Квантовые нити

Тот же день.       После того, как Мими и Мальбонте нашли приготовленный домработницей ужин на плите и с удовольствием умяли его, кажется, проголодавшись еще сильнее, чем до приезда (Блейк считала, что это связано с ее нервным состоянием, и пицца тупо провалилась куда-то в другое место, но никак не в желудок; Мальбонте же вообще так и не съел ни куска — все то время, в цоколе, он только и делал, что следил за подругой детства, не позволяя себе отвлечься ни на секунду), они поднялись на второй этаж, хотя Мими планировала вернуться в их логово, однако тот настоял, что лучше пройти в его спальню, которая находилась, как она помнила, в самом далеком углу; да вообще Блейк помнила в доме Гудманов каждый уголок и каждый раз эта информация в голове не давала покоя.       Конечно, новая неловкость вновь витала в воздухе, пока оба шли по лестнице, затем по площадке второго этажа. В основном только Мими чувствовала себя не в своей тарелке, так как уже давно не была здесь, не бродила тихо-тихо, на носочках, чтобы никого не разбудить, как это бывало раньше, в детстве, в юности и даже в подростковом возрасте, не вела ладонью по перилам, не осматривала стены, на которых появились новые картины — пока единственное изменение, которое попалось на глаза, а еще… не слышала запах, исходящий из спальни Мальбонте, впрочем, как и от него самого, ведь, идя за ним следом, Блейк вдыхала тяжелый одеколон, но считала, что ему подходит.       Открывшаяся дверь и мужская фигура, которая отошла в сторону, чтобы пропустить подругу детства войти первой, пригласили внутрь, однако Мими замедлилась и нервно поправила волосы, заправив пряди за уши — волнение, появившееся внезапно, можно было бы сказать, из неоткуда, или из-за, опять же, далеких воспоминаний об их общем счастливом прошлом.       Капельки пота стремительно выступили на лбу — стало слишком жарко, а темнота из комнаты смотрела на нее огромными глазищами. Блейк попыталась сглотнуть неприятное ощущение во рту, но получилось лишь что-то вроде больного вздоха — короткого, почти рваного, затем… теплая рука взяла тонкое запястье в свое, и карие глаза с интересом взглянули в ее лицо, хотя Гудман подозревал, что переступить порог спальни, да даже не его — чужой, для нее сроду пытки.       — Хочешь я сперва включу свет, потом ты зайдешь? — тихо спросил тот, аккуратно ведя большим пальцем по пульсирующим тонким венам на запястье, видя, что Мими застыла на месте, казалось, словно и не слышала его — серьезно погрузилась в больные воспоминания, из-за которых каждая незнакомая комната, в особенности, спальня, представала перед ней страшным монстром, ожидающим, пока она самостоятельно упадет в бездну.       — Эй, это всего лишь моя комната, Мими, — наконец Мальбонте провел ладонью по ее предплечью, ощутив, как она вздрогнула, проснувшись, затем быстро-быстро заморгала и закрыла рот, который приоткрылся несколько минут назад, и было видно, как дрожала нижняя губа. — Смотри, — сказал тот и прошел вперед, оставляя подругу в коридоре, надеясь, что, когда повернется в ее сторону, не застанет пустоту.       Пройдя в темноту (удивительно, что своей тьмы, в своей комнате Блейк не страшилась, однако оно и понятно — своя же, родная, с которой она последние полгода проводила довольно много времени), Гудман дотянулся до выключателя, и яркий свет белых лампочек в большой люстре озарил большую спальню — даже у нее комната имела гораздо меньшие размеры. Развернувшись, взгляд наткнулся на хрупкую неуверенную фигуру, сложившую руки под грудью, словно откуда-то подул ледяной ветер, и Мими таким образом пыталась согреться, однако именно мурашки, бегущие по коже, заставили ее поежиться.       — Идешь? — коротко спросил Мальбонте, перед этим облегченно выдохнув, потому что подруга детства осталась, не убежала, а значит снова и снова, по крайней мере, сегодня, давала ему шанс — шанс на исправление, шанс на объяснения, шанс на восстановление взаимоотношений.       — Ага, сейчас, — кивнула Блейк и вымученно улыбнулась, распустив руки — теперь они почти безвольно висели вдоль тела, как у тряпичной куклы, а ладони сжимались и разжимались, и ее совершенно не волновало, что в таком состоянии стоит на глазах у Гудмана — с начала нового учебного года он уже видел ее во всех призмах: будь то ненависть по отношению к нему, будь то рыдания, будь то улыбка, увы, обращенная не в его сторону.       На самом деле Мими боролась с собой и своим состояние каждый божий день, однако справлялась ли?.. заходя в ванную комнату, открывая последний маленький ящик в тумбочке под раковиной, доставая оттуда коробочку с новыми лезвиями, затем долго-долго просидеть на теплом полу, подпирая спиной входную дверь, чтобы со ста процентной вероятностью никто не вошел, хотя та и так всегда, особенно, при таких обстоятельствах, закрывалась на три оборота, и в конечном итоге кожа начинала зудеть. Нет, не потому что больно, не потому что неприятно, а потому что, наоборот, желала причинение боли — так Мими читала это наваждение.       И сейчас, пока она стояла и всматривалась в его спальню, тоже боролась с собой, но, на счастье и, наверное, облегчение, не с мыслями о том, что нужно поскорее улететь домой и закрыться в ванной, а с воспоминаниями и ночи на студенческой вечеринке, когда трое старшекурсников затащили ее неспособное самостоятельно идти тело в одну из комнат в снятом домике близ Лондона.       Когда это закончится, когда станет легче, когда память перестанет причинять большую боль, чем острое лезвие, — неизвестно. Ясно наверняка лишь одно — человек, который может облегчить страдания и самокопания в себе, стоял сейчас напротив, раскинув руки в стороны, показывая, что в его спальне безопасно — никого там нет; может, Гудман готов был сам себя назвать монстром, потому что вряд ли Блейк испугалась бывшего друга детства сильнее, чем тех троих…       — Вот же! Мамик копается в моей комнате! — внезапно выругалась она, сначала медленно переступив порог комнаты, но как только увидела свет в доме напротив, рванула с прежнего места к окну, через которое, казалось, совсем недавно, в ту ночь, когда Вики ночевала в доме Блейков, Мими и Мальбонте передавали друг другу понятные только им сигналы и жесты.       Мужской ехидный смешок раздался совсем рядом, когда темные подкрашенные карандашом брови нахмурились, сведясь к переносице, образовав небольшую складку посередине — Мальбонте остановился рядом с Мими, тоже теперь всматриваясь в окно, замечая, как миссис Блейк мечется туда-обратно, в руках держа какие-то вещи, скорее всего, перекладывая их с одного места на другое; его же родители, точнее, мать, уже давно не позволяла себе заходить в спальню сына — знала, что ее не ждали здесь.       — Ничего запрещенного же не держишь под подушкой? — усмехнулся тот, переведя глаза на подругу детства.       — Презервативы считаются запрещенным? — решила разбавить обстановку она, встретившись с темными радужками, и улыбнулась краешком губ, наверное, впервые за несколько месяцев заговорив об интимной теме настолько свободно, но… как-то само вылетело, и это явно удивило не только ее, но и Мальбонте, у которого вздернулась бровь.       — Для Элизы — точно, — насмешливо ответил тот и кинул мимолетный взгляд в окно, когда в спальне Мими потух свет. — Не уверен, что твои родители готовы говорить с тобой на такие темы, — продолжил он, отведя глаза от дома Блейков, опустив их на свою дорогущую машину.       — И почему же? — поддержала тему Блейк, легким голосом задав вопрос, отойдя от окна, чтобы никто не увидел ее или с улицы, или из собственного дома в комнате бывшего друга детства — пока, скорее всего, ни она, ни он не планировали показывать, что отношения налаживались, так как еще много чего стоило выяснить.       — Для них ты всегда та самая Мими с двумя хвостиками, — на этот раз повернув голову к подруге детства, честно сказал Гудман — память и для него открыла забытые воспоминания, ведь он тоже до сих пор помнил ее такой…       — Родители никогда не будут готовы отпустить нас, — пожала плечами Мими, а в глазах будто блеснули слезы, однако она смахнула их с помощью быстрого моргания, которое, конечно же, не утаилось от Мальбонте. — По крайней мере, до конца. Мы для них маленькие дети навеки, — растянув губы в улыбке, решила уйти глубже в непростую тему.       Тот только кивнул, соглашаясь, но… считал, что родная мать вряд ли после всего, что он наговорил, после его безобразного поведения (даже сегодня, когда Гудман чуть ли не оттащил Симону от Блейк, словно она могла заразиться от нее ужасным паразитом) видела в нем прежнего ребенка.       Внутреннему ребенку пришлось быстро вырасти, чтобы не сильно травмироваться, но другой вопрос: примирилась ли взрослая версия с ним или же… нет? Сможет ли Мальбонте хоть когда-нибудь обнять того парня, который не должен был услышать об измене матери так, как услышал?..       — А ты? — вдруг задала тихий вопрос Мими, впившись серыми радужками в карие и поменяв свое место — она встала напротив Мальбонте, чтобы лучше видеть реакцию, последующую после уточнения. — Как ты меня видишь? — наконец-то произнесла та, после чего поджала губы, понимая, что вопрос был довольно-таки провокационным, и что Блейк хотела им добиться, знала только ее личность, закрытая внутри, потому что прежняя версия совершенно не готова была признать симпатию между двумя лучшими друзьями, во всяком случае пока не узнает всей правды.       — О, Мими, — загадочно, может, даже почти мечтательно произнес Гудман, склонив голову набок, на что подруга детства чуть смутилась, кажется, предвкушая дальнейшие его слова. — Я вижу тебя разной, а чтобы не быть голословным, лучше покажу, — он указал рукой в сторону, на стену рядом со шкафом-купе — та скрывалась за ним, потому, если кто-то нежелательный зайдет в личную обитель наследника мистера Гудмана, не увидит ничего компроментирующего, хотя… там не висело ничего такого, лишь фотографии, хранящие в себе слишком много теплого света, который теперь им двоим недоступен: то ли взрослая жизнь, то ли… Впрочем, здесь множество причин.       Раньше, когда они общались, стена пустовала, как это обычно и бывало у представителей мужской половины населения — вроде как те не старались приукрасить собственные комнаты, по крайней мере, такими штучками.       Мими подошла ближе, снова следуя за бывшим другом детства, и глазами наткнулась на множество снимков, отснятых на полароид — миссис Блейк на четырнадцать лет подарила своей прекрасной девочке фотоаппарат, с которым она бы точно справилась. На них в основном были изображены Мими и Мальбонте, причем в разных возрастах: десять лет, где они смеялись, сидя во дворе дома Гудманов, одиннадцать лет, где они только познакомились с приставкой, подаренную отцом наследнику на Новый год единственному сыну, двенадцать лет, когда они ездили с миссис Гудман и миссис Блейк в парк аттракционов, и их дети измазали друг друга шариками мороженого, поэтому на снимке они с белыми носами, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… И вот один из последних дней, когда оба отлично проводили время в компании общих друзей, потом же… все пошло под откос.       На приятные воспоминания можно было смотреть вечно, поэтому серые глаза, вновь с блеском, изучали каждую фотографию, погружаясь в нее с головой, стараясь ощутить тот или иной запах, услышать слова, которые в те моменты проговаривались, увидеть то, что находилось вокруг.       Время текло слишком быстро… Люди менялись при определенных обстоятельствах и в сложившихся ситуациях тоже быстро, а связи между родственными душами — терялись еще быстрее…       — Когда ты… — тихо начала Блейк, и голос захрипел. — Когда ты стал любителем подобного? — откашлявшись, поинтересовалась, ощутив телом, как Мальбонте, до этого стоящий намного дальше, пропустив ее вперед, сделал несколько шагов, сократив расстояние.       — Наверное, когда понял, что человеческая память недолговечна, и воспоминания в конечном счете перемешиваются, путаются, — послышался ровный голос за спиной, а после горячее дыхание опалило открытую кожу возле выреза у платья, который открывал тонкие ключицы. — Это все ты, Мими, — намного тише, с небольшим напором сказал Гудман. — Я никогда не забывал о тебе, — почти на ухо ей, однако она не отшатнулась — продолжила стоять, смотреть на снимки, но уже не видела их, лишь размытые картинки, потому что стало интереснее в реальности, а не в прошлом. — Я никогда не забывал о нашей связи. И никогда не забуду, даже если наши пути разойдутся, — на этих словах Мальбонте позволил себе встать практически вплотную к Блейк, а она повернула голову в его сторону. — Чего ты хочешь, Мим? — заглянув той в глаза, прошептал он.       — Запечатлеть нас вместе, — не затягивая с ответом, выпалила она. — Снова. Как на этих снимках, — кивнула подбородком на стену, хотя и без того было ясно как день, о чем шла речь.       Ухмыльнувшись, Гудман первым отвел взгляд, зацепившись за самодельную стену воспоминаний, и произнес:       — Все, что тебе угодно.       Смущенная улыбка озарила лицо Мими, и ей пришлось опустить подбородок вниз, почти «засунув» в шею, чтобы спрятать истинные эмоции.       Сейчас фотоаппарата с собой не было — он лежал в спальне, свет в которой так больше и не включался, в одном из ящиков прикроватной тумбочки, в чехле цвета фуксии, но обоим хотелось надеяться, что Блейк действительно в какой-нибудь из дней возьмет его в руки и как старые добрые заснимет счастливый момент, причем, скорее всего, нажмет кнопку затвора два раза, чтобы полароидные снимки висели у них двоих; и пока Мими не планировала признаваться, что точно такая же стена воспоминаний располагается у нее в комнате.

୨୧・┈┈・┈┈・୨୧

      Мальбонте и мечтать не мог, хотя иногда, в самые слабые минуты, когда он ни черта не делал, лишь сидел на мягком диване, который располагался напротив стены у шкафа-купе, и пялился на общие фотографии с подругой детства, все-таки позволял себе помечтать о том, чтобы Мими снова появилась в дверях его дома, чтобы она снова без умолку болтала, рассказывала о своей жизни, об учебе, о падениях, после которых на ее коленках и внутренней стороне ладонях оставались царапины, чтобы ее глаза горели, чтобы ее невероятная аура окутывала всех рядом присутствующих, в особенности — его, чтобы она чувствовала себя с ним в полной безопасности, а не смотрела с опаской и говорила тихо-тихо, словно боялась раззадорить совершенно иную, незнакомую ей личность, которую тот редко показывал, однако после всего, что случилось в семье Гудманов, агрессия вылезала стремительнее — стала почти неконтролируемой; и помогало только присутствие Блейк…       Сейчас она действительно сидела с ним на том самом диване, на котором Мальбонте с четырнадцати лет сидел только один — редко с Мэллори. Закинув ноги на него, поджав под себя, отчего черное обтягивающее платье немного задралось наверх, собравшись в складки на животе, оголив при этом коленки, на которые карие глаза то и дело опускались — ее стройные, идеальные по всем пропорциям, а главное, по предпочтениям Гудмана, оголенные ноги всегда привлекали, однако в настоящий момент тот правда мог смотреть на них дольше обычного, потому что их маленькие версии выросли — теперь не девочка и мальчик, а женщина и мужчина, между которыми, по всем законам Вселенной, способно произойти больше, чем разговоры об обыденном…       Ее приятный мелодичный голос раздавался по всей спальне, в которой горело несколько источников света: люстра под высоким потолком, маленькие светильники над кроватью, задача которых освещать текст книг, и желтовая подсветка, располагающаяся у плинтусов, подсвечивающая темный паркет. Мальбонте слушал и слушал Мими, даже не вставляя собственных реплик, так как боялся нарушить хрупкую идиллию, боялся, что она возьмет и уйдет, сядет в своей комнате, закроет шторы, а он будет размышлять над тем, чем же она там занимается, зная и помня ужасные порезы на тонких запястьях; и Гудман после того дня, как впервые увидел их, еще больше окунулся в вину, хоть та и без того сжирала его с каждым днем.       — Маль? — позвала Мими уже какой раз, а он все смотрел на нее, подперев острую скулу рукой, сжатую в кулак, оперевшись локтем в спинку дивана, и не собирался прекращать. — Стемнело уже, а мы все… не перешли к тому, о чем ты планировал рассказать, — только эти слова пробудили его от сладкого сна, и лицо приобрело темные оттенки — Мальбонте выпрямился, и тени легли под глаза.       Да, планировал, однако планировать и говорить — две разные вещи, поэтому ему вновь понадобилось несколько минут, чтобы настроиться. Для этого он встал с дивана, засунул руки в карманы черных брюк, перед этим расстегнув еще одну пуговицу на рубашке, ощущая, как вмиг стало жарко и душно, хотя Гудман всегда старался держать окно в комнате приоткрытым.       Блейк же продолжила сидеть на диване, но поза поменялась — стала не такой расслабленной: ноги спустились вниз, кончики пальцев коснулись теплого пола, руки обхватили предплечья, ногти практически впились в кожу, несмотря на плотную ткань платья. Конечно, она понимала, что за разрывом дружбы крылось что-то очень неприятное.       — Мэллори от другого мужчины, — вдруг выпалил Мальбонте, наконец остановившись посередине спальни, впившись взглядом в подругу детства.       В мгновение замерев и затаив дыхание, Мими едва нахмурилась — осторожничала даже с мимикой, ведь все могло порушиться в одну секунду, однако… если посмотреть с другой стороны — уже порушилось, причем произошел самый что ни на есть крах.       — Она мне не родная, — издал нервный смешок тот, пожав плечами и проведя языком по нижней губе. — Только по… — с колотящимся сердцем, стучащим по всему телу, то там, то тут, отбивая неприятный, пульсирующий и больной ритм, продолжил он. — Только по матери, — получилось выговорить, потому что Мальбонте еще с того времени, с того дня, как услышал крики родителей, буквально вычеркнул миссис Гудман из своей жизни, теперь, вроде бы, даже не называл ее матерью — только при Мэллори, чтобы она не задавала вопросов.       Не усидев на месте и не удержав себя, Блейк резко поднялась с дивана и на носочках прошла вперед, к бывшему другу детства, которого никогда не видела в подобном состоянии — сломан, раздражен, потерян, наверное, вовсе понятия не имел (до сих пор), как можно жить с этой информацией (а он жил вообще?). Остановившись напротив Гудмана, та осторожно положила ладонь на вздымающееся плечо от интенсивного дыхания — воспоминания причиняли боль, как не Мими знать…       — Причина, по которой я закрылся от тебя, поменялся в общении, поменял в принципе друзей, — измена родной матери отцу, который души в ней не чаял, — хрипловатым голосом далее признался он, смотря себе под ноги, будто именно ему стоило стыдиться, а не Симоне. — Я не понимал, Мими, — повертел головой в отрицательном жесте, и стал еще больше похож на маленького мальчика — мальчика, которого сломали родители; мальчика, которого так никто и не пожалел, а еще не поговорил с ним должным образом о случившейся ситуации… — Не понимал и… не понимаю, как можно было взять и решиться на перепихон с другим мужиком! — сначала шепотом, затем нотки приобрели опасный оттенок, а в конце голос совсем сорвался — злость, которая не нашла выхода — все еще копилась внутри и отравляла.       Черные брови свелись к переносице, поддерживающие слова застряли в горле, а дыхание у Мими так и не восстановилось — грудная клетка лишь какими-то рывками поднималась и опускалась.       И предположить нельзя было, что у Гудманов, где всегда царило тепло, где слышался смех — сначала два мужских (мистера Гудмана и Мальбонте) и один женский (миссис Гудман), затем и второй женский, писклявый, детский (Мэллори) — где с улыбками принимали гостей, а из кухни по дому разносились невероятные запахи вкусной еды, произошел полный разлад, который, может быть, даже не назовешь разладом — в голове крутились не самые лицеприятные фразы, на которых не говорили в приличном обществе. Тем более, когда на людях родители Мальбонте выглядели совершенно обычно, словно ничего и не случилось, словно мистер Гудман в один из дней, несколько лет назад, не сорвался и не стукнул кулаком в стену, отчего показалось, что весь дом затрясся, и словно миссис Гудман не умоляла простить ее, стоя на коленях, ползая на них, стирая кожу в кровь, за мужем, хватаясь за его одежду, которая так по-родному пахла.       — Никогда не пойму, Мими, — после долгой паузу, подняв глаза на нее, увидев в серых радужках скопление слез, честно сказал Мальбонте, и скулы стали еще острее от сильно сжатых челюстей. — Знаю, это чертовски неправильно, но… с того дня я совершенно разочаровался в женщинах, — проговорил он и уловил кивок от подруги детства; может, та все же поймет или, по крайней мере, попытается? — Стал считать, что они все одинаковые, — наклонил голову вбок, продолжив смотреть в глаза напротив.       Гудман не сказал «вы одинаковые», не желая ровнять Мими с ними… с ней… предпочитая считать, что та других правил, других моральных устоев и принципов, хотя мистер Гудман точно также думал про свою жену.       — Это нормально, Маль, — решилась отозваться Блейк, сделав голос тихим и все еще держа ладонь на сильном плече — оба плеча поникли, в принципе вся внушительная фигура прямо сейчас выглядела маленькой, не готовой сражаться день изо дня, и только ей он позволял увидеть себя таким. — Нормально, что ты разочаровался. Нормально, что ты злой и раздраженный. Нормально, что ты перестал выходить на связь, — внезапно, даже для самой себя, последнее отметила Мими, ведь на самом деле считала, что Мальбонте должен был поделиться по той причине, что они с самого детства делились друг с другом всем.       — Нет, Мими, не нормально! — резко ответил тот и отмахнулся от ее руки, дернув плечом, после сделав шаг назад — очередное отрицание, которое приносило лишь несчастье. — Если бы я не закрылся в себе, — взмахнул рукой в воздухе, едва ли не разрезав воздух. — Если бы мы продолжили общаться, — теперь рука очертила горизонт, нарисовав невидимую линию. — Если бы я излил душу единственному, черт возьми, в своей жизни человеку, которому никогда не было на меня все равно, — Мальбонте указал на Мими, стоящую в полном ступоре, не двигаясь с места — следила и слушала, потому что это то, что обычно необходимо в подобных обстоятельствах. — Все было бы иначе, Мими. Абсолютно, черт возьми, все! — с новой силой взорвался он, бросив уже две руки сначала вверх, потом вниз, а та давала ему фору, чтобы выплеснул все, что накопилось, все, что Гудман так давно хотел высказать, а связь между ними была потеряна…       — Я знаю, Маль. Знаю, что могло быть иначе. Но, послушай, — женский голос тоже звучал на грани — Блейк проглотила слезы, хлюпнув носом и несколько раз быстро-быстро моргнув. — Все уже на тех местах, на каких есть, и ничего не изменишь — нельзя повернуть время вспять, можно только начать заново, либо… найти свои дороги, на которых раны излечатся, — говорив это, она, честно говоря, не верила в собственные слова — Мими казалось, что боль, которую ей причинили и которую она чувствовала и внутри, и снаружи, никогда не уйдет…       Мальбонте принялся мотать головой сильнее, чем до, так как не желал соглашаться, а может, так же, как и подруга детства, не верил, что подобное возможно, да вообще не представлял, как отец способен был находиться в одном доме, в одной комнате, в одной, черт возьми, кровати с женой.       Как мистеру Гудману удавалось это? Как он простил ее? Как оставил здесь, с ними? Неужели так выглядела любовь? Неужели любовь действительно всепрощающая? Неужели человек правда мог простить все, что угодно, лишь бы попробовать возродить былые чувства?       Вопросы каждый день роились в голове Мальбонте, заполняли каждый уголок, путались, но самое главное — так и не находили ответов; вероятно, ему стоило самому познать чувство под названием «любовь», и тогда он точно даст ответ самому себе хотя бы на один из вопросов. А пока… текст в различных статьях в интернете ведал о том, что любовь ослепляла, лечила, болела, прощала…       — Мне так стыдно за нее… — неожиданно обогнув Мими и усевшись на диван, произнес Мальбонте. — Так ужасно представлять, что она с кем-то, помимо моего отца, трахалась! — грубо выбросил тот, содрогнувшись всем телом, опустив голову на ладони и поставив локти на бедра. — Когда я и папа ждали ее дома, — усмехнулся и облокотился о спинку дивана, бросив удрученный взгляд на неловко стоящую Блейк — та снова обняла себя: стало как-то холодно, даже промозгло, однако больше неприятно и, наверное, грязно.       — Мэллори так… похожа на Симону, — осмелилась заметить она и тоже присела на диван, оставляя расстояние между ними, но меньше, чем ранее.       — И слава Богу, — злобно проговорил Гудман, хмыкнув, отвернувшись от Мими, глядя куда-то в сторону кровати. — Это спасение Симоны, потому что, если Мэллори не была бы ее копией, за исключением курносого носа, отец, возможно, подумал бы над прощением, — продолжил все тем же сломанным голос, назвав собственную мать по имени — настолько ненависть к ней была сильна, и это точно не ускользнуло от Блейк, которая кивнула на его слова.       — Она любит тебя, — мягким голосом пролепетала та, пытаясь заглянуть в лицо Мальбонте, который, казалось, скрывал непрошеные эмоции.       — Кто? — все же встретился с глазами подруги детства, совладав с собой.       — Мэллори, — ответила Блейк. — Обожает своего старшего брата, — на этот раз улыбнулась она, и этим вызвала короткую улыбку у Гудмана.       — Я тоже люблю ее, — признался он, не боясь сейчас произнести эти четыре слова, ведь рядом с подругой детства можно было рассказать все, что душе угодно, поделиться, чем угодно, и Мими сохранит все секреты и тайны, спрятав в надежный сундук и закрыв его на несколько ключей. — Она не виновата, что наша… — осекся Мальбонте, прикусив язык, но тут же продолжил, не смея все же отрицать того факта, что Симона как никак родила их: — …мать прогулялась налево, — планировалась совершенно иная формулировка, более грубая, на которую, конечно же, он был способен, однако не хотел говорить таким образом при Мими, хоть она уже видела его в самых худших версиях и проявлениях — когда Мальбонте топил сам себя с четырнадцати лет, купаясь сначала в вине разрыва дружбы со всеми, после… в вине из-за изнасилования…       А ведь Мэллори и правда не видела иную личность старшего брата, лишь добрую, шутливую, заботливую, которая всегда готова была помочь, подвезти на занятия и привезти обратно или, к примеру, прогуляться по району, и с какой-то стороны Мальбонте боялся, что однажды, во-первых, младшая сестра увидит в нем того же, кого уже знает Мими и остальные, знакомые, друзья из школы и университета, во-вторых, ляпнет что-нибудь об измене, не заметив присутствие младшей сестры. Однако картинка рано или поздно все равно проявится, как проявлялись невидимые пленочные снимки, запечатленные на светочувствительной фотобумаге, так как правда всегда находит лазейки в обход лжи — надо бы сделать это первым законом Вселенной.       — Моя мама не может больше иметь детей, ты знал? — нарушила первой тишину Мими, сложив руки в замок и теперь смотря на них сосредоточенным взглядом.       Если настало время делиться тем, что накипело, и тем, чем они не успели поделиться друг с другом, то сейчас самый подходящий момент.       — Что? — тихо спросил Мальбонте, прекрасно услышав подругу детства. — Нет, не знал, — все-таки сказал.       — Наверное, ты первый, кто никогда не задавался вопросом, зачем моей семье такой огромный дом, когда в нем живут только трое, — горько усмехнулась Блейк, перебирая пальцы на руках: большой к большому, указательный к указательному и так далее.       Иногда казалось, что подобный вопрос, который всегда звучал по-разному, заведомо висел в головах всех гостей, которые прибывали к Блейкам — просто кто-то так и не осмеливался его задать либо имел хорошие манеры.       — Не привык лезть в чужие дела. Тем более, какой иметь дом, каких размеров — дело людей, которые в нем живут, — строго высказал свою точку зрения бывший друг детства, и серые глаза молчаливо выразили благодарность.       А дальше… дальше Мими рассказала о своей самой первой боли, которая когда-то пронзила до глубины души, оставив маленький, но острый порез, который до сих пор кровоточил. О ней никто не знал, даже Ади и Сэми, Вики — тем более, однако теперь будет знать Мальбонте: о том, как миссис Блейк приехала домой после очередного визита в больницу, как направилась в их с мужем спальню и как зарыдала навзрыд, потому что очередная попытка забеременеть с крахом провалилась, а новость о невозможности больше иметь детей после первых тяжелых родов — добила; о том, как Блейк узнала об этом спустя время; о том, как она корит себя за себя — за свое существование, за жизнь, которую ей дали, но которую отняла она — будущую, у своих же братьев и сестер; о том, как каждый день проходит несколько пустых комнат, которые так и не нашли себе применение — раньше были обозначены, как спальни для детей, и это невыносимая пытка — быть единственным ребенком, которого, конечно же, согревали теплом и безграничной любовью, но, опять же, что скрывалось за ней и с чем приходилось справляться?..

୨୧・┈┈・┈┈・୨୧

      Вечер откровений походил к концу, Мими высказала все, о чем болело и о чем так желала кому-нибудь рассказать, но попросту не находилось либо подходящего момента, либо… человека, несмотря на то, что самыми близкими друзьями для нее стали Ади и Сэми (Вики она считала своей подругой, но не близкой, да и вдобавок оказалось, что они обе совершенно ничего друг о друге не знали). Бывший друг детства позволил себе приобнять Блейк за плечи, притянув к себе, и на несколько минут слезы все-таки заполонили румяное лицо. В подобные мгновения та свободно позволяла Мальбонте сокращать между ними расстояние, хоть сегодня они уже несколько раз проделывали это, потому, пока соленые дорожки стекали по щекам, хрупкая фигура прижималась к сильной, чуть сгорбившись, таким образом спрятавшись от окружающего мира.       Прозвучавший как раз в момент, когда они оба поднялись с дивана, телефонный звонок от миссис Блейк — она конечно, уже знала, что ее дочурка наконец-то снова нашла общий язык с сыном Гудманов — дал понять, что теперь точно стоило уходить, и Мими, несколько раз хлюпнув носом и утерев в очередной раз указательными пальцами влажные дорожки, ответила, что собирается домой — дойти-то пять минут, всего лишь перебежать дорогу.       — Мими, уже уходишь? — раздался мужской голос, похожий на голос Мальбонте, но более глубокий, когда она ступила на первый этаж и уже хотела направиться в коридор — забрать верхнюю одежду из шкафа и надеть ботфорты.       Повернув голову в сторону звука, Блейк наткнулась на мистера Гудмана, держащего в руках большую кружку с дымящейся жидкостью, а запах дал понять, что он намеревался выпить кофе, видимо, чтобы еще несколько часов поработать. Она сразу увидела в его карих, почти темных, как и у его сына, глазах невероятную усталость — усталость от жизни, которую ему теперь приходилось… терпеть?.. Мими даже не представляла, да и не хотела, как мистеру Гудману удавалось держаться, однако по его внешнему виду (казалось, он даже постарел сразу на несколько лет) понемногу становилось заметно — скоро не выдержит и вновь сорвется, а как это повлияет на детей…       — Добрый вечер, мисс Блейк, — деловито произнес тот, слегка улыбнувшись, при этом бросив быстрый взгляд на Мальбонте, вышедшего из-за спины подруги детства, встав сбоку от нее.       — Мистер Гудман, рада видеть вас в добром здравии, — благо голос не захрипел, наоборот, за долю секунды приобрел совершенно иные нотки, словно ничего и не было — обычный вечер между друзьями детства, мол, всего лишь вспомнили приятное время.       — Ты так выросла, Мими, — обвел ее фигуру осторожным взглядом, продолжив улыбаться. — Бесконечно счастлив видеть тебя в нашем доме, — кружка с кофе медленно покружила вокруг с помощью приподнявшейся и опустившейся руки, как бы показывая на все комнаты в доме, а Блейк кивнула, смутившись. — Его двери для тебя всегда открыты, ты ведь знаешь? — поинтересовался, посмотрев на сына, который явно одобрял слова отца.       Плюсы от измены Симоны все-таки имелись… по крайней мере, один так точно: между мистером Гудманом и Мальбонте появилась крепкая связь, которой ранее не наблюдалось, и кто знает, как бы они вдвоем переживали ситуацию, если бы были по одиночке.       — Да, конечно, — ответила мягким тембром Мими. — Мне уже пора, мама волнуется, как и всегда, — по-доброму усмехнулась она, глазами показав на коридор, в котором горел тусклый свет (он загорался сильнее, когда человек проходил определенную точку перед коридором).       Мистер Гудман согласно кивнул и пожелал доброй ночи, не став ее задерживать, после, когда Мими первой шагнула к выходу, задержался сбоку от сына и положил ему на плечо ладонь, потом сжав пальцами и похлопав, выразив тем самым и поддержку, и… одобрение?..       Пока Блейк обувалась и одевалась, на кухню спустилась Симона. Она была облачена в длинный шелковый халат цвета морской волны, подол которого невероятно красиво развивался от быстрого шага. Ее темные, почти черные, волосы были собраны в небрежный пучок. На лице ни единого грамма косметики, и все равно миссис Гудман выглядела, как богиня. Вот только… все это не имело никакого значения. Вся ее красота, грациозность, доброта, женственность, сдержанность — полная чушь, во всяком случае для тех, кто знал правду. И Мими — знала правду, поэтому, когда Симона увидела, что гостья собралась уходить, подошла к коридору, остановившись поодаль от сына, она проглотила неприятную желчь, внезапно поднявшуюся из желудка в горло.       — Хорошо провели время? — непринужденно спросила она.       Блейк неловко стала переминаться с ноги на ногу, не зная, как ответить, как сказать, как посмотреть.       — Иди куда шла, — грубо бросил Мальбонте, нахмурившись, даже не взглянув на родного человека, лишь следил за Мими и собирался одеться сам, чтобы довести ее до дома.       Конечно, подруга детства не стала бы грубить, хотя, даже если бы она позволила себе подобное поведение, Гудман, наоборот, поддержал бы, даже одобрив, потому попросту ожидала какой-нибудь благополучной развязки, но ее… скорее всего, не ожидалось.       — Все отлично, миссис Гудман, спасибо и… доброй ночи, — нарушила неловкую паузу Блейк и взяла свою сумку, которая висела на вешалке рядом с входной дверью.       Ничего не ответив, Симона опустила глаза в пол и, медленно развернувшись, зашагала в кухню, будто боясь издать хоть какой-нибудь звук, зная, что любым шумом, который означал ее присутствие, может раздражить сына.       Прохладный осенний воздух наконец-то подул из-за двери, когда Мими повернула ручку и толкнула ее от себя — щеки зарумянились еще сильнее, и захотелось побыстрее оказаться дома, желательно под теплым одеялом, а завтра никуда не вставать и не выходить.       Несколько недолгих шагов, которые те проделали вместе, идя бок о бок, думая каждый о своем, и дом Блейков оказался у них перед носом: два окна, в кухне, на первом этаже, и в спальне, на втором этаже, освещали территорию перед домом с зеленым газоном, но как только Мими наступила на ступеньку широкого крыльца, свет озарил его и подсветил задумчивое лицо Мальбонте, к которому та обернулась, чтобы попрощаться — на этот день.       — Прости за сцену, — выдохнул он, пошуршав курткой, размяв плечи.       — Ничего, я понимаю, — грустно ответила Блейк, мельком увидев, как силуэт, похожий на женский, промелькнул в окне дома напротив. — Знаешь, из-за того, что тебе плохо и больно, я тоже в какой-то степени чувствую к… Симоне неприязнь, — призналась она, хотя… разве могли настолько быстро появляться подобные чувства и эмоции к другому человеку?       — Тебе вряд ли это нужно, Мими, — горько усмехнулся Гудман, покачав головой, а когда заметил замешательство в мимике подруги детства, объяснил: — Не забирай мои эмоции себе. Вот, о чем я.       — Маль, давай я сама разберусь, ладно? — также тяжело вздохнув, едва раздраженно произнесла Мими.       Вряд ли она глупышка, которая не умела различать чувства, которые совали в лицо, мол, держи, раздели со мной, помоги справиться, и чувства, которым та позволила захватить себя.       — О, конечно, — издал смешок Мальбонте, показав свою фирменную ехидную ухмылочку. — Так… — тише заговорил он, взглянув в серые глаза, — …ты мне веришь?       Сложный вопрос, на который Блейк еще не готова была ответить даже самой себе, даже при условии, что где-то в глубине души все это время знала — она обвиняла бывшего друга детства в изнасиловании, потому что так легче справиться с болью от неизвестности, которую привнес в ее жизнь Гудман, обрезав все доступные пути к себе.       — Ты сказала «да» в игровой, — осторожно напомнил он.       Ботфортом она прошлась по краю второй ступеньки, чуть зацепившись за сломанную дощечку, которую мистер Блейк никак не мог починить — весь в работе и днем, и ночью; и ладно, если бы он постоянно находился дома или хотя бы в городе, а он чаще всего в разъездах по командировкам.       — Мы еще поговорим об этом, — ушла от точного ответа Мими, схватившись за одно из запястий, которое отчего начало гореть, точнее… свежие, недавно сделанные порезы. — Но позже. Когда я буду готова, — четко отрезала, дав понять, что решение только за ней.       На самом деле к откровенному разговору о том, что в действительности случилось на студенческой вечеринке, Блейк не будет готова ровным счетом ни-ког-да, потому что невозможно слушать о людях, которые причинили нестерпимую боль и из-за которых продолжал наносить себе вред, понятия не имея, как справиться с позором, стыдом, воспоминаниями. Возможно, нужно просто набраться смелости, прокачать силу духа, или что там, черт возьми, говорят всякие коучи?.. А может, Мими должна прийти к одному логичному выводу: если она хотела, чтобы Мальбонте вновь вошел в ее жизнь, необходимо выслушать его версию, пусть даже залившись новыми горькими слезами.       — Попробую научиться ждать, — хмыкнул Гудман.       — Сомневаюсь, что тебе это удастся, но попытки будут оценены, — улыбнулась Блейк и поднялась на ступеньку выше. — Спасибо, Маль, — кивнула она. — Спасибо за возвращение в счастливое прошлое, — звучало так, словно они прощались навсегда, и, честно говоря, это страшнее всего на свете — снова проходить мимо друг друга, будто незнакомцы. — Мне жаль. Очень жаль, что Симона…       — Не надо, Мим, — прервал тот, замотав головой в разные стороны; тема слишком сложная и запредельно болезненная — Мальбонте еле-еле уговорил себя высказать хоть какую-ту часть, чтобы Блейк понимала, по каким причинам все так резко оборвалось, однако он, сколько размышлял наедине с собой, пришел к заключению, что нет ему никаких оправданий… — Я справлюсь, а ты… — карие радужки опустились ниже, туда, где Мими держалась ладонью за запястье. — Пожалуйста, прекрати это делать, — шепот, но… как же громко он звучал, буквально залез в ушные перепонки, прошел дальше и закрутился в голове, словно Гудман заколдовал слова, которые должны были — нет, обязаны были — поменять установку, из-за которой Блейк занималась самоповреждением.       А что вообще могло заставить человека, который находил в этом некое успокоение, прекратить? Как вообще повлиять на него, на нее? Отобрать все лезвия и острые предметы? Проверять каждый день кожу? Ругать? Отчитывать? Говорить, как ужасно это выглядит? Не оставлять же… Не молчать же… Или… лучше все же замолчать? Дать человеку самому прийти к тому, что в конечном итоге это закончится самым плачевным образом?       — Доброй ночи, Мальбонте, — практически безразличным голосом и без единой эмоции на лице пожелала Мими, ступив на еще одну ступеньку.       Он кивнул, лишь мысленно ответив то же самое, и стал отходить от дома Блейков, пятясь к общему тротуару и проезжей части спиной, чтобы проводить теперь ее глазами.       Вскоре они разошлись: Мими зашла домой и застала миссис Блейк на кухне, сидя за обеденным длинным столом с кружкой ромашкового чая — она пила его почти каждый вечер перед сном, веря, что он правда успокаивал нервы; Мальбонте вернулся в дом, где царила гнетущая тишина, так как Мэллори уже в постели, даже если и не спала. У обоих с души упали некоторые камни, однако самый большой так и остался лежать на краю — он уже был готов упасть, но для этого необходимо было помочь ему сдвинуться, а пока никто из них не сделал ни попытки.       Быстро миновав кухню, откуда вдогонку послышалось сразу море вопросов о Мальбонте и его семье, Блейк пробежалась по лестнице и юркнула в свою темную спальню, но не остановилась у двери, а подлетела к окну и задвинула шторы, после чего (она уже не увидела) в окне дома напротив загорелся свет — бывший друг детства тоже поднялся к себе.       Когда сердцебиение успокоилось вместе с пульсом и никто так и не потревожил, видимо, Элиза поняла, что сейчас не самое лучшее время для расспросов, потому, сначала поднявшись со стула, планируя пойти за дочерью, опустилась с тихим выдохом, надеясь, что с Мими все в порядке, видя в последние несколько месяцев странное замкнутое поведение, та уселась на мягкую кровать, отбросив сумку подальше от себя, даже не включив света — Блейк привыкла, что тьма окутывала со всех сторон, словно защищая и баюкая в определенные моменты.       Сейчас она впервые ощутила, что не хотела идти в ванную для того, чтобы закрыться, взять лезвие и полоснуть им по коже. Сейчас она упала спиной на кровать и уставилась в потолок, раскинув руки в стороны. Сейчас она вспоминала все, что произошло за день, точно зная, что время, проведенное с Мальбонте, — лучшее за все двенадцать часов.       На спокойствие Гудмана, вглядывающегося в окно, нервно покусывая внутреннюю сторону щеки, Мими, спустя примерно десять минут, всего лишь взяла вещи для сна, чистое нижнее белье и… не закрыла дверь в ванной комнате на ключ, потому что планировала только принять душ, а после — зарыться чуть ли не с головой под одеяло.

Доброй ночи, Мими.

Маль.

      Судорожно напечатал тот, стоя все у того же окна, надеясь, что она соизволит выглянуть. <3 Мим.       Он собирался было уже звонить ей, однако… ответное сообщение пришло быстрее, чем Мальбонте спустился на первый этаж, нарушив спокойствие — насколько оно вообще присутствовало в нем — в доме тяжелыми шагами, отчего грудная клетка свободно задышала.