И нет, не больно

Не было смысла говорить об этом теперь, когда Юнь Бицю поднес своему главе, кумиру своему, своему всему чашу с ядом, а тот ее выпил. И ведь не сдался, преодолел, рванулся в бой; и если бы Юнь Бицю тогда не вернулся, ведомый каким-то смутным чувством, если бы не удержал в последний момент, прямо крикнув "Ты отравлен!" — меньшее на Ли Сянъи не произвело бы впечатления, если бы… "Что?" — спросил Ли Сянъи, вернувшись к нему по долгой крытой галерее, по крыше которой барабанил начинавшийся дождь. Голос его был так знаком — сомневающийся, изумленный, недоверчивый и резкий. "Поверь мне, — ответил ему Юнь Бицю. — Я знаю абсолютно точно, и у меня есть противоядие. Выпей его, а потом я все тебе расскажу". Ли Сянъи выпил; и это был последний раз, когда он поверил словам Юнь Бицю. Затем Юнь Бицю рассказал о том, что намерен предпринять альянс Цзиньюань в эту ночь, сказав, что узнал обо всем из своих источников. Разумеется, его речи звучали странно. "Мне нужно заняться этим, — сказал Ли Сянъи. — Но позже мы переговорим с тобой обо всем". Он помедлил и добавил: "Если ты еще будешь здесь, когда я вернусь". Ли Сянъи был умен; и с этого мгновения в его сердце поселилось недоверие. Юнь Бицю был на месте, когда он вернулся — уставший, грязный, прекрасный. Кивнул было в сторону своей рабочей комнаты, но выдохнул вместе с усталостью короткое "завтра". Юнь Бицю было все равно. Еще недавно в нем бушевало целое море чувств, порожденных разными людьми и разными обстоятельствами. Но теперь оно будто вылилось, оставив после себя грязь и разлагающиеся водоросли. Ему было безразлично, задушит ли его нынешней ночью убийца, посланный Цзяо Лицяо, или же он доживет до завтра, когда глава Ли проведет тщательный допрос и вынесет приговор. Он оглядывался на последние недели и не узнавал себя. Наверное, он давно уже был другим человеком, и сейчас, вернувшись к себе прежнему, не видел смысла в существовании что нового образа, отработавшего свое, что старого, в котором уже не помещался. Или же, согласившись покуситься на жизнь Ли Сянъи, пусть даже ненадолго, он отравил и себя, причем гораздо более успешно? Что бы он делал, если бы Ли Сянъи успел отправиться на бой с Ди Фэйшеном? Что бы он делал, если бы меч или яд достигли своей цели? Юнь Бицю знал ответ. Он ждал бы возвращения главы, живого или мертвого, и потом признался бы во всем. Его вины это не уменьшало, и было бы достойнее записать подробное признание, а затем самому вынести себе приговор и осуществить его. Это был правильный путь вне зависимости от того, что случится с главой: преступление оставалось преступлением и должно было повлечь наказание. Но Юнь Бицю не имел силы духа достаточно, чтобы назначить себе настоящее наказание — то есть уйти из мира, не узнав о судьбе главы и вечно мучаясь этим вопросом в череде перерождений. Утром глава вызвал его и внимательно выслушал рассказ. Юнь Бицю казалось, что он будет говорить долго; но перечисление событий заняло, пожалуй, не более полпалочки благовоний. Когда он закончил, в глазах главы полыхал гнев. Он задал несколько вопросов относительно намерений Цзяо Лицяо, однако не спросил почти ни о чем относительно мотивов и намерений самого Юнь Бицю; а тот, конечно, не сказал ни слова сверх спрошенного. "Оправданий нет", — звучало в его голове. Он может быть полезен выдачей сведений о противнике, но никому не нужны объяснения его поступков. Они ничего не прояснят и ничего не добавят к сути дела. Юнь Бицю был предателем; и уж если он сам не мог понять, что к этому привело, зачем начинать разговор? — Измена ордену и покушение на жизнь главы караются смертью, ты знаешь? — спросил Ли Сянъи. — Да, глава, — с облегчением ответил Юнь Бицю, склонив голову. Конечно, он знал. И ему было страшно — но не так, как, наверное, должно быть, когда тебе сообщают о скорой преждевременной смерти. Юнь Бицю страшился неизбежной, хоть и краткой, боли; страшился взглядов и осуждения людей, с которыми был близок, работал над одними задачами, сидел за столом и радовался в праздники. Сама же смерть почему-то не пугала. Наверное, ничего хорошего не ждало его за порогом жизни, но сейчас это представлялось далеким и даже не имеющим к нему отношения. — Но ведь ты раскаиваешься в сделанном? — спросил Ли Сянъи. Он был еще так молод, боги, как же он был молод!.. — Да, глава, — повторил Юнь Бицю. Он мог был говорить о глубине своего раскаяния часы, годы; но разве много слов вызывали больше веры, чем одно? — Я готов понести любое наказание. — Твои знания и навыки слишком ценны для ордена, — Ли Сянъи будто бы был недоволен собой, говоря это. — Если ты больше не оступишься... единственную ошибку я готов простить. Наверное, он мнил себя бессмертным, этот глупый мальчишка, гениальный воин, лидер, чья вера в себя заражала людей, чья вера в справедливость заставляла идти за ним, чье ослепительное сияние вызывало желание получить его только для себя или погасить для всех. "Не прощай меня, не нужно", — сказал бы Юнь Бицю, будь он смелее и лучше. Он же молчал. — Никто, кроме нас двоих, не знает о случившемся, — продолжил Ли Сянъи. — Однако как быть с Цзяо Лицяо? Насколько ты... влюблен? — он будто выплюнул это слово. Речи о чувствах самой Цзяо Лицяо не шло — все знали об ее отношении к главе альянса Цзиньюань. И Юнь Бицю знал — и все же... — Я не был влюблен, — сейчас он должен был объяснить, это было важно. — Она применила некоторые техники. Я не был влюблен в нее. — Она попытается снова использовать тебя? Юнь Бицю был благодарен главе за выбор этого слова. — Если я продолжу... встречаться с ней, наверняка она придумает что-то еще. Цзяо Лицяо не любит бесполезных вещей. — А ты продолжишь? — Если ты сочтешь это необходимым, глава Ли. — Юнь Бицю уже обдумывал такую возможность. Если он сможет быть полезен в качестве шпиона — почему нет? Какая-то крошечная часть вины спишется с него. Хотя это не так уж важно. Ему все равно не расплатиться. — Нет, — решительно сказал Ли Сянъи после недолгого раздумья, и Юнь Бицю не удивился. — Мы не будем использовать методы, которыми не гнушается Цзяо Лицяо, без крайней необходимости. "Хотя бы так", — подумал Юнь Бицю. Чистота главы иногда пугала его. Ли Сянъи казался слишком уязвимым перед этим миром, где дело далеко не всегда решалось открытым ударом клинка. Хорошо, что глава признает возможность применять иные методы хотя бы в некоторых ситуациях. — Тогда я оборву связь с ней, — сказал он. Будет ли Цзяо Лицяо мстить ему за неудачу этой ночи? Юнь Бицю полагал, что та не станет растрачивать время и силы, готовя карающий удар, однако если выдастся подходящий случай, своего не упустит. Впрочем, это было не то, о чем стоило ставить в известность Ли Сянъи. Возможные последствия касались только Юнь Бицю. — А если она раскроет случившееся? Во всеуслышание расскажет о том, что ты сделал? — Это возможно, — признал Юнь Бицю. — Если ей будет выгодно сделать такой ход. Тогда ты окажешься в сложном положении, глава. Адепты и старейшины захотят узнать, почему ты не вынес дело на общее рассмотрение. Почему вообще позволил мне остаться в ордене и в жизни. — Разве я не глава? — Ли Сянъи чуть вскинул голову. — Разве я не могу принимать решения, не оправдываясь за них? — Можешь. Но твое отличие от Ди Фэйшена в том, что ты не ставишь себя выше остальных, не считаешь единственной властью. — Верно. Но в данном случае что изменит обсуждение? Уверен, после первого возмущения все рано или поздно согласятся со мной в том, что твой проступок — скорее ошибка, чем преступление. Влияние извне на твой разум и отсутствие последствий для меня и для ордена — достаточно веские основания для такого вывода. Огласка приведет лишь к осуждению, а если к тебе будут относиться с презрением, это повлияет и на отношение к твоей работе. Понимаешь? Зачем лишние сложности? Я знаю о твоей вине, и ты знаешь о ней. Этого достаточно. Этого было недостаточно, но Юнь Бицю не знал, как переубедить главу. К тому же... Ли Сянъи, возможно, был прав. Юнь Бицю готов был принять заслуженное отвержение, но его станут подозревать, во всем, что он делает, будут искать тайные мотивы, сомневаться, перепроверять. Его полезность для ордена снизится, и кто будет в этом виноват? Может, и в самом деле, лучше молчать? Глава не забудет; не забудет и Юнь Бицю. Может, и правда, этого достаточно? — Ты прав, — сказал он. — Я сделаю все возможное. "...Чтобы искупить вину" осталось непроизнесенным. *** Глава Ли укреплял орден, искал тело шисюна, вел расследование странных убийств. Стычки с альянсом Цзиньюань участились; Юнь Бицю не сомневался, что за частью из них стоит Цзяо Лицяо. Он не предпринимал никаких мер по собственной защите, считая, что если Цзяо Лицяо захочет его устранить, это будет справедливо, если же нет, дополнительные усилия излишни. Ему и без того было чем заняться — бухгалтерия ордена, усложнявшаяся из-за нелюбви многих новых адептов к тщательному ведению записей; шпионская сеть, идеал которой всегда был перед глазами Юнь Бицю и к которому он старался привести несовершенных, как все люди, соглядатаев; обучение новичков основам жизни ордена и его философии. Иногда Юнь Бицю чувствовал усталость, но преодолеть ее усилием воли было несложно, стоило лишь подумать о куда более тяжкой ноше главы. Юнь Бицю так много задолжал ему, что теперь был намерен стать щитом между Ли Сянъи и любыми опасностями, принимать на себя удары, предназначенные другому. Он никогда не был равнодушен к Ли Сянъи — никто не мог быть к нему равнодушен, но теперь будто был связан с главой невидимой красной нитью, для всех означающей родство душ, для Юнь Бицю же это было символом непролившейся крови обоих. Разумеется, он всегда старался трудиться на благо ордена, но теперь был готов фанатично служить одному лишь главе. Может быть, это желание тлело в нем и прежде; но развернулось и расцвело пышным цветом оно лишь сейчас, когда Ли Сянъи обрел ореол почти небожителя благодаря коснувшейся его смерти и великодушию прощения. Служа Ли Сянъи как мог, Юнь Бицю сторонился остальных. Это выходило больше невольно, чем намеренно: говоря с людьми, глядя им в глаза, Юнь Бицю чувствовал, что обманывает их, думал о том, как бы они повели себя, если бы знали о его деянии. Поэтому он перестал участвовать в общем веселье, которое не заслужил, и говорить старался лишь по делу. Это заметили; Бай Цзянчунь попытался поговорить с ним, но Юнь Бицю, разумеется, ничего не сказал, и Бай Цзянчунь отстал, обронив лишь "Как знаешь". Так и вышло, что в ордене Юнь Бицю общался по большей части лишь с главой. Тот, вопреки ожиданиям, не обрывал нить беседы, не только выслушивал, но и расспрашивал, и Юнь Бицю увлекался, втягивался в разговор, порой забывая, что не должен быть так воодушевлен и красноречив в присутствии человека, которого пытался отравить. В один из таких моментов его прервал внимательный и тяжелый взгляд главы. Ли Сянъи смотрел пристально, напряженно; а потом потянулся и просто опрокинул Юнь Бицю на спину, укладываясь сверху и не обращая внимания на то, что позади них что-то падало со столика. Ли Сянъи провел ладонью по телу Юнь Бицю, скрытому одеждами, от бедра до шеи, и в Юнь Бицю дважды плеснуло жаром — сначала в лицо, а потом внизу живота. Потом к его губам прижались губы Ли Сянъи, быстро познакомились с ними, продолжили свой путь к уху, потом вниз, по шее, к ключицам. Потом Ли Сянъи выпрямился — его колени сжимали бедра Юнь Бицю, — быстро разделся, не глядя откидывая легкие белые одежды, так же торопливо принялся развязывать и разматывать одеяния Юнь Бицю. Оба молчали, тяжело дыша. Когда оба оказались обнажены, Ли Сянъи потянулся к большой шкатулке, оказавшейся над головой Юнь Бицю. Перед глазами Юнь Бицю вытянулось худое, еще юношеское тело с темными сосками, выступающими ребрами, дорожкой черных волос, уходящей к гордо вздымающемуся члену. Ли Сянъи вернулся на место, открыл добытый флакон. Запахло розовым маслом. Ли Сянъи вылил его себе на руку, передвинулся, устраиваясь между бедер Юнь Бицю. Юнь Бицю согнул ноги и развел колени, не сомневаясь в том, что будет дальше. Глава не тратил много времени на подготовку, действовал быстро, но все равно не казался опытным в этом деле. Юнь Бицю постарался расслабиться. Так было удобнее для обоих. Проникновение оказалось болезненным, Юнь Бицю чуть слышно застонал. — Не так? — спросил Ли Сянъи, останавливаясь. Разве Юнь Бицю мог ответить иначе? — Продолжай, — попросил он, — все хорошо. Ли Сянъи был молод и полон энергии, он брал не задумываясь, входя в предложенное ему тело сильно и глубоко. Юнь Бицю возбудили не его напористые проникновения, а жажда в каждом движении, страстная сила энергии ян, что вихрилась вокруг Ли Сянъи и в самом Юнь Бицю. Он задыхался под этим напором, хотел ускользнуть, но двигался навстречу, слезы выступили в уголках глаз, горячие, щиплющие кожу. Юнь Бицю тяжело дышал, закусывал губы, не выдержав, все же застонал от боли, беспомощности и открытости, которой не требовал Ли Сянъи, но которую Юнь Бицю предлагал сам. Ему хотелось быть еще ближе, отдать еще больше, вывернуться наизнанку и обхватить Ли Сянъи всем собой, навсегда заключив в себе. Но он мог только слабо подаваться навстречу. Толчки стали чаще. Ли Сянъи прикрыл глаза, его лоб прорезала морщина, он еще несколько раз ударил внутрь Юнь Бицю и выдохнул с глухим стоном, замерев. Юнь Бицю, чувствовал, как его семя вытекает внутри. Ли Сянъи скатился вбок, не открывая глаз, откинув голову. Юнь Бицю слышал, как перестает частить его дыхание, становится размеренным и поверхностным. Он накинул на себя первую попавшуюся под руку одежду и ждал. Вскоре Ли Сянъи открыл глаза и бросил на Юнь Бицю блестящий взгляд. — Думаю, мы закончили на сегодня, — сказал он, вставая и начиная одеваться. — Дальнейшие свои соображения о закупках рыбы в приморских поселениях можешь представить мне письменно. Юнь Бицю молча кивнул. Когда глава вышел, он откинул одежды, обхватил напряженный ствол и согнулся, будто прячась, быстро двигая рукой и воспроизводя в памяти болезненные поцелуи и собственнические прикосновения к его телу. Выжав из себя всплеск семени, Юнь Бицю поднялся, дернул ртом, ощущая саднящую боль там, где глава входил в него. Вытер себя своим же нижним халатом, оделся, морщась, когда испачканный участок ткани касался кожи, привел комнату в обычный порядок. Было уже поздно, и вряд ли кто-нибудь зашел бы сюда, зная, что глава занят; и все-таки они были очень неосмотрительны. Нужно было напомнить об этом главе; может быть, он внял бы голосу разума и остановился. Нет, не остановился бы. Ли Сянъи никогда не останавливался, не достигнув цели. Юнь Бицю счел бы это случайностью, внезапной вспышкой желания в момент, когда, кроме провинившегося стратега, никого не оказалось под рукой. Но понимал, что считать так — самообман. Что-то вызвало в Ли Сянъи это странное желание, что-то, заключавшееся в Юнь Бицю. Возможно — не наверняка, но возможно, — Ли Сянъи привлекло то, что с Юнь Бицю он мог разрешать себе то, что никогда бы не позволил, к примеру, с госпожой Цяо. Положение Юнь Бицю было таково, что он находился где-то посередине между Цяо Ваньмянь и мальчиком из весеннего дома. Он утратил всякое уважение главы, и пропасть между ним и любым другим адептом клана была огромна. В то же время он не обязан был подчиняться всякому желанию Ли Сянъи, как делал бы это цветок из дыма, чье тело продано и оплачено. Нужно было понять, чего же хочет от него глава, и затем исполнять должным образом. Что ж, если это было частью наказания, Юнь Бицю был готов принять ее. Относительно собственных побуждений он не сомневался. Юнь Бицю был достаточно умен и образован. Он отлично знал, что противостоять любовным чарам любого толка может только истинное чувство. Предупреждая Ли Сянъи о яде, он вскрыл собственное сердце, чтобы понять — эта любовь всегда жила там, пусть и принимая странные формы вроде уважения, желания противоречить — с целью привлечь к себе внимание, конечно же, — и в конце концов желания вмешаться в чужую жизнь, хотя бы так чувствуя к ней причастность. Оказывается, он любил Ли Сянъи, безнадежно, трогательно и страшно, и тем поразительней было то, что своим поступком он навсегда исключил себя из числа людей, на которых Ли Сянъи мог бы обратить свой интерес. Пусть прежде шансы были минимальны — сейчас их не осталось вовсе. Но, однако, именно сейчас Ли Сянъи был не прочь переспать с ним, по крайней мере однажды. Неважно, по какой причине он это сделал — хотя Юнь Бицю, конечно, хотел бы знать, — это было совершенно непредсказуемым шагом, которому Юнь Бицю не мог и не хотел говорить "нет". *** Он был почти готов, когда это повторилось. Ли Сянъи прибыл после трехдневного отсутствия и пошатнулся, спешившись, так что Юнь Бицю чуть не дернулся поддержать, но вовремя опомнился. Ли Сянъи отдал короткие распоряжения, назначил совет на вечер и отправился отдыхать. Юнь Бицю тоже ушел к себе, но через некоторое время к нему постучали. — Глава Юнь, — проговорил кто-то из младших адептов, — глава Ли желает видеть вас у себя. "Но почему?" — удивился Юнь Бицю. — Передай главе, что я сейчас буду, — ответил он, оглядывая себя. Все было в порядке, но зачем Юнь Бицю проверял? Он хотел бы искренне задаваться этим вопросом, но в глубине души и так знал ответ. Ли Сянъи сидел в горячей воде, откинув голову на край бочки, смягченный сложенным полотенцем. — Все в порядке? — спросил он, не открывая глаз. — Да, глава, — чуть склонив голову, ответил Юнь Бицю. — А как твоя поездка? — Безуспешно. Мы не узнали ничего нового. Поиски тела Шань Гудао и загадочного металла продолжались, со всем упорством, присущим Ли Сянъи. — Мне жаль. — В самом деле? — Ли Сянъи открыл глаза и наконец посмотрел на Юнь Бицю. — Помоги мне вымыть волосы. Юнь Бицю приблизился, подвязывая рукава, взял мыльный корень, взбил в ладонях пену и принялся прядь за прядью промывать длинные пряди. Возможно, после совета глава собирается отправиться к госпоже Цяо; неудивительно, что он хочет хорошо выглядеть. Ли Сянъи было свойственно немного любоваться собой. Юнь Бицю обычно не одобрял таких людей; но кто имел право восхищаться собой больше, нежели Ли Сянъи? Его юношеская горделивость была такой уместной и естественной, что вызывала у Юнь Бицю лишь острый восторг, смущавший его самого. Впрочем, почти такой же восторг у него сейчас вызывали и волосы, черным шелком скользившие в пальцах, и не скрытые водой ключицы, и локти — правый недавно сбитый — лежавшие на деревянном бортике. Это был Ли Сянъи, и не требовались лишних поводов, чтобы смотреть на него с восхищением. Смыв пену, Юнь Бицю взял кувшин рисовой воды, чтобы промыть волосы начисто, а затем аккуратно отжал. Ли Сянъи все это время молчал, прикрыв глаза, отдыхал. Юнь Бицю время от времени бросал взгляд на его лицо, так удачно озаренное сейчас закатным солнцем. Когда он вернул кувшин на место, глава открыл глаза и встал, ничуть не смущаясь. Выбравшись из бочки, он накинул на плечи полотенце и посмотрел на Юнь Бицю так, что этот взгляд отозвался от горла до нижнего даньтяня. Несколько шагов, и жесткие руки оказались на плечах Юнь Бицю. Объяснений не потребовалось, да Ли Сянъи и не собирался их давать. Юнь Бицю опустился на колени. От Ли Сянъи пахло водой, мылом, теплом. Юнь Бицю провел ладонями по голым бедрам, снизу вверх, сглотнул и взял в рот еще полумягкий член, прохладный от остывающей воды. Во рту он быстро согрелся и вырос, уперся в нёбо. У Юнь Бицю не было никакого опыта, но если глава хотел… Он сглотнул — попытался сглотнуть, — и услышал над головой шипение, словно глава втянул воздух сквозь сжатые зубы. Юнь Бицю понравилось это слышать, он захотел еще. Поднял взгляд к лицу Ли Сянъи. Медленно отклонился, выпуская член из губ почти полностью, наделся обратно и снова сглотнул вокруг твердого ствола. На этот раз был стон. Определенно, стон. Юнь Бицю быстро понял несложную технику. Ему понравилось вот так вбирать в себя Ли Сянъи, расслаблять горло, чтобы взять еще больше. И хотя мышцы уже начинали ныть, он продолжал стараться, помня, что главное — удовольствие Ли Сянъи. Если уж тот сегодня выбрал Юнь Бицю, то не должен пожалеть о своем выборе. Пальцы вжимались в бедра, притягивая Ли Сянъи еще ближе, удерживая, проталкивая внутрь. Слезы выступили и на этот раз, от прилагаемых усилий, от нехватки полноценного вдоха. Ли Сянъи провел большим пальцем по уголку его рта, и Юнь Бицю вздрогнул. Глаза главы были чернее черного, ему явно нравилось происходящее. Он оставил руку на подбородке, не давая возможности опустить голову. Юнь Бицю хотел и не хотел этого; было странно смотреть в глаза Ли Сянъи в то время, как его член погружался глубоко в рот Юнь Бицю, и в то же время это было таким бесстыдным и таким откровенным… Юнь Бицю мог даже не притворяться, мог смотреть на Ли Сянъи так, как хотел уже давно — ничего не скрывая. Вряд ли глава обратит внимание на какой-то взгляд, юности свойственно терять голову от физического удовольствия. Эти мгновения закончатся, и Ли Сянъи снова станет главой Ли, все замечающим и трезвомыслящим. Юнь Бицю восхищался им любым, каждой мелочью в его облике, каждым свидетельством его талантов, и момент, когда семя Ли Сянъи излилось в его рот, тоже был восхитительным. Юнь Бицю чуть не закашлялся, но справился с собой и даже сумел взять чуть обмякший член еще глубже. Ли Сянъи прикрыл глаза и немного откинул голову, его скулы теплели румянцем. Юнь Бицю был счастлив быть на что-то пригодным. — Иди, — сказал глава, когда освободил рот Юнь Бицю. Голос его немного сбивался — не то от усталости, не то от недавнего удовольствия. — Я буду спать. По пути к себе Юнь Бицю чувствовал, как щиплет вокруг глаз от подсыхающих слез, как напряжено неудовлетворенное тело. Во рту все еще оставался вкус семени Ли Сянъи, и держась мыслями за этот вкус и за воспоминания о недавних мгновениях, Юнь Бицю быстро довел себя рукой до сияющего пика. Затем он привел себя в порядок и подумал, что второй раз уже трудно считать случайностью. Если глава намерен время от времени пользоваться им, нужно быть готовым к этому. Ли Сянъи заслуживал самого лучшего — или хотя бы максимальной старательности. К счастью, хранилища и библиотеки ордена были достаточно обширны — Юнь Бицю сам же и заботился об этом, вместе с несколькими другими адептами, резонно полагая, что никакие знания не бывают лишними и никакие артефакты — ненужными. Память никогда не подводила Юнь Бицю, так что ему не потребовалось много времени, чтобы найти необходимые книги. Они не были рассортированы, как другие, куда более важные, и возможно, даже не были еще внесены в перечень. Нужно будет уточнить это потом, подумал Юнь Бицю, забирая с собой две или три, признанные наиболее подходящими. В одном из хранилищ нашлось и то, что могло подкрепить теорию практикой. Старые, вырезанные схематично, но довольно верно, эти стволы действительно были нефритовыми. Юнь Бицю выбрал наиболее похожий на тот, которым обладал Ли Сянъи, и у себя ненадолго положил его в теплый очищающий настой, а затем протер хлопковой тканью. К сожалению, благородный камень не обладал упругостью и внешней мягкостью настоящего янского корня, но должен был подойти для целей Юнь Бицю. Согрев нефрит в ладонях, Юнь Бицю приблизил его к губам. Ощущение было совсем не то. Но ведь он делал это отнюдь не ради собственных ощущений? Он пробовал, ошибался, повторял снова, запоминал: как расположить язык, как расслабить горло, как двигать головой, когда вдыхать, как сглатывать. Это была техническая сторона — настолько, что Юнь Бицю даже не возбуждался в ходе своих тренировок. Он испытывал желание лишь тогда, когда, представлял на месте нефрита — настоящего Ли Сянъи. *** Настоящий не замедлил появиться — после очередного похода. Юнь Бицю уже догадывался, что делать, и не так сильно боялся ошибиться. Он не только промыл волосы главы, но и прошелся мыльной тряпицей по всему телу, попутно разминая мышцы. Глава порозовел, расслабился, прикрыл глаза. Юнь Бицю хотел сказать, что не стоит так забывать о бдительности в присутствии предателя, но его ли было дело указывать главе? Ли Сянъи был уверен, что Юнь Бицю ничего ему не сделает — и был прав, а значит, поступал так, как следовало. Говорило ли это о его беспечности — или о глубоком, хоть и неосознанном понимании людей? Юнь Бицю не мог найти ответа на этот вопрос. Зато мог опуститься на колени и показать все, чему научился. На этот раз он услышал стон Ли Сянъи почти сразу — и от головы до пят будто молнией прошило, захотелось слышать еще и еще и впустить главу в себя еще глубже, отдавая себя без сопротивления. Он жалел о каждом миге истории с Цзяо Лицяо — но о том, что происходило сейчас, не жалел и не мог жалеть. Он готов был служить главе в этом качестве, как и в любом другом, и испытывал незаслуженное и недостойное счастье от сознания того, что полезен. Наверное, нужно было сказать об этом. Глава должен знать, что если это наказание, то оно не работает так, как нужно. Но, может быть, он ошибается. Может, он просто оказался удобен — всегда под рукой и ни в чем не способный противоречить. Он мог сказать "нет" разве лишь потому, что чувствовал себя недостойным, но если Ли Сянъи все устраивает, то дело Юнь Бицю — просто молчать? И все же он спросил — позже, когда Ли Сянъи уже был одет, и Юнь Бицю попросил разрешения расчесать ему волосы. Ли Сянъи пожал плечами и сказал "конечно". И вот тут Юнь Бицю не выдержал. — Почему ты все еще доверяешь мне? — спросил он, стоя за плечом Ли Сянъи и проводя гребнем по длинным черным прядям. — Почему не боишься поворачиваться спиной? Почему приходишь ко мне? Любой был бы рад… — А я не хочу, — сказал Ли Сянъи недовольно. — Не хочу ни с кем сближаться. А вдруг меня снова предадут? Это больно, и я оберегаю себя — разве не об этом ты просил? А от тебя я уже не жду верности и ничему не удивлюсь, понимаешь? Юнь Бицю понимал. И вот сейчас — ощутил тяжесть своего наказания. Что ж, все было справедливо. Как и любил глава ордена Сыгу. В любом деле стоило идти по пути совершенствования, считал Юнь Бицю, а если это касалось главы, все должно было быть идеальным или хотя бы стремиться к этому. И Юнь Бицю старался, вкладывая в желание угодить Ли Сянъи столько же рвения, внимания и сил, сколько в разработку военных стратегий. Любимые Ли Сянъи ароматы благовоний; любимые конфеты в рукаве; любимые тона в одежде, украшения, цветы и десятки других мелочей — Юнь Бицю запоминал все, чтобы он сам и все, что его окружало, могло радовать главу. Впервые в жизни он был рад собственной красоте, которую обычно ставил ниже ума и чистоты помыслов, но сейчас заботился о себе, как об изящной вазе, которая не должна выглядеть блекло, когда в нее поставят цветок. Главу должны были окружать только прекрасные вещи. Он тщательно, будто карты укреплений противника, изучал и запоминал реакции тела Ли Сянъи: как тот вздрагивает от горячего выдоха под ухом, как плывет его взгляд, если зажать губами сосок и коснуться его языком, каким несдержанным становится глава, когда у Юнь Бицю выступают слезы в уголках глаз от прилагаемых усилий. Юнь Бицю изучил все, как должно; и когда однажды Ли Сянъи снова захотел не только его рот и руки, Юнь Бицю был готов. Конечно, после единственного раза он не мог угадать, что любит глава в этом виде плотской любви, но знал уже достаточно, чтобы довольно быстро подстроиться, понять, насколько широко следует расставить ноги и как сильно прогнуться в спине, подставляясь наиболее удобно. Ли Сянъи не забыл о подготовке, и все-таки было немного больно, и Юнь Бицю был рад, что не пришлось быть лицом к лицу. Ли Сянъи крепко держал его бедра и входил в его тело так глубоко и сильно, что дрожали колени. Юнь Бицю пока еще не понял, какой ритм предпочитает глава и стоит ли подаваться навстречу, поэтому лишь принимал все желания Ли Сянъи. В какой-то момент сквозь боль пробилось приятное ощущение, легкое удовольствие, но тут же исчезло. Юнь Бицю не успел уловить его причины — да и не хотел, занятый угадыванием того, нравится ли главе брать его вот так или лучше будет как-то иначе. Но Ли Сянъи не выражал неудовольствия. Он входил то быстро, резко, то замедлялся. Потом совсем остановился, наполовину находясь в Юнь Бицю, нажал ладонями на ягодицы, разводя их еще сильнее. — Красивый, — сказал он низко, таким непривычном тоном. И снова вошел полностью, навалился на спину, заставляя лечь ничком, продолжая брать Юнь Бицю, делать своим. Стройный и изящный, он не был невесомым, его тяжесть прижала Юнь Бицю, вдавила в хлопковую — глава предпочитал хлопок шелку — ткань. От толчков член терся о покрывало, болезненно и приятно, и когда глава вошел в него как-то по-особенному, не так, как прежде, и его семя стало изливаться внутрь, Юнь Бицю тоже кончил, в первый раз с Ли Сянъи. Тот разлегся на спине Юнь Бицю и не думал двигаться, дышать было тяжело, но он лежал бы так хоть до утра. — Тяжело? — спросил глава на ухо — и подул. Юнь Бицю попытался спрятать ухо. — Нет, — сказал он. — Опять врешь. — Ли Сянъи поднялся, спине стало холодно и неуютно. — Выпороть тебя, что ли, чтобы запомнил. — Как пожелаешь, глава, — слетело с губ привычное. — Ну если ты не против, я подумаю, — хмыкнул Ли Сянъи и ушел за ширму, чтобы привести себя в порядок. Как будто Юнь Бицю мог быть против. С некоторых пор Юнь Бицю был инструментом в руках Ли Сянъи и заботился лишь о том, чтобы быть хорошим инструментом. Но любая флейта однажды дает сбой. *** — Что там? — спросил Юнь Бицю юного адепта, отвлекаясь от бумаг на шум на улице. Но тот не успел ответить — на пороге уже возник Ли Сянъи, запыленный, уставший и вернувшийся на день раньше ожидаемого. — Юнь Бицю, — сказал он. — Ты мне нужен. И пошел к себе, не сомневаясь, что Юнь Бицю последует за ним. Юнь Бицю, конечно, последовал. Ли Сянъи привычно скинул одежду и с довольным вздохом устроился в горячей воде, которая, к счастью, имелась в наличии. Юнь Бицю так же привычно помог ему вымыться и опустился на колени, губами и пальцами лаская обнаженное, влажное, разгоряченное тело так, как любил глава. — Тебе не кажется, что что-то не так? — произнес вдруг Ли Сянъи. Юнь Бицю вскинул на него глаза. Глава хмурился, непонимающе оглядываясь. Юнь Бицю кровь плеснула в лицо. Ну конечно же. Зажжены не те благовония, почти нет цветов, на Юнь Бицю будничная одежда, не пропитанная ароматами, и даже руки после долгого письма он не успел смазать смягчающим лосьоном. Он не ждал, он не успел… — Прости. — Почему он не предвидел подобной ситуации? — Я не подготовился… — Ты… что? — не понял Ли Сянъи. — Я не успел расставить цветы, окурить комнату, переодеться… ничего не успел, прости. — Юнь Бицю все еще не поднялся с колен, и это было правильно. Ли Сянъи снова огляделся. — В самом деле... Цветы, запахи… Все было прекрасно. Так ты делал это нарочно? Я полагал, мне так хорошо в эти моменты, потому что… просто хорошо. А ты, выходит, прилагал для этого немало усилий? — Конечно, — подтвердил Юнь Бицю. — Я должен был постараться и на этот раз. — Что значит "должен"? Тебе же нравилось делать все это? — Я старался, чтобы нравилось тебе. — Подожди. Встань. — Ли Сянъи накинул на себя первый попавшийся халат и отошел. Юнь Бицю был вынужден подняться. Ли Сянъи присел на кровать, глядя на него. — Я не понимаю. Ты старался, чтобы нравилось мне? Не нам обоим? Юнь Бицю тоже не понимал. — Почему мне должно было нравиться? Разве в этом цель наказания? Глаза Ли Сянъи полыхнули — изумлением, болью, темным гневом. — Бицю. Юнь Бицю. Ты считаешь, я мог наказывать тебя… близостью? Произнесенное так, это звучало иначе, чем в голове Юнь Бицю. — Чем же еще это было? — с запинкой произнес он. — Ты же не возражал! — Ли Сянъи встал, чтобы лучше видеть его лицо. — Ты ни разу не сказал "нет"! — Как я мог… — усмехнулся Юнь Бицю. Глава взял его за подбородок, заставил поднять голову, поймал взгляд. — Выходит, ты не хотел этого, но не противился, потому что… — …потому что я был виноват. — Но это не повод подчиняться мне во всем! — Ли Сянъи оставил его подбородок и крепко схватил за плечи. — Бицю, что же у тебя в голове! Кем ты меня считаешь? Монстром? Юнь Бицю моргнул. В голове все путалось, рушились выстроенные конструкции. Он лишь считал, что его преступление заслуживает соответствующего наказания. Неужели он действительно приписал Ли Сянъи, лучшему человеку, которого знал, такие намерения? Как он пришел к подобному выводу и почему счел это нормальным? Неужели чувство вины было настолько огромным, чтобы лишить его способности логично мыслить? — Но зачем тогда?.. — беспомощно спросил он. Ли Сянъи будто смутился — отвел глаза и уже не кричал. — Не знаю. Сначала… обида? Ты был с Цзяо Лицяо и действовал против меня, пусть и не по своей воле. Я хотел, наверное, чтобы было наоборот. Чтобы ты принадлежал мне. — Я и принадлежал. — Не так! То есть… Я думал, что ты понимаешь и принимаешь эти правила. Я хотел, чтобы ты был со мной. Конечно… Наверно, это стоило понять раньше. До Цзяо Лицяо. Но я не очень хорошо разбираюсь не только в людях, но и в себе. А-Мянь так и сказала. — Госпожа Цяо? Она знает? Откуда? — Чутье. Она поняла первой, даже раньше меня, не говоря уж об остальных. — Остальные? Кто? — Бицю, все знают. Думаешь, все ослепли и не видели, что я шел к тебе после каждой отлучки? Да и когда не отлучался… Юнь Бицю так замкнулся в себе, что действительно ничего не замечал. Если здесь кто-то и ослеп, то он. — Постой, Ли Сянъи, — попросил он. Голова уже не просто кружилась — звенела колоколом. — Ты не мог хотеть быть со мной. Я тебя отравил! — Прошло полгода! — Ли Сянъи взмахнул рукой. — Сколько, по-твоему, я должен обижаться — вечность? Для него, воплощенной юности, полгода и были вечностью, со страшным изумлением понял Юнь Бицю. Пока он, словно привязанный, продолжал жить в том дне, когда он словно проклял сам себя, Ли Сянъи ушел так далеко вперед, что гора, вставшая на пути Юнь Бицю, казалась ему кротовьей кучей. Ли Сянъи было двадцать, он тоже мог ошибаться, не все знал и умел, был равнодушен там, где не стоило, и выражал чувства путано и неверно. И все еще был лучшим человеком на свете. А Юнь Бицю при всем его уме совершил вторую ошибку, и она тоже могла быть разрушительной. Но пока — поправимой. — Глава, — попросил Юнь Бицю. — Прости меня. Еще один раз. — Ты опять? Опять будешь искупать вину? Нет, в эту ловушку Юнь Бицю больше не собирался попадать. — Я приму твое прощение. Никаких искуплений. — Тогда я тебя прощаю. Но не смей больше так думать обо мне, Бицю. И… постой, в постели ты тоже?.. Тебе хотя бы было хорошо? Юнь Бицю замялся, подбирая слова, и ответ уже не понадобился. — Я ненавижу тебя за то, кем ты заставил меня стать, — Ли Сянъи говорил серьезно. Юнь Бицю не мог не думать, как он красив. — Выходит, я принуждал тебя к близости. Знаешь, лучше бы я тебя тоже отравил. Это проще пережить. Юнь Бицю не смог сдержать смех. Но оборвал его, увидев потемневший взгляд Ли Сянъи. — Иди сюда, — сказал тот и дернул его за руку, роняя на кровать. — Я хочу знать, что тебе нравится на самом деле, без мыслей о наказании. Связанные руки? Стоны? Укусы? Быть сверху? — Не знаю, — признался Юнь Бицю. — У меня было не так много женщин и ни одного мужчины. Кроме тебя. — Понятно, — сказал Ли Сянъи. Юнь Бицю заметил быстро промелькнувшую довольную улыбку. — Тогда попробуем узнать это. Он наклонился над Юнь Бицю, вовлекая его в поцелуй — нежный, мягкий, неспешный. Юнь Бицю ответил, вслушиваясь в себя. Нравилось ли ему? Безусловно. Но… Он поднял голову, словно атакуя, захватил губы Ли Сянъи, смял своими, обрадовался сопротивлению. Тактически отступил, удобнее оперся локтем, перекатился, не размыкая поцелуй, и завладел ртом Ли Сянъи, пробуя его вкус, будто впервые. Они сталкивались зубами, пытаясь слиться воедино, и когда наконец отодвинулись друг от друга — нескоро, очень нескоро, — губы у обоих были распухшими. — Так вот что тебе нравится, — едва разборчиво проговорил его Сянъи. Да, подумал Юнь Бицю, любуясь самым прекрасным в мире лицом. Именно это. Лопнувшая губа чуть кровила, но было совсем не больно.