amor ut sui exitium: dulcedo interitus

нет ничего скверного в невинных слабостях. каждый лелеет свой нежный порок — соблазнительный десерт в полуночный час, сигареты с терпкой вишней, выжигающую из воспалённых бронхов горечь изнурительного дня или эфемерное блаженство, что утоплено в бокале холодного ликёра. у каждого своя зависимость, свой ритуал самодеструкции. однако у вашего возлюбленного — бакуго кацуки — слабость возымела облик куда более порочный: без сахарной глазури, без никотинового дыма и алкогольной эйфории, ведь он нуждается лишь в вас — чьё великолепие скрывает роковой изъян, искусительную аномалию, кишащую в каждом капилляре. кацуки для посторонних — квинтэссенция адреналина, концентрированный гнев в едином сосуде с ядовитым тщеславием. только в вас он обретает вожделенное успокоение — с щемящей нежностью и сквозь его волчий оскал вы вскрываете свою любовь до окровавленного мяса, обнажая лишь пульсирующее сердце. особенно в мгновения, когда обнажённые предплечья, иссечённые багровыми рубцами, приникают к липкой коже, и стеклянный пот струится по свинцовым мышцам, что утопают в сладком жаре ваших бёдер — изнеженная плоть смыкается вокруг него в мёртвых тисках, сгнетая череп до экстазной боли с каждым мокрым поцелуем — от изнывающей жемчужины к бархату распухших складок. остервенелый голод исполинской тварью обвивает рёберные кости, стягиваясь болезненными спазмами, когда рубиновые радужки из раза в раз впиваются в вашу фигуру, но осколки мнимой властности терзают скованное горло, подавляя дьявольский соблазн, но алчное вожделение неизменно обретало голос — сквозь тягучее молчание; сквозь кровавый трепет хищных глаз, что обжигают фарфоровую кожу; сквозь иллюзорные касания фаланг, испещрённых грубыми рубцами. за годы супружеской жизни вы научились изощрённому искусству: вы знаете все его закостенелые привычки, обнажённым сердцем любя каждую из них. но даже в этом мерзком богохульстве, где существует только липкий жар изнеженного чрева и симфония развратных стонов, кацуки не лишался болезненного прагматизма — изуверская крупица самоукрощения, что впивается в рассудок гранями дозволенного: его голод неприличен — до сладкой боли между бёдер, до сжатых челюстей. он бы хотел, чтобы ваша близость не кончалась никогда, чтобы литургия влажной плоти, на чьей коже — пульс горячего дыхания, хрустальные нити слюны вдоль вожделеющего клитора, а после — промеж складок шёлкового лона, поглотила его чувства. было в этом нечто извращённое — в том, как его карминовые губы приникают к вашей тонкой шее, искусительным касанием струясь вдоль сонных артерий, пока рука — со змеиной грацией скользит по уязвимой коже живота, поднимаясь к полумесяцам излюбленной груди. неутолённый голод предаёт рациональность, и безмолвная мольба пульсирует в чернильном жаре спальни. под личиной ядовитого цинизма — щенячье вожделение, почти вульгарное в своей невинности: молчаливая тоска по ласковым касаниям. конечно, вы сдаётесь — как всегда сдаётесь. тёплые ладони избавляют вас от шёлковых оков — последняя преграда пред столь запретным плодом, и изнеженная плоть, набухшая расплавленным экстазом, обнажается под тиранией стальных пальцев. быть рядом с вами — бесконечный, сладкий ад, где низменная похоть оплетает каждый воспалённый нерв. вы обрекаете его на извращённую агонию, когда рубиновые кольца отражают вашу кожу — невинно оголённую струящейся вискозой, или обольстительное декольте, что с дьявольским соблазном проступает сквозь кружевные чаши. это его слабость, его самый сокровенный грех — то, как пылающая кровь пульсирует вдоль набухших вен, как слепая страсть наливает сладкой болью напряжённый член. даже ласковое «'цуки» отдаётся нежным спазмом между рёбер, и запах жжёной карамели поражает ваши чувства. — бакуго кацуки. — ваш материнский тон сгнетает его чрево в отчаянных конвульсиях. вы ловите его на этом хищном взгляде — взгляде ненасытной твари, наплевавшей на пристойность. — извини. — произносит он, и пока стыдливое раскаяние срывается с искусанных губ, молочное клеймо липкой паутиной расползается по ткани. грязный ублюдок.