талии омеги, ощутил под ладонями тепло и дрожь чужого тела, и сжал сильнее, притянув его ближе, так, что между ними почти не осталось воздуха. Страсть росла, словно огонь, которому наконец позволили вырваться наружу. То, что начиналось как осторожный поцелуй, постепенно превращалось в нечто большее — голодное, искреннее, живое.       Хан тоже больше не мог сдерживаться — его руки скользили по спине Минхо, по плечам, по груди, будто он пытался заполнить прикосновением всё, что не осмеливался признать словами. Его дыхание сбивалось, пальцы дрожали, но в каждом движении чувствовалась решимость.       Он никогда ни с кем не был. В свои двадцать два это звучало не то чтобы странно, скорее трогательно, почти по-детски чисто. И, может, немного нелепо. Но сейчас неловкость смешивалась с чем-то иным — с пульсирующим желанием, с тем самым магнетизмом, который не отпускает и не прощает. Он всегда думал, что сохранит себя для кого-то особенного, для момента, который запомнится на всю жизнь. Хотел, чтобы первый стал и последним.       А теперь — теперь он таял в руках того, кого столько лет ненавидел, кого клялся не подпускать близко.       И это было великолепно.       На мгновение пространство будто замерло. И вдруг сердца обоих пропустили удар — один, особенно мощный, будто само тело не справилось с нахлынувшей волной. Они резко разомкнули губы, и в темноте между ними блеснула тонкая ниточка слюны, едва видимая, но ощутимая.       В прихожей по-прежнему царила тьма, но теперь они различали дыхание друг друга — тяжелое, неровное, наполненное чем-то новым, непонятным и пугающе настоящим.       - Ты тоже это почувствовал? — первым нарушил тишину Минхо. Его голос был глухим, будто вырвался откуда-то из груди, а не из горла.       - Д-да... — запинаясь, ответил омега, не в силах отвести взгляд. - Что это?       Пару секунд длились как вечность, прежде чем Ли заговорил снова:       - Ты веришь в истинных?       Слова прозвучали тихо, почти шепотом, но для Джисона они отозвались как гром среди ясного неба. Так отчетливо, так резко, что дыхание сбилось, а в груди что-то болезненно сжалось.       - Ты думаешь… Мы?.. Не может быть… — выдохнул он, словно боясь собственных мыслей. - Мы бы ведь поняли это раньше, разве нет? И у них же обычно всё наоборот — с первой встречи, тяга, связь… А у нас…       - Неважно, — перебил его Минхо, неожиданно резко, но в голосе звучало не раздражение, а решимость. - Думаю, это что-то другое.       Он снова притянул омегу к себе и поцеловал, уже не раздумывая, не анализируя, просто позволяя моменту поглотить их обоих.       На самом деле он впервые в жизни чувствовал себя настолько на нужном месте и с нужным человеком. И этот импульс... Он помнил по рассказам знакомых, что первая близость с истинным ощущается именно так.       Но в этот момент он задумался: "И что? Что дальше? Признать их истинность и не дать возможности Джисону реализовать себя там, в большом городе?". Минхо, конечно, был эгоистом, но не настолько.       Погруженный в свои мысли, он не заметил, как они оказались в его спальне. Его квартира не была идеальной или даже отличной, но в целом, после того как он устроился на работу и стал жить один, дом всё же чутка преобразился, и теперь посреди комнаты даже размещалась большая двуспальная кровать, чего раньше, конечно же, не было.       Одним движением он повалил на неё омегу и устроился сверху. И лишь тогда осознал, насколько, черт возьми, у него стоит. Его внушительных размеров эрекция упиралась в бедро Джисону, и тот, заметив это, покраснел. Благо на тумбочке стояла небольшая лампа, и теперь он мог видеть его лицо. И не только.       Хан был в серых тонких спортивных брюках, взглянув на которые Минхо присвистнул. По ним расползалось достаточно большое пятно со стороны ягодиц. Джисон заметил это и одернул его раньше, чем тот успел как-то съязвить:       - Не говори ничего, ясно? Просто делай уже.       Ли ухмыльнулся и вновь начал покрывать поцелуями его лицо, подбородок и шею, при этом плавно снимая с него одежду. Он двигался хищно, всё-таки ведомый инстинктами, но при этом осознавал: с ним должно быть по-другому.       Ему нельзя причинять боль. Не сейчас.       Ещё когда они целовались в коридоре, Минхо обратил внимание на отсутствие метки на шее и вообще какого-либо запаха чужого альфы. Мысль о том, что ещё никто не трогал его, возбуждала и сносила крышу просто напрочь. Он честно хотел быть первым.       Почему-то в миг ему даже стало стыдно за то, что он сменил так много партнёров. И как будто даже захотелось, чтобы и Хан был его первым. Но стыд и Минхо были достаточно разными понятиями, а потому эти мысли быстро вылетели из головы, и там же поселились другие — об оголенных сочных бедрах медового цвета . Их хотелось покусать.       А затем он обратил внимание на то, что Хан вообще-то был без белья. Видимо, поэтому след проступал так четко. Его розовый член сочился смазкой и жаждал, чтобы к нему прикоснулись, но альфа не спешил, растягивая каждый момент, наслаждаясь трепетом ожидания.       Омега лежал на кровати, руки по обе стороны головы, дыхание сбивчивое и прерывистое. Он следил за каждым движением Минхо, словно боясь, что тот может сделать ему больно. Как всегда было раньше.       Но Минхо всячески показывал обратное. Его движения были ласковыми, уверенными, почти заботливыми. Он медленно спустился губами вниз, дразня и покусывая внутреннюю сторону бедер. Легко, почти игриво, но Хан каждый раз невольно постанывал. И эти звуки — лучшее в мире исполнение музыки, гораздо более возбуждающее, чем старый рок, который Минхо привык слушать в сервисе.       Пока он выцеловывал его, одной рукой спустился ниже, оказываясь между бедер. Пальцами собрал немного смазки, что обильно вытекала из отверстия. Она пахла шоколадом, сладко и непристойно.       Хан был словно запретный плод, слишком сладкий, чтобы им наслаждаться полностью. Казалось, они не в этом городе, не в старом доме, не в квартире, пропахшей пылью и сигаретами.       Казалось, что они на миг оказались в раю.       Пока Джисон пытался справиться с нахлынувшими ощущениями, Минхо вставил внутрь один палец. После томного, почти довольного вздоха добавил второй. Хан был настолько возбуждён, что мог принять его без подготовки, но Минхо хотел быть нежным. Хотя бы раз в жизни.       Резкое, холодное и колючее, словно ледяной душ в дни, когда отключали воду за неуплаты, ощущение окатило Минхо. Он понял — вероятно, это их первый и последний раз. Хан уедет. И он не станет мешать.       Эта мысль отозвалась странной болью, непривычной, глубоко в груди. От неё альфа внутри пришёл в бешенство, и Минхо зарычал, припав к Джисону, снова вторгаясь в его рот языком. Хан лишь хныкал, прижимаясь губами. Эти звуки сводили Минхо с ума. Он облизывал шею омеги и ощущал, как пульсирующая вена под кожей манила его, зовя оставить метку — чтобы никто больше не мог прикоснуться.       Он отстранился и заглянул ему в глаза. Минхо старался сохранять безэмоциональное лицо, но увидев Джисона таким… красным, со слезами в уголках глаз, беспомощным и желанным, с огромными, доверчивыми глазами… Он просто не выдержал и улыбнулся. Кажется, впервые так искренне.       Омега уловил это изменение и ответил улыбкой. Такой широкой, детской, искренней, что Минхо понял: раньше никогда не видел его таким счастливым. Смеялся, ухмылялся, да, миллион раз, но такой светлой улыбки, адресованной именно ему, — никогда.       Альфа наклонился ниже, и их лбы соприкоснулись. Глядя в глаза Джисона, одной рукой направил себя внутрь него и толкнулся до упора. Он почему-то был уверен: боли не будет. Хан от неожиданности обхватил его за волосы обеими руками, впившись пальцами, и простонал.       - Нормально? — уточнил Ли, едва сдерживая дыхание.       Джисон кивнул, чуть улыбаясь, и Минхо продолжил движения. Сначала медленно, пробуя его, растягивая и прислушиваясь. Затем набрал скорость. Омега обхватил его ногами, и они слились в клубок из тел, прикосновений, вздохов и шлепков.       Когда Минхо разогнался, он резко вышел из омеги, получив на это недовольный звук, но тут же перевернул его спиной к себе, поставил на колени и приказал схватиться за спинку кровати. Хан вскоре понял, зачем.       Альфа выбивал из него каждый стон, так глубоко и дико, словно хотел заполнить его полностью, проникнуть до конца и никогда не отпускать. Кровать стучала о стены, но Минхо не обращал внимания. Он был полностью погружён в него.       Хан, уже кончивший один раз, но вновь возбужденный, почти не имел сил. Его стоны превращались в хрипы, глаза закатывались и прикрывались. Минхо понял: долго так он не выдержит. Тогда аккуратно взял его руки, сложил за спиной, подложил под голову подушку, оставаясь внутри.       - Хо… — тихий полустон, полухрип. Минхо накрыл его ещё сильнее.       - Терпи. Осталось немного, — голос был спокойным, уверенным.       Он сжал руки парня одной рукой, другой поддерживал бедра, которые то и дело разъезжались. Начал двигаться ещё быстрее. Так, что Хан едва успевал издавать звук на каждый толчок, лишь тихо шепча в подушку. Тело дрожало, и Минхо, ощущая это, решил больше не мучить его и взял член в руку, совершив несколько чётких движений. Хан распался на атомы, изливаясь на постельное бельё перед собой, и Минхо удерживал его двумя руками за ягодицы, приподнимая чуть вверх, заканчивая движение. Несколько мощных рывков — и он кончил прямо в него. Никто о защите и не подумал.       Пару секунд он лишь тяжело дышал, стоя на коленях и всё еще нежно обхватывая узкие бедра, но затем он заметил: они сцепились. Узел набухал сильнее, и Хан, почти без сил, тихо стонал. Кажется, ему было немного больно.       Минхо аккуратно повернул их, чтобы минимизировать дискомфорт. Он не знал, что делать — никогда не позволял такого ни с кем. Только через презерватив, только без контакта. А сейчас узел… Хан казался маленьким, свернувшимся рядом калачиком, и Минхо прижал его крепко, обнимая. Мозг не успел осознать, как губы уже произнесли:       - Хочу пометить тебя.       Хан замер, а потом его затрясло ещё сильнее. Узел увеличивался, сперма продолжала течь. Он слегка скулил, и Минхо гладил его по голове и плечам.       - Так пометь, — еле слышно прошептал Хан.       Его голос дрожал ничуть не меньше, чем тело.       - Я очень хочу. Но ты знаешь, что я не могу, — выдохнул Минхо.       - Можешь. Прошу.       Голос растворялся в ночной тишине, и Минхо не сдержав животного порыва, обнажил клыки и впился в шею омеги. Джисон простонал из последних сил, а две алые дорожки потекли по его коже. Минхо не хотел отстраняться — этот момент был совершенен. Альфа внутри ещё никогда не был так счастлив, казалось он вновь выл, но теперь уже от удовольствия.       Узел наконец стал спадать, а бедный Хан отключился почти сразу. Минхо заботливо принес мокрое полотенце и протер его настолько, насколько было возможно.       Он подумал, что Джисон сейчас похож на ребёнка. На того мальчика, которого он повстречал когда-то много лет назад. Но теперь о нём хотелось заботиться и защищать, а не нападать.       Ему хотелось быть рядом.       Но он не мог.       Помывшись сам, Минхо тихо лег рядом, чтобы не разбудить его, специально отвернувшись в другую сторону.       Оставалось только надеяться, что его предположения ошибочны и метка со временем исчезнет. Если альфа и омега не истинные, рана заживает в течение года — может, даже раньше.       А если нет…       В любом случае Хан должен был уехать. Попробовать построить нормальную жизнь — в другом городе, рядом со своей семьёй, с новыми людьми, с чистого листа. Найти кого-то более подходящего, того, кто сможет дать ему больше. Или хотя бы того, чьё присутствие не будет отзываться в его памяти болью и ненавистью.       Без него. Без груза прошлого.       Так было лучше. Так было правильнее.       Для Джисона.       Утро пришло тихо.       Без яркого солнца, без пения птиц — просто медленно просочилось в комнату сквозь серые занавески. Воздух пах пылью, машинным маслом и чем-то едва уловимо сладким — остатком чужого запаха, застрявшего на коже и в простынях.       Минхо проснулся первым.       Джисон лежал рядом, на боку, лицом к окну. Спокойный, будто спящий, но по едва заметному движению ресниц Минхо понял — не спит. Просто не хочет открывать глаза.       На шее омеги виднелись следы от клыков — свежая метка. Метка Минхо. Символ того, что теперь он принадлежит ему.       Но это ничего не меняло.       Потеряв контроль в тот миг, Ли уже успел пожалеть о своём поступке. О том, что позволил инстинктам взять верх и оставил на нём свой след. Ведь теперь Хан не сможет завести другого партнёра — по крайней мере, в ближайшее время.       Он лежал, глядя на него, и в груди было что-то странное. Не радость, не удовлетворение, не покой — а пустота, в которой билось одно-единственное слово: поздно.       Он хотел сказать ему что-то — простое, человеческое, может, глупое, вроде «останься» или «давай всё начнём сначала». Но язык будто прилип к нёбу.       - Я уезжаю сегодня, — тихо сказал Хан, не оборачиваясь.       Голос его был хриплый, усталый.       - В обед. Родители уже собрали вещи.       Минхо кивнул, хотя тот не видел.       - Знаю.       Пауза.       Джисон медленно сел, провёл рукой по лицу и посмотрел на него. Глаза покрасневшие, но взгляд — твёрдый, ясный.       - Я не знаю, зачем ты это сделал, и правдой ли были твои слова — сказал он, сдержанно, почти спокойно. — И не хочу знать. Просто... Не делай так больше. Ни с кем.       Минхо не нашёл, что ответить. Он только коротко кивнул, чувствуя, как сжимается горло.       - Я был не прав, — выдохнул он после долгой тишины. - Тогда. Всегда.       - Да, — коротко ответил Джисон. Без злости, без прощения. Просто факт.       Он поднялся, натянул свои штаны и ту самую маленькую футболку, втиснул ноги в тапочки и уже на пороге обернулся:       - Спасибо за то, что признал это. И за то, что хоть раз был честным.       Минхо поднял взгляд, хотел что-то сказать, но дверь уже закрылась.       Остался только запах — пряный, тёплый, с оттенком шоколада — и звук шагов, удаляющихся по лестнице.       Он сел на край кровати, обхватил голову руками и впервые за долгое время позволил себе просто дышать. Медленно, глубоко, будто учился заново.       За окном светлело. Жизнь продолжалась — серо, вяло, но всё же шла вперёд. А где-то там, за чертой города, начиналась жизнь другого человека, который когда-то был всем, что он боялся признать.       Минхо улыбнулся — устало, горько, как человек, который наконец понял, что наказание за прошлое — это вовсе не одиночество.       Это память.       Та, от которой не сбежишь, даже если изменить всё вокруг.

***

      Прошло чуть больше года.       Их город изменился — стал немного чище, ярче, но для Минхо всё равно оставался серым. Он давно сменил сервис отца на собственную автомастерскую, тихо и упорно строил то, что называл жизнью. Без особых взлётов, без новых лиц, без чужого вмешательства.       Не было ни одного дня, чтобы он не думал о Джисоне.       Он поселился в его мыслях так глубоко, что извлечь его казалось невозможным, будто кто-то врезал в память невидимыми гвоздями. Минхо прокручивал эти воспоминания ночью сотни, нет — тысячи раз, раз за разом переживая каждый взгляд, каждый жест, каждый момент их прошлой близости.       Во времена гона ему было особенно тяжело: внутреннее животное рвало и метало, будто потеряло свою пару. И на самом деле так и было. Ощущать это было больно не только морально, но и физически. Минхо с тех пор твердо решил — больше ни с кем. Всё остальное не сравнится с тем, что было между ним и Джисоном. Зачем тратить силы и время на кого-то другого? Он пытался пригласить на свидание какую-то омегу, просто чтобы отвлечься, но, когда понял, что это бесполезно, извинился и ушёл.              Если раньше жизнь казалась ему обречённой, то теперь она утратила смысл полностью. Минхо ушёл в работу с головой, отключив все чувства и живя лишь воспоминаниями. Мастерская стала его единственным миром — запах машинного масла, скрип инструментов, гул двигателей — всё это заменяло эмоции.       Однажды осенним утром, когда воздух пах мокрым асфальтом после дождя и свежесваренным кофе из соседнего киоска, а на небе к удивлению светило солнце, дверь в его мастерскую скрипнула.       Минхо поднял глаза, ожидая очередного клиента, руки всё ещё в масле и мазуте.       А увидел — его.       Джисон стоял в проёме, чуть неуверенно, но с той самой улыбкой, от которой когда-то внутри всё сломалось. На нём было длинное бежевое пальто, волосы слегка отросли, а глаза… Такие же чёрные, внимательные, живые, как будто время ни капельки не тронуло их.       Минхо жадно разглядывал его, будто пытался убедиться — не сон ли это? Не бред окончательно поехавшей головы? Сердце, будто предательски, начало биться быстрее, в груди сжалось и разжалось одновременно.       Его аромат ничуть не поменялся — тот же шоколад с пряностями, только теперь с лёгкими нотками мяты, свежими и обжигающе живыми. Минхо невольно вдохнул глубже, и взгляд его сразу метнулся к шее Джисона, боясь увидеть ответ на свой немой вопрос.       Метка всё ещё была там. Его метка.       Губы альфы дрогнули — не в улыбке, а в попытке сдержать всё, что поднялось изнутри: воспоминания, желание, ту самую болезненную, но сладкую тревогу.       - Привет, — сказал он тихо, почти робко, голос слегка дрожал. - Кажется, у меня снова проблемы с машиной.       - Тогда ты по адресу, — тихо ответил Минхо, стараясь держать спокойствие, хотя внутренне тело горело от напряжения.       Джисон сделал шаг вперёд. Его пальцы чуть нервно сжали рукава пальто, он ловил взгляд Минхо, а потом снова отводил глаза. В воздухе между ними повисло напряжение: слышалось лёгкое учащённое дыхание, тихое эхо шагов по бетонному полу мастерской, и — словно из прошлого — отголоски воспоминаний о каждом моменте, когда их пути пересекались.       - В общем я… поживу здесь какое-то время, — сказал Джисон почти шёпотом, глаза на долю секунды встретились с Минхо, а затем вновь отскочили в сторону.       Слова звучали как признание, робкое и уязвимое. Минхо чувствовал каждое дрожание его плеч, каждую нотку неуверенности в движениях. Его собственное дыхание участилось, руки непроизвольно сжались в кулаки, но он сделал шаг навстречу.       - Но почему? — тихо выдохнул Минхо, стараясь скрыть дрожь в голосе. - Там ведь город, амбиции, родители…       - Родители теперь живут в моей квартире, а я нашёл очень неплохую работу здесь, неподалёку, - тихо ответил Хан, все ещё стараясь избегать его взгляда. - А ещё здесь осталась часть меня. И мне без неё очень плохо.       Минхо замер.       Его руки сами потянулись к Джисону, осторожно обвили его плечи, и они столкнулись в объятии.       Не крепко, не отчаянно, а спокойно, словно два человека, которые больше не боятся быть уязвимыми. В этих объятиях было всё: годы молчания, страхи, неловкие слова и прошлые обиды, которые наконец растворились. Было чувство, будто время замедлилось, будто все их прошлые раны заживали прямо здесь, прямо сейчас.       Жизнь Минхо резко не стала ярче.       Но, кажется, в ней только что появился лучик света и надежды.       

Эпилог

      Они не договаривались — всё просто случилось. Так, как иногда происходит в жизни: без громких слов, без признаний, без обещаний. Просто постепенно.       Сначала — редкие визиты Джисона к Минхо.       Потом — чашка кофе по утрам, оставленная на тумбочке у кровати.       Затем — ключ от квартиры на связке с остальными.       Теперь они жили вместе.       Не в новой квартире, а в той самой — на пятом этаже старого дома, где когда-то всё началось и закончилось. Минхо сделал там ремонт: выбросил всё лишнее, покрасил стены, повесил плотные шторы. Джисон после переезда настоял только на одном — чтобы на подоконнике стояли растения. Маленькие, неказистые, но живые.       Иногда вечерами, когда за окном шумел дождь, они просто сидели в тишине.       Минхо — с сигаретой, глядя в окно.       Джисон — на диване, поджав ноги, с книгой или телефоном в руках.       Тишина между ними уже не резала уши и не была напряжением — она стала мягкой, как потертый любимый свитер, согревающей и уютной.       Они всё ещё оставались такими разными, словно два противоположных полюса, но теперь это различие больше не разделяло их, а гармонично дополняло. Былое раздражение и неприязнь растворились, оставив только спокойствие и лёгкое тепло.       Минхо по-прежнему оставался сухим, сдержанным и немногословным, но сам начал замечать, как Джисон меняет его. Он становился мягче, чуть теплее в голосе, чуть нежнее в прикосновениях, словно невидимая сила омеги растопила лёд, которым он когда-то сам себя обкладывал.       Словно тот смог приручить дикого зверя, не ломая его, а показывая, что рядом быть безопасно и приятно.       - Ты опять куришь, — негромко сказал Джисон как-то вечером, не отрывая взгляда от книги.       - Одну, — ответил Минхо, не оборачиваясь. - Последнюю.       - Ты это говоришь каждый день.       - Значит, каждый день последнюю.       Джисон усмехнулся. Его улыбка всё ещё делала с Минхо что-то странное — щемящее, будто под рёбрами расправлялись крылья, но лететь он не хотел. Просто быть рядом с ним.       Через несколько минут Джисон подошёл к нему, забрал сигарету из пальцев и погасил в пепельнице.       - Хочешь дожить до старости со мной — бросай.       - Думаешь, мы доживём?       - Я — точно. А ты — если будешь слушаться.       Они оба улыбнулись. Просто, по-настоящему, без горечи и защиты.       Минхо потянулся, обнял его за талию, прижал ближе. Теперь в его объятиях не было ни ярости, ни желания доказать. Только тихое «я здесь».       Джисон не сопротивлялся. Уткнулся носом ему в шею — тот самый знакомый запах мяты, шампуня и чего-то родного, почти домашнего.       - Иногда я думаю, — прошептал он. - Что если бы ты тогда попросил меня остаться, я бы, может, и не уехал.       - Тогда бы ты не стал тем, кто ты есть, — тихо ответил Минхо. - А я бы не понял, что значит терять.       Повисла долгая пауза. Только капли дождя мерно били по стеклу.       - Зато теперь я вернулся, — наконец сказал Джисон. - И, кажется, останусь надолго.       Минхо провёл ладонью по его волосам, не говоря ни слова. Просто кивнул, а затем наклонился к шее омеги и поцеловал в место, где была его метка. Такая же яркая и свежая, как несколько лет назад.       Всё остальное уже не имело значения.       Снаружи мерцали огни города. Далеко, под окнами, хлопнула дверца машины. Кто-то смеялся. Кто-то спешил домой.       А здесь, на пятом этаже старого дома, где когда-то зародилась их ненависть, где каждый взгляд был как удар, а каждый звук — как напоминание о боли, наконец закончилась война. И воцарился долгожданный покой.       Не оглушительное, всепоглощающее счастье. Не бурная, захватывающая страсть.       Просто тихое истинное чувство, как будто среди серого тумана, среди мрачных перспектив и забытых улиц ты внезапно увидел свет — мягкий, тёплый, домашний, который проникает прямо в сердце. И он был только для них.