.
15 мая 2026 г., 16:11
Примечания:
Приятного чтения!
Столица Норвегии в 16 века, тогда носившая имя Викия, лежала в глубине фьорда, словно в чаше из гранита и хвои. Воздух здесь всегда был насыщен влагой и запахами — соленым дыханием моря, смолистым ароматом сосен, сладковатым дымком, идущим от тысяч печных труб, и густой вонью гниющей рыбы, человеческих отбросов и нечистот, что стекали по открытым канавам вдоль мощенных булыжником улиц. Город был невелик, тесен и ярок в своей суровой, северной красоте. Дома, в основном деревянные, плотно жались друг к другу, будто стараясь согреться в суровом норвежском климате. Фасады их, выкрашенные в охру, ржаво-красный, густо-зеленый цвета, отсыревали и темнели от бесконечных дождей и туманов. Кривые, узкие улочки спускались к гавани, где лес мачт с натянутыми парусами образовывал целый город в городе, а крики чаек сливались с гомоном грузчиков, торговцев и моряков.
В гавани кипела жизнь, главная артерия города, через которую текли товары и богатства. Здесь разгружали корабли с балтийским зерном, немецким железом, английской шерстью и грузили знаменитый норвежский лес — корабельные мачты и пиломатериалы, рыбу и китовый жир. Воздух дрожал от стука молотков, скрипа лебедок и плеска воды о баркасы. Но стоило отойти от набережной вглубь, в лабиринт переулков, как шум стихал, сменяясь тихим гулом повседневности. Из открытых дверей мастерских доносился стук молотка кузнеца и запах раскаленного металла, резкий дух выделываемых кож, сладковатый — от стружек в столярной. В крошечных лавках, больше похожих на кладовки, торговали всем подряд: от гвоздей и веревок до заморских пряностей и табака.
Люди здесь жили пестрые и шумные. Женщины в длинных юбках и чепцах таскали воду из колодцев, торговки с лотков на голове зазывающе выкрикивали цены на селедку и горячие лепешки. Дети в поношенной одежде гоняли по улицам обруч или пугали прохожих, ныряя в темные подворотни. По вечерам, когда короткий северный день угасал, город погружался в глубокие, почти непроглядные сумерки. Улицы освещались лишь редкими масляными фонарями, чей тусклый свет дрожал на влажном булыжнике, создавая больше пугающих теней, чем ясности. Из трактиров и хусманов — пивных для простого люда — доносились хриплые песни, смех и порой звуки драк. В этих сумрачных кварталах, особенно дальних, где дома были попроще, а жители победнее, и рождались самые мрачные слухи.
Именно здесь, в этих пропитанных влагой и страхом переулках, жила память о вампирской чуме 15 века. Легенды говорили о временах, когда по ночам никто не смел выходить из дома, когда люди запирались на засовы, а утром находили своих близких бледными и бездыханными, с двумя аккуратными ранками на шее. Страх тогда был так велик, что породил Гвардию — тех, кого в народе с почтением и ужасом звали охотниками на нечисть или попросту охотниками. Их боялись почти так же, как и самих тварей, ибо их власть и методы были окутаны тайной.
И среди них был он — Тадмавриэль. Его резиденция, мрачный каменный дом на одной из самых неприступных скал, смотрела на город сверху вниз, словно гнездо хищной птицы. В свои двадцать три года он был генералом Гвардии, живой легендой и воплощением безжалостности. Его появление на улицах Кристиании вызывало леденящую тишину. Высокий, почти неестественно, он двигался с плавной, хищной грацией, заставляя толпу расступаться. Длинные заостренные уши, выглядывающие из-под прядей белых, как первозданный снег, волос, ясно говорили о его нечеловеческом происхождении, но никто не смел задавать вопросов. Его тонкие, несоразмерно длинные руки, казалось, были созданы не для рукопожатий, а лишь для хватки эфеса меча. Но самое пугающее были его глаза — фиолетовые, как вечерние сумерки в горах, глубокие и пронзительные. Взгляд его не просто видел человека; он, по слухам, проходил сквозь плоть и прочитывал душу, видя каждую тайную слабость, каждый скрытый грех. И в этих глазах горел холодный, абсолютный огонь ненависти — ненависти к вампирам. Это была не просто профессиональная обязанность, не долг, а всепоглощающая страсть, смысл существования. Он не просто охотился, он стремился к тотальному истреблению, к тому, чтобы стереть с лица земли последнюю из этих тварей. И хотя никто не знал, какая старая рана, какая личная трагедия породила в нем эту испепеляющую ярость, все понимали — спрашивать о ней было равносильно тому, чтобы сунуть голову в пасть спящему льву. Город жил своей жизнью — рыбной ловлей, торговлей, рождением и смертью, — но всегда на его окраинах, в шепоте ночного ветра, жил страх. И лишь один человек, беловолосый и фиолетоглазый, превратил этот страх в свою единственную цель, в топливо для своей бесконечной войны, чей конец виделся ему лишь в абсолютной, безмолвной тишине, где не останется ни одного вампирского сердца, способного биться
Дни в Викии текли, подчиняясь суровому ритму севера. Утро начиналось не с пения птиц, а с гулкого боя колокола церкви Богорфа и пронзительных криков чаек, круживших над крышами. Город просыпался медленно, выкатываясь из объятий холодной ночи. Первыми на улицах появлялись водоносы, их телеги с бочками громыхали по булыжнику, развозя живительную влагу по домам зажиточных горожан. Из печных труб, одна за другой, начинал подниматься в сырой воздух густой, сладковатый дымок — город начинал топить, отогревая окоченевшие за ночь кости.
На главной площади, Торгет, кипела жизнь. С раннего утра там выстраивались прилавки, нагруженные самыми разными товарами. Воздух гудел от голосов.
—Ferske fisk! Ferske fisk! Свежая рыба! Свежая рыба! — выкрикивала румяная торговка, ее руки, обветренные и красные, ловко перебирали серебристую треску и палтуса.
—Se her! Vakre tøy fra Bergen! Смотрите! Красивые ткани из Бергена! — заманивал покупателей суконщик, поглаживая рулон грубой, но добротной шерсти.
Детишки,пользуясь суматохой, норовили стащить с прилавка яблоко или крендель, но зоркие глаза торговцев быстро их вычисляли, и тогда по улице разносилось: — Din lille skøyer! Unna vei! Маленький пройдоха! Прочь отсюда!
В порту кипела работа с первыми лучами солнца. Грузчики, крича на странном смешении языков — норвежском, нижненемецком, голландском, — катили бочки с сельдью и китовым жиром по зыбким сходням. Слышался скрип лебедок, поднимающих тюки с пиломатериалами, и влажный шлепок канатов. Матросы, еще не очнувшиеся от вчерашней выпивки, готовили суда к отливу, их хриплые песни сливались с вечным шумом прибоя.
А где-то в стороне, на одной из узких улочек, возле своей мастерской стоял бондарь и сокрушённо качал головой, глядя на покосившуюся бочку: — Nei, dette holder ikke. Нет, это никуда не годится. Его подмастерье, паренек лет пятнадцати, виновато потупил взгляд.
К полудню город преображался. На площади заиграл уличный музыкант на скрипке, и несколько пар пустились в пляс. Звучал простой, веселый мотив, ноги сами отбивали дробь по камню. Из харчевен и трактиров тянуло аппетитными запахами жареной баранины и свежего хлеба. — En øl til! Еще пива! — доносилось из открытых дверей «Хусмана», где за столами уже кучковались ремесленники и моряки, заказывающие крепкий аквавит. Смех становился громче, разговоры — откровеннее.
Именно в такие часы всеобщей, хоть и недолгой, радости, на улицах появлялась они. Гвардия. Несколько человек в темно-серых, почти черных мундирах, с серебряными шевронами в виде переплетенных ветвей и кинжалов. Они двигались строем, неспешно, их глаза методично сканировали толпу, выискивая не масть, а неладное. Люди затихали на мгновение, почтительно расступаясь, веселье ненадолго стихало, чтобы возобновиться с новой силой, едолько они проходили. Эти патрули были частью городского пейзажа, как дождь или туман. Они следили за порядком, пресекали пьяные драки, ловили карманников. Но все знали — их истинная работа начиналась после заката.
Иногда патруль задерживал какого-нибудь пьяницу, который, размахивая кулаками, бубнил: — La meg være! Jeg har ikke gjort noe galt! Отстаньте! Я ничего плохого не сделал!
Старший патруля,мужчина с обветренным лицом и холодными глазами, отвечал спокойно и твердо: — Alle må følge reglene. Ro deg ned. Все должны соблюдать правила. Успокойся.
За стенами города, в окрестных лесах и вдоль скалистого побережья, тоже несли дозор группы Гвардии. Они проверяли одинокие фермы и рыбацкие хижины, опрашивали лесорубов и угольщиков. Мир за пределами Викии был огромен, пуст и полон тихих угроз. Охотники появлялись внезапно, как тени, из тумана, задавали несколько вопросов на ломаном, но понятном норвежском и так же бесшумно исчезали.
—Har du sett noe uvanlig i det siste? Не видел ли ты ничего необычного в последнее время? — спрашивал гвардиец у старого охотника, встреченного на лесной тропе.
—Ikke noe. Bare reven og hjorten. Ничего. Только лису и оленя, — бормотал тот, крестясь при виде чужаков с острыми ушами и слишком пронзительными глазами.
А тем временем в своей резиденции, в кабинете, заваленном картами и донесениями, работал он. Тадмавриэль. Его длинные пальцы с тонкими, почти изящными фалангами водили по пунктирам лесных троп и обозначениям горных пещер. Он не просто следил за порядком. Он вел охоту. Каждое донесение о пропаже скотины, каждое сообщение о том, что кто-то нашел в лесу тело животного, обескровленное и с двумя аккуратными ранками на горле, ложилось на эту карту, как капля чернил, складываясь в узор, видимый лишь ему. Его фиолетовые глаза, холодные и ясные, видели не отдельные происшествия, а общую картину, паутину, которую плела нечисть. И он был тем, кто приходил, чтобы эту паутину разорвать. В то время как город внизу веселился, пил, любил и торговал, он здесь, наверху, в своем каменном гнезде, уже вел свою безмолвную войну, готовясь к тому моменту, когда короткий летний день вновь уступит место долгой, темной ночи, принадлежащей ему и его добыче.
Весенняя ярмарка в Кристиании была событием, на которое жители города и окрестностей ждали всю долгую зиму. Она знаменовала не только приход более долгих дней, но и открытие навигации, а значит — новые товары, новости из дальних стран и повод забыть о суровых буднях. Торгет, главная площадь, преобразилась до неузнаваемости. Пространство между ратушей и церковью было заполнено рядами прилавков и балаганов. Пестрые тенты защищали от капризного апрельского солнца, которое то выглядывало, то пряталось за рваными тучами. В воздухе, помимо привычных запахов рыбы и смолы, витали новые, волнующие ароматы: имбиря и корицы, жареного миндаля, свежего сена и лошадей.
Сюда стекался самый разный люд. Зажиточные бюргеры в камзолах и треуголках чинно прогуливались с семьями, высматривая дорогие ткани или фарфор. Рыбаки и крестьяне в грубой одежде толпились у лавок с инструментами, кожаными поясами и глиняной посудой. Дети визжали от восторга, наблюдая за кукольным представлением или укротителем медвежонка. Среди толпы сновали жонглеры и нищие, торговцы снадобьями и предсказательницы судеб.
— Kom hit og se på disse vakre båndene! Иди сюда, посмотри на эти красивые ленты! — зазывала девушка у лотка с галантереей.
— Varm honningkake! Varm! Горячие медовые пряники! Горячие! — разносился звонкий крик с другого конца площади.
Именно из-за большого скопления народа и общей праздничной неразберихи городской совет принял решение пригласить Гвардию для поддержания порядка. Обычные стражники были бы бессильны охватить такое пространство, да и авторитет у них был куда меньше. Присутствие охотников должно было охладить слишком горячие головы и, что важнее, служить напоминанием: даже в дни веселья тень угрозы не исчезает.
Гвардейцы появились на площади с рассветом, заняв ключевые точки. Их было немного, человек двадцать, но их серые мундиры с серебряными шевронами выделялись в толпе, как скалы среди моря. Они держались небольшими группами, наблюдая за потоком людей бесстрастными, оценивающими взглядами. Веселье в их присутствии становилось чуть более сдержанным, смех — не таким громким. Люди бессознательно избегали задевать их плечом и понижали голос, проходя мимо.
Капитан Эйрик, правая рука Тадмавриэля, человек с лицом, изборожденным шрамом от когтя неупоминаемого существа, стоял у входа на площадь, опираясь на рукоять тяжелой алебарды. Его острые уши, прикрытые волосами цвета воронова крыла, улавливали обрывки сотен разговоров.
— De ser så strenge ut. Они выглядят такими суровыми, — прошептала молодая женщина, проходя мимо с мужем.
— Ti stille. Det er for vår sikkerhet. Тише. Это для нашей безопасности, — буркнул муж, кивнув Эйрику с почтительной опаской.
Внезапно шум толпы в одном из рядов сменился возбужденным гулом, а затем криком. Эйрик мгновенно преобразился, его поза стала собранной, взгляд — острым. Он сделал едва заметный знак рукой, и два гвардейца бесшумно растворились в толпе, двигаясь к источнику беспокойства.
У лотка, где торговали дичью и свежим мясом, собралась кучка людей. В центре стоял крупный крестьянин, его лицо было багровым от ярости. Он сжимал в руке тушку кролика.
— Dette er tjuvegods! Jeg kjenner merket mitt! Это краденая вещь! Я знаю свою метку! — орал он, тыча пальцем в испуганного торговца, тщедушного человечка в засаленном фартуке. — Den har blitt stjålet fra min bur i natt! Его украли из моей клетки прошлой ночью!
— Jeg vet ikke noe! Jeg kjøpte den av en fremmed mann! Я ничего не знаю! Я купил его у незнакомца! — лепетал торговец, отступая за свой прилавок.
— En fremmed mann? Hvordan så han ut? Незнакомец? Как он выглядел? — спокойный, но такой твердый голос прозвучал прямо за спиной крестьянина. Это был один из гвардейцев. Его фиолетовые глаза, хотя и более светлые, чем у генерала, пристально смотрели на торговца.
Толпа затихла, ожидая развязки. Эйрик тоже подошел, его присутствие заставило спорщиков окончательно смолкть.
— Han var høy. Ikke gammel. Ansiktet var blekt, og han snakket... annerledes. Он был высоким. Не старым. Лицо было бледным, и он говорил... странно, — выдавил из себя торговец.
— Snakket han som oss? Nordmann? Говорил ли он, как мы? Как норвежец? — продолжил допрос гвардеец.
— Nei. Nei, han dra på ordene. Som om han ikke hadde snakket på lenge. Нет. Нет, он растягивал слова. Как будто давно не говорил.
Взгляд Эйрика встретился со взглядом подчиненного. В этом простом сообщении о «бледном незнакомце со странной речью» читалось нечто большее, чем воровство кролика.
— Ta ham med til vaktkontoret for avhør. Отведи его в караульное помещение для допроса, — тихо, но четко приказал капитан, кивнув на торговца. — Og du, — он повернулся к крестьянину, — du får din hare tilbake etter at vi har sett på den. А ты получишь своего кролика обратно, после того как мы его осмотрим.
Осмотр. Все понимали, что это значит. Ищут не следы грязи, а следы иного рода — два аккуратных прокола.
В это время на другом конце площади, у помоста для музыкантов, куда уже начали собираться зрители, стоял сам Тадмавриэль. Он не принимал участия в рутинных патрулях, но его появление на ярмарке было расчетливым шагом. Высокая, аристократичная фигура в черно-сером мундире, без доспехов, но с длинной, тонкой шпагой на боку, приковывала взгляды. Он наблюдал не за сценой, а за толпой. Его фиолетовые глаза, холодные и проницательные, скользили по лицам, будто сканируя их. Он искал не радость и не возбуждение, а притворство, излишнюю бледность, неестественную сдержанность или, наоборот, лихорадочный блеск в глазах — все то, что могло выдать существо, пришедшеена пир человеческий под маской человека.
Рядом с ним, на почтительном расстоянии, стоял бургомистр, пытавшийся поддерживать светскую беседу.
— Et strålende arrangement, er det ikke, general? Великолепное мероприятие, не правда ли, генерал?
— Arrangementet er tilrettelagt for hendelser. Мероприятие создает условия для происшествий, — ответил Тадмавриэль, не поворачивая головы. Его голос был тихим, металлическим, лишенным всякой теплоты.
Бургомистр сглотнул и поспешил ретироваться. Одиночество генерала было более чем красноречивым. Он был вершиной невидимой пирамиды, стержнем, на котором держалась вся система безопасности ярмарки. Каждое сообщение от Эйрика, каждый взгляд его людей, каждый шепот толпы, уловленный его острым слухом, был нитью в той паутине, которую он плел, чтобы поймать свою настоящую добычу. Ярмарка только начиналась, но охота, тихая и невидимая для празднующих горожан, уже была в самом разгаре. Воздух, напоенный запахом пряников и веселья, для него был наполнен иными запахами — страха, лжи и скрытой угрозы, исходящей из темных переулков, куда не доносилась музыка и не проникал солнечный свет.
На следующий день площадь Торгет все так же сияла в лучах редкого по-настоящему весеннего солнца. Ярмарка была в полном разгаре. Воздух гудел от голосов, смеха и музыки.
— Mor, kan jeg få den dukken? Мама, можно мне ту куклу? — тянула девочка за рукав матери, указывая на прилавок с деревянными игрушками.
— Selvfølgelig, min søtnos. Конечно, моя сладкая, — улыбалась та, доставая кошель.
Гвардейцы несли свою службу, но между ними пробегал тревожный, почти невидимый шепот. Их взгляды постоянно скользили по краям площади, выискивая знакомую высокую фигуру в черно-сером. Генерала не было видно с самого утра. Он не явился на утренний развод, не отправил гонца. Для человека, чья дисциплина была легендарной, это было немыслимо.
Капитан Эйрик, пытаясь скрыть растущее беспокойство, отдавал распоряжения с удвоенной строгостью.
— Dobbel oppmerksomhet ved inngangene. Двойное внимание у входов на площадь, — говорил он своим людям, но его собственные глаза блуждали по крышам, словно он ожидал увидеть генерала наблюдающим сверху. Но и там было пусто. Тадмавриэль исчез.
А в это время, в уединенном саду позади старого, но ухоженного дома в одной из тихих улиц верхнего города, цвели первые весенние цветы. Воздух был напоен сладким ароматом и пением птиц. И здесь, в этом укромном уголке, скрытом высокими каменными стенами от чужих глаз, стоял тот, кого весь город боялся и в ком нуждался.
Тадмавриэль был без мундира, в простой белой рубашке с расстегнутым воротом. Его длинные белые волосы, обычно собранные в строгий узел, свободно ниспадали на плечи, переливаясь на солнце, как шелк. На его лице, обычно застывшем в маске ледяного безразличия, играла мягкая, почти неузнаваемая улыбка. Его фиолетовые глаза, те самые, что наводили ужас, смотрели теперь с такой нежностью и теплом, что в них можно было утонуть. Они были устремлены на нее.
Тейрасса. Она сидела на каменной скамье, и казалось, что само солнце играет в ее золотистых волосах, заплетенных в сложную, но изящную косу. Каждый ее волосок был подобен тончайшей нити света. Когда она поднимала на него свои нежно-зеленые глаза, цвета первой весенней листвы, в мире для Тадмавриэля не оставалось ничего, кроме этого сада и ее.
— Du forsvinner. De leter etter deg. Ты исчез. Они тебя ищут, — тихо сказала она, и в ее голосе не было упрека, только легкая тревога и понимание.
— La dem lete. I dag tilhører jeg ikke dem. I dag er jeg din. Пусть ищут. Сегодня я им не принадлежу. Сегодня я твой, — его голос, обычно металлический и отрывистый, звучал низко, бархатно. Он поднес ее руку к своим губам, и этот поцелуй был полон такого почтения и страсти, что Тейрасса покраснела.
Она была его противоположностью и его спасением. Дочь скромного, но уважаемого картографа, она однажды случайно встретила его не генералом, не охотником, а просто уставшим эльфом с глазами, полными немой боли. И не отвернулась. Не испугалась. Спросила, не нужна ли ему помощь. И с той минуты в его жизни, целиком посвященной войне и ненависти, появилась тихая гавань.
— Jeg vet at byen trenger deg. Я знаю, город нуждается в тебе, — прошептала она, касаясь его щеки. Ее пальцы были нежными и теплыми, и он прикрыл глаза, погружаясь в это прикосновение, как в целебный источник.
— Byen trenger soldaten. Men jeg... jeg trenger deg for å huske hvem jeg er. Городу нужен солдат. Но я... я нуждаюсь в тебе, чтобы помнить, кто я, — ответил он, открыв глаза. В них теперь плескалась целая буря чувств: обожание, благодарность, глубокая, всепоглощающая любовь и та боль, которую он позволял видеть только ей.
Он наклонился, и их губы встретились. Этот поцелуй был не таким, как вчерашний, наспех, украдкой за углом. Он был медленным, глубоким, полным безмолвных обещаний и тихой радости. В нем было все то, о чем они не могли говорить вслух: страх за будущее, горечь разлук, и чистая, хрустальная надежда, которую они хранили только здесь, в этом саду.
Они сидели, обнявшись, слушая пение птиц и шелест листьев. Для Тадмавриэля это был самый ценный добытый трофей — минуты тишины и покоя, где он мог быть просто собой. Где его не судили за холодность, не боялись за острые уши и пронзительный взгляд. Где его любили не за силу, а вопреки ей. Тейрасса была его единственной нитью, связывающей его с человечностью, с тем светом, который он яростно защищал, но который сам с трудом мог ощутить.
Но даже здесь, в этом раю, тень его долга не исчезала полностью. Где-то вдали, со стороны площади, донесся смутный, праздничный гул толпы. И он знал, что скоро ему придется надеть свою маску генерала Гвардии, его ледяную броню, и снова стать Тадмавриэлем, бичом вампиров, живой легендой, которую все боятся. Но пока светило это солнце, пока ее рука была в его руке, он позволял себе просто быть. И его сердце, закованное в гранит ненависти, действительно пело тихую, прекрасную песню, которую слышала только она одна.
День, проведенный с Тейрассой, растянулся, как сладкий сон. Они покинули уединенный сад и вышли за пределы города, туда, где за крепостным валом расстилалось большое поле, уже покрытое нежной изумрудной дымкой первой травы. Ветер гулял свободно, принося запах земли, хвои и далекого моря.
Здесь Тадмавриэль был другим. Он сбросил с себя не только мундир, но и невидимую тяжесть долга. Они бежали по полю, как два беззаботных духа, и его смех — редкий, чистый, лишенный привычной горечи — смешивался с серебристым смехом Тейрассы. Он гнался за ней, а она, задорно крикнув «Ikke fang meg! Не поймаешь меня!», пыталась убежать, пока он не настиг ее и не подхватил на руки, кружась под синим небом.
Потом они лежали в траве, смотря в высокое небо, где плыли редкие облака. Он сорвал маленький голубой цветок, похожий на звезду, и бережно, со всей серьезностью, вложил ей за ухо.
— Den passer til øynene dine. Он подходит к твоим глазам, — сказал он, и в его фиолетовом взгляде отразилась вся нежность мира.
— Flatterer. Льстец, — прошептала она, но щеки ее зарделись.
Он наклонился и поцеловал ее, и в этом поцелуе был вкус свободы, солнца и дикой мяты, что росла рядом. Время потеряло смысл. Существовали только шепот ветра, тепло ее руки в его руке и медленное движение солнца по небосводу.
Но как бы ни был прекрасен сон, реальность ждала. Когда солнце начало клониться к зубчатым стенам города, окрашивая небо в золото и пепел, в его глазах появилась знакомая тень. Он сел, держа ее руку в своих.
— Jeg må dra. Мне нужно идти.
Она спокойно кивнула, не протестуя. Она поняла. Всегда понимала. — Vær forsiktig. Будь осторожен.
Еще один поцелуй, долгий и прощальный, словно он пытался вдохнуть в себя частицу этого светлого дня, чтобы унести с собой в надвигающуюся тьму.
Возвращение в резиденцию Гвардии было подобным погружению в ледяную воду. Каменные стены, тусклый свет факелов, жесткие лица солдат. Момент, когда он пересек порог, его осанка изменилась, плечи распрямились, а мягкость в чертах лица сменилась привычной гранитной непроницаемостью.
Капитан Эйрик ждал его в прихожей, его лицо было напряженным.
— General. Deres fravær ble lagt merke til. Генерал. Ваше отсутствие было замечено.
Тадмавриэль прошел мимо него, не замедляя шага, снимая простой плащ, под которым все еще была та самая белая рубашка.
— Rapporter. Докладывайте, — его голос был ровным и холодным, как сталь.
Эйрик, шагая рядом, начал перечислять незначительные происшествия дня: мелкую кражу, две пьяные драки, слух о подозрительном незнакомце у восточных ворот. Он закончил и, не выдержав, осторожно спросил:
— Må jeg spørre hvor De var? Могу я спросить, где вы были?
Тадмавриэль остановился у двери своего кабинета. Он медленно повернулся, и его фиолетовый взгляд упал на капитана. В этом взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только абсолютная, непроницаемая стена.
— Det er ikke en sak som angår tjenesten. Er det forstått? Это не вопрос, касающийся службы. Ясно? — его тон не оставлял места для обсуждений.
Эйрик, бледнея, вытянулся по струнке. — Fullstendig, General. Вполне, Генерал.
— Bra. Gå. Хорошо. Идите.
Дверь кабинета закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Здесь, в своем святилище, заваленном картами и отчетами, он позволил плечам опуститься всего на миг. Затем подошел к столу. На его краю, в простом глиняном кубке, стоял один-единственный увядший голубой цветок, тот самый. Он бережно коснулся его лепестков.
Потом он сел в кресло, откинул голову на высокую спинку и закрыл глаза. Перед его внутренним взором снова проплывали картины: ее смех, развевающийся по ветру, как золотое знамя; тепло солнца на спине; ее глаза, полные доверия и любви, когда он вкладывал цветок ей за ухо; сладкая тяжесть ее тела в его объятиях в густой траве.
Уголки его губ дрогнули, наметив призрак той улыбки, что озаряла его лицо всего несколько часов назад. Это были украденные мгновения, драгоценные и хрупкие, как тот цветок на столе. Они напоминали ему, ради чего, в самой глубине души, он ведет свою безжалостную войну. Не только из-за ненависти, но и ради защиты этого тихого света, этой хрупкой нежности, которой в его мире было так мало.
Но снаружи постучали. Голос дежурного доложил о прибытии гонца с донесением из прихода на севере. О возможной активности. Мгновение — и тень счастья исчезла, смытая холодным, привычным потоком долга. Фиолетовые глаза открылись. В них снова горел тот самый ледяной, сосредоточенный огонь. Генерал Тадмавриэль вернулся. Но в самом сердце, глубоко внутри, под слоями брони из ненависти и дисциплины, теплился крошечный, согревающий уголок, где навсегда остались поле, солнце и золотистые волосы, развевающиеся на ветру.
Следующий день встретил Тадмавриэля серым, холодным рассветом. В резиденции Гвардии уже кипела работа: снаряжался отряд для патрулирования северных земель. Слухи о пропавших крестьянах и обескровленных тушах животных множились, и генерал решил лично проверить дальние приходы.
Он вышел во двор в легком дорожном плаще поверх кожаного доспеха, усиленного серебряными пластинами. Длинные белые волосы были стянуты в тугой хвост, лицо — непроницаемая маска. Подвели коня — крупного, вороной масти жеребца по имени Ноккве, что означало «Тьма». Конь нетерпеливо бил копытом, выдыхая пар в холодный воздух.
Рядом с ним стоял оруженосец — юноша по имени Торбьёрн, сын одного из погибших охотников. Ему едва исполнилось шестнадцать, но он уже горел желанием отомстить нечисти. В руках он держал длинный осиновый кол и мешочек с чесноком, на поясе висела фляга со святой водой. За ними выстроились еще шестеро гвардейцев — опытные бойцы, чьи лица хранили следы многих схваток.
— Klar, general. Готов, генерал, — бодро отрапортовал Торбьёрн, но в его голосе чувствовалась нервозность.
— Hold deg nær. Aldri viker. Держись рядом. Никогда не отступай, — коротко ответил Тадмавриэль, взлетая в седло с плавной грацией, свойственной его эльфийской природе.
Отряд двинулся через восточные ворота, мимо проснувшегося города. Горожане, заметив генерала, почтительно склоняли головы и крестились. За воротами начинался тракт, который вскоре свернул в лесную тропу.
Лес встретил их тишиной и сырым, прозрачным воздухом. Это была ранняя весна, время, когда природа только пробуждается от долгого зимнего сна. Снег уже сошел полностью, обнажив землю, покрытую прошлогодней листвой и первой, робкой зеленью. Воздух был настолько свеж и чист, что каждый вдох наполнял легкие прохладой, смешанной с запахом прелой листвы, влажной коры и далеким, едва уловимым ароматом талой воды.
Солнце только поднялось над горизонтом, и его косые лучи пробивались сквозь еще голые, но уже набухающие почками ветви деревьев. Свет струился золотистыми потоками, пронизывая лесную чащу, играя на мокрой коре и прошлогодней траве. Кое-где уже пробивались подснежники — белые, хрупкие звёздочки на фоне бурой земли. Птицы перекликались негромкими, но радостными трелями, пробуя голоса после зимнего молчания.
Деревья здесь стояли великанами — сосны с медно-красными стволами тянулись к небу, их вечнозеленая хвоя создавала густой полог, но внизу было просторно и светло. Между ними теснились берёзы с белой, словно фарфоровой корой, и осины, чьи ветви уже начинали покрываться серебристым пушком. Мох, мягкий и влажный, устилал камни и поваленные стволы, создавая зелёные подушки. Воздух звенел от птичьих голосов и лёгкого шума ветра в верхушках сосен.
Тадмавриэль ехал впереди, его острые уши ловили каждый звук, а фиолетовые глаза внимательно сканировали пространство. Но в сознании его, помимо привычной настороженности, всплывали обрывки вчерашнего дня. Тёплое солнце на коже, смех Тейрассы, её золотистые волосы, развевающиеся на ветру, нежный поцелуй в траве, тот самый голубой цветок за её ухом. Он на мгновение прикрыл глаза, позволяя этим образам согреть холод внутри.
— General, alt er stille så langt. Генерал, пока всё тихо, — прервал его мысли Торбьёрн, идущий рядом. Юноша с восхищением смотрел на лешего повелителя.
— Det er for stille. Это слишком тихо, — машинально ответил Тадмавриэль, возвращаясь к реальности. Его интуиция, отточенная годами охоты, подсказывала, что спокойствие обманчиво.
Лес становился гуще, тропа уже. Древние ели, обвешанные седыми космами лишайника, стояли словно призраки. Солнечные пятна плясали на мху, создавая иллюзию движения. Где-то вдалеке застучал дятел, и этот звук эхом разнёсся между стволами.
И вдруг, в этой идиллической картине, что-то изменилось. Птицы резко замолкли. Ветер стих, будто затаил дыхание. Лошадь под Тадмавриэлем всхрапнула и попятилась.
Из-за густых елей, бесшумно, словно тень, выскользнула фигура. Она двигалась неестественно быстро, рывками, и в следующий миг уже стояла на тропе, преграждая путь. Это был вампир — не тот древний, утончённый лорд, о котором слагали легенды, а молодой, только обращенный, но от того не менее опасный. Его кожа была мертвенно-бледной, почти синюшной, глаза горели алым огнём, а из-под раздвинутых губ виднелись длинные клыки. Одежда — рваные лохмотья, когда-то бывшие крестьянской одеждой. Он оскалился и зашипел, обнажая клыки.
— Endelig! Et varmt måltid! Наконец-то! Тёплая еда! — прохрипел он и бросился на отряд.
Реакция Тадмавриэля была молниеносной. Он не успел даже обнажить меч — его длинные, неестественно быстрые руки уже выхватили из-за пояса осиновый кол. Он спрыгнул с коня, приземлившись беззвучно, и встал между вампиром и своими людьми.
— Tilbake, avskum! Назад, отродье! — рявкнул он, и в его голосе зазвенела та самая ледяная ненависть, что заставляла трепетать всех.
Вампир метнулся в сторону, пытаясь обойти генерала и добраться до более лёгкой добычи — Торбьёрна, который в ужасе застыл, сжимая кол дрожащими руками. Но Тадмавриэль был быстрее. Он сделал неуловимое движение, и кол вонзился точно в грудь твари, пронзая сердце. Вампир взвыл — дикий, нечеловеческий вопль разорвал лесную тишину. Из раны хлынула чёрная, дымящаяся кровь. Тварь дёрнулась, пытаясь вырвать кол, но тело её начало стремительно разлагаться, превращаясь в прах.
— Hellig vann! Nå! Святую воду! Сейчас! — скомандовал Тадмавриэль, не оборачиваясь.
Один из гвардейцев, опомнившись, плеснул из фляги на корчащееся тело. Раздалось шипение, как от раскалённого металла, брошенного в воду. Вампир рассыпался в горсть пепла, который тут же развеял лёгкий, вновь появившийся ветерок.
Тишина. Снова запели птицы, как будто ничего не случилось. Солнце продолжало золотить лес. Тадмавриэль вытер кол о мох и убрал его обратно. Его лицо было совершенно спокойно, лишь в глубине фиолетовых глаз ещё тлел огонь недавней схватки.
— Det var... det var over på et øyeblikk. Это... это закончилось в одно мгновение, — прошептал Торбьёрн, глядя на генерала с благоговейным ужасом.
— Slik det skal være. Svikter du et øyeblikk, er du død. Так и должно быть. Замешкаешься на миг — ты мертв, — холодно ответил Тадмавриэль, садясь на коня. — Vi drar videre. Продолжаем путь.
Отряд двинулся дальше, вглубь леса. Но Тадмавриэль краем глаза заметил нечто странное в том, как распался вампир. Слишком легко, слишком быстро. Обычно свежеобращенные твари сильнее сопротивляются. И где его создатель? Вампиры редко охотятся в одиночку. Он нахмурился, чувствуя, что это лишь начало.
Но даже сквозь настороженность, сквозь холод расчёта, в его душе продолжал теплиться вчерашний свет. Образ Тейрассы, лежащей в траве с цветком за ухом, был с ним, как талисман, который он уносил во тьму, чтобы не забыть, ради чего сражается. И лес, прекрасный и пробуждающийся, словно шептал ему: жизнь продолжается, несмотря ни на что.
Лес постепенно редел, уступая место скалистым выступам и небольшим полянам. Отряд продвигался осторожно, но Тадмавриэль уже знал — они близко. Следы были повсюду: обглоданные кости оленей, тропинки, протоптанные не людьми, и тот сладковатый, тошнотворный запах разложения, который всегда сопровождал логова тварей.
В низине, среди валунов и старых елей, раскинулся небольшой лагерь. Три грубо сколоченных шалаша, остатки костра и несколько фигур, сидящих вокруг. Вампиры. Несколько штук. Они не ждали нападения — день только клонился к закату, и твари чувствовали себя в безопасности. Среди них выделялся один, постарше, в остатках когда-то дорогой одежды — видимо, тот самый, что обратил остальных.
Тадмавриэль поднял руку, приказывая отряду замереть. Шепотом, едва слышным даже для его острого слуха, он отдал приказ:
— Vi omringer dem. Ingen slipper unna. Окружаем их. Никто не уйдет.
Гвардейцы бесшумно растворились среди деревьев, занимая позиции. Торбьёрн остался рядом с генералом, сжимая осиновый кол побелевшими пальцами. Тадмавриэль взглянул на него — в глазах юноши читался страх, но и решимость.
— Når jeg sier nå, kaster vi. Когда я скажу «сейчас», мы бросаем, — тихо произнес он, доставая из-за пояса метательный нож с серебряным лезвием. Таких у него было несколько, и каждый знал свою цель.
Вампиры внизу переговаривались гортанными голосами. Один из них, самый молодой, жалобно скулил:
— Jeg er sulten... så sulten... Я голоден... так голоден...
— Hold kjeft. Når mørket faller, skal vi finne mat. Заткнись. Когда стемнеет, мы найдем еду, — рявкнул на него старший.
— Nå. Сейчас — холодно произнес Тадмавриэль.
Восемь серебряных лезвий и три осиновых кола взрезали вечерний воздух. Двое вампиров упали замертво, не успев даже вскрикнуть — серебро вошло точно в сердца. Третий, раненый, взвыл и попытался вскочить, но тут же получил второй кол от подоспевшего гвардейца.
Закипела схватка. Тадмавриэль спрыгнул с уступа, приземлившись прямо в центр лагеря. Его длинные пальцы сомкнулись на горле ближайшего вампира — молодого, того самого, что жаловался на голод. Он смотрел в его алые, расширенные ужасом глаза, и тонкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы.
— Du er sulten? Jeg skal mette deg... med død. Ты голоден? Я насыщу тебя... смертью, — прошептал он, и прежде чем тварь успела пошевелиться, вонзил осиновый кол прямо в сердце. Вампир рассыпался прахом в его руках.
Вокруг кипел бой. Гвардейцы, действуя слаженно, добивали оставшихся. Святая вода шипела, соприкасаясь с мертвой плотью, воздух наполнился запахом горелой плоти и разложения. Старший вампир, тот самый, в дорогой одежде, попытался бежать, но Тадмавриэль уже стоял у него на пути.
— Ikke så fort, utyske. Не так быстро, мразь, — голос генерала сочился ледяным презрением.
Вампир оскалился, бросился на него, но Тадмавриэль был быстрее. Уклонившись от когтей, он схватил тварь за горло и с силой швырнул на землю. Затем медленно, с явным наслаждением, достал осиновый кол. Вампир смотрел на него снизу вверх, и в его глазах впервые появился страх — не перед смертью, а перед тем, кто ее нес.
— Vær så snill... Пожалуйста... — прохрипел он.
— Be til din mørke gud. Молись своему темному богу, — ответил Тадмавриэль и вонзил кол.
Черная кровь брызнула на его руки, на лицо, но он не отшатнулся. Он смотрел, как корчится тело, как разлагается плоть, как угасает алый свет в глазах. И в глубине его души, там, где жила ненависть, вспыхнуло мрачное удовлетворение. Эти твари, убивающие невинных, пьющие кровь детей и женщин, получали то, что заслуживали. И он был тем, кто вершил это правосудие.
Когда все стихло, отряд собрался на поляне. Восемь вампиров — восемь кучек пепла, развеянных вечерним ветром. Гвардейцы тяжело дышали, утирая пот и кровь. У кого-то была рассечена щека, кто-то прихрамывал. Но все были живы.
— Det er over. С этим покончено, — произнес капитан Эйрик, подходя к генералу. В его голосе слышалось облегчение.
Тадмавриэль стоял неподвижно, глядя на пепел под ногами. Его лицо было забрызгано черной кровью, но дыхание оставалось ровным, словно он не сражался, а прогуливался по саду.
— Ja. For denne gang. Да. На этот раз.
Торбьёрн подошел, протягивая флягу с водой. Руки юноши дрожали.
— General... De... De kjempet som en demon selv. Генерал... Вы... Вы сражались, как сам демон.
Тадмавриэль принял флягу, ополоснул лицо и руки. Вода смешалась с черной кровью, стекая на землю.
— For å bekjempe monstre, må man noen ganger bli et monster. Иногда, чтобы сражаться с монстрами, нужно самому стать монстром, — ответил он, и в его голосе не было сожаления. Только холодная, спокойная правда.
Солнце почти село, лес погружался в сумерки. Пора было возвращаться.
Обратный путь занял несколько часов. Когда отряд вышел к восточным воротам Викии, уже совсем стемнело. Город спал, лишь редкие огоньки масляных фонарей мерцали на улицах, да стража на воротах окликнула их, прежде чем впустить.
Гвардейцы устало брели по мостовой. Разговоры стихли — каждый думал о своем доме, о теплой постели, о жене и детях, что ждали их. Торбьёрн, едва держась на ногах от усталости, прощаясь, пробормотал:
— Jeg vil hjem til min mor... Я хочу домой к маме...
Эйрик похлопал его по плечу:
— Gå, gutt. Moren din venter. Иди, парень. Мать ждет.
Тадмавриэль слушал эти разговоры, и в его душе на миг шевельнулось что-то похожее на... зависть? Тоску? Он отогнал это чувство. У него не было дома, где ждет жена. У него была миссия. И Тейрасса. Но Тейрасса... она была его тайной, его убежищем, а не частью этой реальности.
В резиденции Гвардии его встретил дежурный офицер.
— General. Vi ventet Dem tilbake. Генерал. Мы ждали вашего возвращения.
Тадмавриэль прошел в зал для докладов, где уже горели свечи, и на столе лежали карты. Он кратко, сухо перечислил результаты:
— Åtte vampyrer eliminert. Et lager nær de gamle steinbruddene. To såret, alle i live. Восемь вампиров ликвидировано. Лагерь у старых каменоломен. Двое раненых, все живы.
Офицер записывал, кивая.
— Noe uvanlig? Что-то необычное?
— Nei. Bare de vanlige avskummet. Нет. Обычные отбросы.
Доклад занял не больше пяти минут. Затем Тадмавриэль развернулся и направился к выходу.
— Skal De ikke hvile, general? Вы не будете отдыхать, генерал? — удивленно спросил офицер.
— Senere. Позже.
Он вышел в ночь. Город спал, укутанный тьмой и тишиной. Где-то далеко лаяла собака, крикнула ночная птица. Тадмавриэль медленно шел по пустынным улицам, и его мысли были далеко — не о битве, не о крови, а о золотистых волосах и нежно-зеленых глазах. Он вспоминал, как она смеялась в поле, как ветер играл ее прядями, как пахли те цветы, что он вплел ей в косу.
Он остановился у дверей своего мрачного каменного дома. Поднял голову к звездам. Где-то там, за этими крышами, спала она. И это знание согревало его холодное сердце лучше любого огня.
— I morgen, kjære. I morgen skal jeg finne veien til deg igjen. Завтра, любимая. Завтра я снова найду путь к тебе, — прошептал он в темноту.
И вошел в дом, унося с собой образ света среди тьмы, которую он носил в себе.
Утро в Викии началось задолго до рассвета для Тадмавриэля. Он спал всего несколько часов — короткий, чуткий сон, скорее отдых тела, чем истинное забытье. Когда первые, еще невидимые лучи солнца лишь намекнули о своем приближении, его фиолетовые глаза уже открылись в темноте спальни.
Он поднялся с жесткой кровати без единого лишнего движения. Тело, несмотря на вчерашний бой, не знало усталости — эльфийская кровь давала ему преимущество перед людьми. Холодная вода из каменного рукомойника освежила лицо, смывая остатки сна. Одевался он быстро и механически: тонкая льняная рубашка, кожаный камзол, высокие сапоги, перевязь с мечом. Белые волосы стянуты в строгий хвост. Ни единой эмоции на лице, лишь привычная маска спокойствия.
Выйдя из дома, он на мгновение замер на пороге.
Город спал. Но спал он не мертвым сном ночи, а тем глубоким, предрассветным забытьем, когда сны становятся особенно яркими, а дыхание спящих — особенно ровным. И над всем этим царством сна висел туман.
Туман в Викии был особым явлением. Рожденный от близости фьорда и холодных ночных рос, он поднимался от земли, как призрачное дыхание самого города. Сейчас, в ранний час, он лежал плотной, молочно-белой пеленой, укутывая улицы, дома, деревья. Он не просто висел в воздухе — он жил своей жизнью, медленно тек, клубился, переливался в сером предрассветном полумраке, словно живое существо, не желающее уступать место дню.
Тадмавриэль шагнул в этот туман, и тот принял его, сомкнувшись за спиной, словно воды молочного моря. Воздух был влажным, тяжелым, насыщенным до предела. Каждый вдох наполнял легкие прохладой и сыростью, смешанной с запахами — мокрого камня, древесной коры, далекого моря и чего-то еще, неуловимого, что бывает только в предутренние часы.
Он пошел по улице, и звуки его шагов тонули в тумане. Булыжник мостовой был влажным, скользким от росы, и в свете редких, еще горящих масляных фонарей блестел, словно покрытый лаком. Каждый камень отливал влажным серебром, а в ложбинках между ними собрались маленькие лужицы — ночной туман оседал на землю, превращаясь в воду.
Роса была повсюду. Она покрывала каждую поверхность тончайшей, хрустальной пленкой. Перила крылец блестели влагой, ставни домов потемнели и отсырели, а редкие кустики травы, пробивающейся между камнями, сгибались под тяжестью тысяч крошечных капелек. Когда Тадмавриэль проходил мимо низкого забора, рукав его плаща задел доски и мгновенно потемнел, впитав влагу.
Дома по обе стороны улицы выступали из тумана призрачными очертаниями. Их фасады — охряные, ржаво-красные, темно-зеленые — сейчас казались призрачно-серыми, лишенными цвета. Крыши тонули в белой мгле, создавая впечатление, что дома уходят в небо и растворяются там. Кое-где из печных труб уже начинал подниматься дымок — самые ранние птахи, пекари и кузнецы, начинали разводить огонь. Но этот дым не поднимался вверх, как положено, а смешивался с туманом, стелился по крышам, сползал вниз, наполняя воздух горьковатым, но уютным запахом горящих дров.
Улицы были абсолютно пусты. Ни души. Только Тадмавриэль шел по городу, и его высокая фигура то появлялась из тумана, то снова исчезала в нем, словно он сам был порождением этого утреннего миража. Где-то вдалеке, заглушенные плотной пеленой, послышались шаги — но кто это мог быть в такой час? Или показалось? Туман искажал звуки, делал их неверными, обманчивыми.
Он свернул на узкую улочку, спускающуюся к порту, и здесь туман стал еще гуще. В низинах он всегда скапливался плотнее, словно не желая покидать насиженные места. Деревянные дома здесь жались друг к другу, их стены потемнели от влаги до черноты, и с карнизов мерно капала вода — кап... кап... кап... Этот звук, ритмичный и монотонный, был единственным, что нарушало абсолютную тишину, если не считать приглушенного, едва слышного крика чаек где-то далеко у фьорда.
Он проходил мимо лавок с наглухо закрытыми ставнями, мимо колодца с влажным, скользким срубом, мимо спящих трактиров, из-за дверей которых не доносилось ни звука. Над одной из дверей висела вывеска — грубо нарисованная селедка — и с нее тоже капала вода, собираясь в маленькую лужицу на пороге.
Тадмавриэль остановился на мгновение, прислушиваясь. Его острые эльфийские уши, скрытые под волосами, ловили звуки города: где-то далеко скрипнула дверь, звякнуло ведро — водонос начинал свою работу. Где-то залаяла собака, ей ответила другая. Город просыпался медленно, нехотя, словно не желая вылезать из-под теплого одеяла тумана.
Он двинулся дальше, и росная влага уже пропитала его сапоги, подол плаща отяжелел. Дыхание вырывалось изо рта легким паром, смешиваясь с туманом. Было прохладно, но не зябко — тот особый, весенний холодок, когда воздух уже не кусает, а лишь освежает, обещая скорое тепло.
На одной из площадей, маленькой и треугольной, стояла старая липа. Ее ветви, еще голые, но уже набухшие почками, были унизаны тысячами капель росы. В предрассветном полумраке дерево сверкало, словно усыпанное бриллиантами. Каждая капля жила своей жизнью — дрожала на ветру, переливалась тусклым светом далекого фонаря, медленно росла и, наконец, срывалась вниз, чтобы разбиться о мокрый булыжник.
Тадмавриэль смотрел на это дерево, и на миг его лицо смягчилось. Тейрасса любила такие утра. Она говорила, что роса — это слезы ангелов, оплакивающих грехи мира. Он не верил в ангелов, но сейчас, в этой тишине, в этом призрачном, белом безмолвии, ему показалось, что мир действительно прекрасен. Даже без нее. Хотя с ней он был бы прекраснее в тысячу раз.
Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Хватит. Служба ждет.
Он пошел дальше, к резиденции Гвардии, и туман медленно, но верно начинал редеть. Небо на востоке светлело, приобретая сначала серый, потом жемчужный, а затем и розоватый оттенок. Скоро солнце поднимется над фьордом, и его лучи начнут пробивать эту молочную пелену, разгоняя ее, обнажая город, крася его в настоящие цвета.
Но пока город был призраком, тенью самого себя. И Тадмавриэль, беловолосый эльф с фиолетовыми глазами, шел сквозь эту тень, как единственное реальное существо в мире грез. Шел, чтобы начать новый день своей бесконечной войны, унося в сердце образ золотоволосой девушки, спящей сейчас где-то в этом тумане, в тепле и безопасности, под охраной его ночных трудов.
Резиденция Гвардии выросла перед ним из тумана внезапно — мрачное каменное здание, еще более темное и угрюмое, чем все вокруг. Над входом горел факел, и его пламя в тумане казалось оранжевым пятном, окруженным ореолом. Часовой у дверей, завидев приближающуюся фигуру, вытянулся, узнав генерала даже в этой белой мгле.
— God morgen, general. Доброе утро, генерал, — хрипловатым со сна голосом произнес он.
— God morgen, — коротко ответил Тадмавриэль, переступая порог.
И дверь закрылась за ним, отрезая утро, туман и тишину от того мира, где начинался новый день службы, новых донесений, новых приказов. Но запах утра — влажный, свежий, чистый — остался с ним, напоминая, что есть на свете что-то кроме тьмы. Что-то, ради чего стоит сражаться.
День в резиденции Гвардии тянулся бесконечно, как сырая норвежская зима. Тадмавриэль сидел в своем кабинете, заваленном картами, донесениями и отчетами. За окном туман давно рассеялся, уступив место бледному весеннему солнцу, но он почти не замечал этого.
Стол перед ним был покрыт слоем бумаг. Донесения из приходов, рапорты патрулей, списки пропавших без вести, жалобы горожан на странные звуки по ночам. Он методично разбирал их, раскладывая по стопкам: важное, срочное, требующее проверки, ложное. Его длинные пальцы с идеальными, чуть заостренными ногтями перебирали листы, фиолетовые глаза скользили по строкам, выхватывая суть.
Капитан Эйрик заходил трижды. Первый раз — с утренним докладом о ночном патруле. Второй — с сообщением о задержанном подозрительном типе у северных ворот, обычный пьяница, отпустили с предупреждением. Третий — с вопросом о планах на следующую неделю.
— Vi må sende flere folk til de nordlige skogene. Ryktene der blir verre. Нам нужно отправить больше людей в северные леса. Слухи там становятся хуже, — говорил Эйрик, разворачивая карту на столе.
Тадмавриэль слушал вполуха, делая пометки. Его разум работал четко, как хорошо отлаженный механизм, но где-то глубоко, под слоем цифр и фактов, жила мысль о ней. О Тейрассе. О том, что вечером он сможет ее увидеть.
— Ja. Organiser en tropp på ti. Send dem i morgen tidlig. Да. Организуйте отряд из десяти человек. Отправьте их завтра утром, — ответил он, возвращаясь к реальности.
Эйрик кивнул и вышел. Тадмавриэль снова погрузился в бумаги. Проходили часы. Солнце медленно ползло по небу, заглядывая в окно, касаясь лучей карт, играя на серебряных чернильницах. Он не ел, не пил — эльфийская природа позволяла долго обходиться без этого, но даже если бы и нет, он бы не заметил.
Ближе к полудню пришел гонец из южного прихода с важным известием: видели странный свет на болотах, похожий на блуждающие огни. Тадмавриэль нахмурился. Блуждающие огни часто означали нежить. Он сделал пометку, отложил донесение в стопку «срочно».
После обеда, которого он так и не съел, пришел Торбьёрн с отчетом о вчерашнем бое. Юноша был бледен, но старался держаться молодцом.
— Jeg skrev alt som skjedde, general. Jeg håper det er riktig. Я записал всё, что произошло, генерал. Надеюсь, это правильно.
Тадмавриэль пробежал глазами по строчкам, нацарапанным неуверенным почерком.
— Bra. Du glemte ikke detaljene. Хорошо. Ты не упустил детали. — Он поднял взгляд на парня. — Hvordan føler du deg? Как ты себя чувствуешь?
— Jeg... jeg har det bra, general. Bare... drømte rart i natt. Я... я в порядке, генерал. Только... странные сны снились прошлой ночью.
Тадмавриэль кивнул. Он знал это. Первые бои всегда оставляют след.
— Gå hvile. Du har fortjent det. Иди отдыхай. Ты это заслужил.
Торбьёрн ушел, а Тадмавриэль снова вернулся к бумагам. Солнце клонилось к закату, когда он наконец отложил перо. Сделано. Все важные донесения обработаны, приказы отданы, патрули распределены. Он встал, потянулся, и в этом движении впервые за день проступила усталость — не тела, но души.
За окном вечерело. Небо на западе наливалось золотом и пурпуром, обещая скорый закат. Город внизу гудел привычным вечерним гулом — закрывались лавки, спешили по домам люди, зажигались первые огни.
Тадмавриэль вышел из резиденции и направился не домой. Ноги сами понесли его в другую сторону — туда, где на тихой улочке верхнего города стоял дом с палисадником, где его ждало самое дорогое, что у него было.
По пути он заметил поляну, еще не тронутую городской застройкой, где среди прошлогодней травы уже пробивались первые весенние цветы. Он остановился, и на миг его лицо потеряло привычную суровость. Цветы. Она любила цветы.
Он наклонился и начал срывать их, бережно, стараясь не повредить хрупкие стебли. Маленькие голубые пролески, похожие на ее глаза? Нет, у нее глаза зеленые. Тогда желтые примулы — как ее волосы? Почти. Белые ветреницы — как его надежды на счастье. И несколько веточек только распустившейся вербы с пушистыми серебристыми почками.
Когда букет собрался в его руках — пышный, нежный, пахнущий весной и землей, — он почувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Так давно он не делал ничего просто так, не для службы, не для войны. Просто чтобы порадовать.
Он пошел дальше, бережно неся цветы, словно величайшую драгоценность. Улицы становились тише, дома — уютнее. Вот и знакомый поворот, вот забор, за которым виднеется крыльцо. Сердце его, обычно ровное и холодное, вдруг забилось быстрее.
Он подошел к двери, постоял мгновение, собираясь с мыслями. Затем поднял руку и постучал — три коротких удара, их условный знак.
Шаги внутри. Легкие, быстрые. Дверь распахнулась, и на пороге стояла она.
Тейрасса. В простом домашнем платье, волосы распущены, золотым водопадом струятся по плечам. Ее нежно-зеленые глаза расширились от удивления, а затем наполнились таким теплом, таким светом, что у Тадмавриэля перехватило дыхание.
— Тадмавриэль? — выдохнула она, и в этом одном слове было столько радости, что он забыл обо всем на свете.
— God kveld, min kjære. Добрый вечер, моя любимая, — тихо сказал он, и его губы тронула та самая улыбка, которую не видел никто, кроме нее. Он протянул цветы. — Disse er til deg. Dette er våren selv i mine hender for deg. Это тебе. Это сама весна в моих руках для тебя.
Тейрасса ахнула, принимая букет. Ее пальцы бережно коснулись лепестков, глаза заблестели.
— De er vakre... så vakre. De er som... som et løfte om lykke. Они прекрасны... так прекрасны. Они как... как обещание счастья, — прошептала она, поднимая на него взгляд. — Kom inn, vær så snill. Заходи, пожалуйста.
Он переступил порог, и дверь закрылась за ним, отрезая внешний мир с его войной и смертью.
Внутри было тепло и уютно. Горел камин, на столе стояла простая глиняная посуда, пахло свежим хлебом и травами. Тейрасса поставила цветы в кувшин с водой, бережно расправляя каждый стебелек, и повернулась к нему.
Они стояли друг напротив друга, разделенные всего шагом. И в этом шаге было все — его долгий день, его усталость, его тоска, ее ожидание, ее тревога, их общая надежда.
— Jeg har savnet deg. Я скучала по тебе, — тихо сказала она, и в ее голосе дрожала непролитая слеза.
— Og jeg har savnet deg. Mer enn ord kan si. И я скучал по тебе. Больше, чем могут сказать слова, — ответил он, делая этот последний шаг.
Она оказалась в его объятиях, и мир вокруг перестал существовать. Он прижимал ее к себе, вдыхая запах ее волос — травы, весна, тепло, жизнь. Его длинные руки обвились вокруг ее хрупкой фигуры, словно он боялся, что она исчезнет, растворится, как утренний туман.
— Jeg tenkte på deg hele dagen. Mens jeg leste rapporter, mens jeg ga ordre... hele tiden var du her, — он коснулся пальцем своего виска, — og her, — прижал ее руку к своей груди, туда, где билось сердце. Я думал о тебе весь день. Пока читал донесения, пока отдавал приказы... все время ты была здесь и здесь.
Тейрасса подняла лицо, и в ее зеленых глазах плескалось столько любви, что он мог утонуть в этом омуте и считать себя спасенным.
— Jeg ventet på deg. Jeg tenkte på deg hvert minutt. Hvert åndedrag var for deg. Я ждала тебя. Я думала о тебе каждую минуту. Каждый вздох был о тебе.
Она коснулась ладонью его щеки, и он прикрыл глаза, погружаясь в это прикосновение, как в целебный источник. Ее пальцы гладили его скулу, осторожно касались заостренного уха, которое никто другой не смел тронуть. Для нее он не был чудовищем, не был ледяным генералом. Он был просто мужчиной, которого она любила.
— Du er sliten. Jeg ser det i øynene dine. Ты устал. Я вижу это в твоих глазах, — прошептала она.
— Ikke nå lenger. Nå er jeg hjemme. Больше нет. Теперь я дома.
Он наклонился и поцеловал ее. Медленно, нежно, со всей той страстью, что копилась в нем за долгие часы разлуки. В этом поцелуе было все — и прощание с прошедшим днем, и обещание вечности, и та хрупкая, драгоценная любовь, которую они берегли от всего мира.
Они стояли посреди комнаты, обнявшись, и время текло мимо, не властное над ними. За окном смеркалось, зажигались звезды, город готовился к ночи. Но здесь, в этом маленьком доме, горел свой свет — свет их сердец, соединенных в одно.
— Bli hos meg i natt, — прошептала она, отрываясь от его губ, и в ее глазах была мольба и надежда. Останься со мной этой ночью.
— Jeg skulle ønske jeg kunne. Men i morgen... i morgen må jeg tidlig av gårde igjen. Я бы хотел. Но завтра... завтра мне снова рано уходить, — в его голосе звучала горечь.
Она приложила палец к его губам.
— Shh. Jeg vet. Jeg forstår. Bare vær her nå. Bare med meg. Тсс. Я знаю. Я понимаю. Просто будь здесь сейчас. Просто со мной.
И он остался. Он остался в этом моменте, в этом тепле, в этом свете. Они сидели у камина, она — в кресле, он — на полу у ее ног, положив голову ей на колени. Ее пальцы перебирали его белые волосы, и он чувствовал, как уходит напряжение, как тает лед, сковавший душу.
— Fortell meg om dagen din. Расскажи мне о своем дне, — попросила она.
— Det var grått og kjedelig. Ingenting verdt å fortelle. Bortsett fra slutten. Bortsett fra nå. Он был серым и скучным. Ничего, о чем стоило бы рассказывать. Кроме конца. Кроме сейчас.
Она улыбнулась, и эта улыбда была наградой за все.
— Du er min eventyrprins, selv om du ikke vet det. Ты мой сказочный принц, даже если сам не знаешь этого.
— Og du er min grunn til å kjempe. Min eneste lyse stjerne. А ты — моя причина сражаться. Моя единственная яркая звезда.
Они говорили шепотом, касаясь друг друга, даря друг другу тепло и нежность. Она рассказывала о своем дне — о том, как пекла хлеб, как ходила на рынок, как кормила птиц в саду. Он слушал, и эти простые, мирные истории были для него дороже всех донесений.
Когда часы пробили полночь, Тадмавриэль поднялся. Пора было уходить. Он не мог остаться — его долг, его положение, его война не позволяли ему этой простой человеческой радости — проснуться рядом с любимой.
— Jeg må gå, kjære. Мне пора идти, любимая.
— Jeg vet, — она встала, поправила его воротник, стряхнула несуществующую пылинку с плеча. — Vær forsiktig. Будь осторожен.
Он взял ее лицо в ладони, заглянул в зеленые глаза, такие бездонные, такие родные.
— For deg. Всегда. Ради тебя.
Последний поцелуй — долгий, сладкий, горький от близкой разлуки. Затем он развернулся и вышел в ночь, унося с собой тепло ее губ и свет ее глаз.
Тейрасса стояла у окна, глядя, как его высокая фигура исчезает в темноте. На столе в кувшине стояли цветы — его подарок, его обещание, его любовь. Она коснулась лепестков и прошептала в пустоту:
— Jeg elsker deg, Тадмавриэль. Min kriger, min beskytter, min eneste. Я люблю тебя, Тадмавриэль. Мой воин, мой защитник, мой единственный.
А он шел по пустынным улицам, и сердце его пело. День был прожит не зря. Впереди ждала новая битва, новая тьма. Но теперь у него было ради чего возвращаться. И ради кого.
Лето пришло в Викию внезапно, как это часто бывает на севере — еще вчера было прохладно и сыро, а сегодня солнце поднялось над фьордом огненным шаром, и город раскалился, словно огромная печь. Воздух, привыкший к влажности и туманам, теперь дрожал от зноя, и даже море, казалось, дышало теплом, а не привычной прохладой.
Дни потянулись длинные, светлые, почти неправдоподобные для тех, кто привык к зимней тьме. Солнце вставало рано и уходило за горизонт поздно, оставляя после себя долгие сумерки, которые викинги в старые времена называли «скумринг» — час, когда еще светло, но тени уже удлиняются, и мир замирает в ожидании ночи.
Город преобразился. Деревянные фасады, еще недавно темные от дождей, теперь высохли и заиграли своими истинными цветами — охрой, киноварью, густой зеленью. Ставни распахнуты настежь, впуская в дома живительный свет и воздух. Улицы наполнились запахами, которых не было зимой: горячей смолой, которой конопатили лодки, свежескошенной травой, доносившейся с лугов за стенами, и сладким ароматом цветущих лип, что росли на площади.
Дети были везде. Казалось, весь город заполонила эта орущая, смеющаяся, вечно двигающаяся орава. Мальчишки гоняли в футбол — самодельный мяч из кожи и тряпья — на пустырях и даже на мостовой, не обращая внимания на крики прохожих.
— Se opp! Her kommer ballen! Берегись! Сейчас мяч прилетит! — кричал один, и кожаный комок пролетал мимо чьей-то головы.
— Din lille skøyer! Jeg skal ta deg i ørene! Маленький проказник! Я тебя за уши оттаскаю! — грозила вслед пожилая женщина, но в ее голосе не было настоящего гнева.
Девчонки играли в классики, расчертив мелом камни мостовой, или прыгали через скакалку, распевая незамысловатые песенки. Те, что помладше, с восторгом визжали, гоняясь за мыльными пузырями, которые выдувал старый шарманщик на углу.
— Mor! Mor! Se så stor den er! Мама! Мама! Смотри, какой большой! — кричала маленькая девочка, хлопая в ладоши.
Женщины пользовались теплом по-своему. Во дворах и на веревках, натянутых между домами, колыхалось свежевыстиранное белье — простыни, рубахи, детские платьица. Воздух наполнился чистым запахом мыла и горячего дерева. Они перекликались через улицы, обсуждая новости, цены на рынке, мужей и детей.
— Har du sett den nye kattungen til kjøpmannskona? Видела нового котенка жены купца? — кричала одна.
— Ja, så søt! Frodig som en liten pelsball! Да, такой милый! Пушистый, как маленький меховой шарик! — отвечала другая, развешивая мокрую рубаху.
На Торгет, главной площади, жизнь кипела с утра до вечера. Торговцы сладостями заняли самые лучшие места. Их прилавки ломились от соблазнов: медовые пряники в форме сердец и оленей, леденцы на палочках, янтарно-желтые, сладкие, как само солнце, миндальные пирожные, посыпанные сахарной пудрой, и знаменитые норвежские вафли — tynne, хрустящие, с домашним вареньем из морошки.
— Kom og smak! De beste vaflene i hele Vikja! Идите пробовать! Самые лучшие вафли во всей Викии! — зазывала дородная женщина в белом переднике, ловко вынимая из фигурной вафельницы очередной золотистый круг.
Рядом продавали холодный квас и морс из лесных ягод. Мальчишки-разносчики с лотками на шее сновали в толпе, выкрикивая:
— Is! Kaldt vann med bær! Мороженое! Холодная вода с ягодами!
Рыбаки тоже пользовались летом — свежая треска и сельдь продавались особенно хорошо. Но рыбу теперь старались продать до полудня, пока солнце не слишком припекало, чтобы товар не испортился.
Но даже в это летнее изобилие, среди детского смеха и ароматов вафель, город не забывал о тьме. Гвардия не уходила на летние каникулы. Вампиры не брали отпусков.
Они тоже чувствовали лето, но не как люди. Для них долгие светлые дни были временем вынужденного затишья, но ночи — даже короткие, летние — оставались их временем. И они пользовались каждым часом темноты. Вампиры не исчезали с приходом тепла, как думали некоторые наивные горожане. Они просто становились осторожнее, хитрее, отчаяннее.
В последние недели участились случаи нападений. Не в самом городе — там гвардия держала строгий порядок, — а на окраинах, в одиноких хуторах, среди рыбацких поселков вдоль фьорда. Пропадал скот, а иногда и люди. Находили обескровленные туши овец, а однажды утром рыбаки обнаружили своего соседа, старого Эрика, мертвым в его собственной лодке — лицо бледное, на шее две аккуратные ранки.
Гвардейцы патрулировали улицы и в жару, их серые мундиры темнели от пота, но они не снимали серебряных шевронов и не выпускали из рук осиновых кольев. Патрули стали более частыми, особенно в сумерках, когда светлый день уступал место короткой ночи.
Капитан Эйрик, чье лицо за лето покрылось легким загаром, а шрам от когтя выделялся еще отчетливее, ежедневно докладывал Тадмавриэлю о новых происшествиях. Генерал проводил в штабе еще больше времени, чем зимой — летняя активность вампиров требовала повышенного внимания.
Однажды, в особенно жаркий полдень, когда солнце стояло в зените и тени почти исчезли, Тадмавриэль лично выехал на место очередного нападения — ферма в двух милях от города, где зарезали корову. Крестьяне сбились в кучку, испуганно крестясь при виде беловолосого эльфа на вороном коне.
— Det skjedde i natt. Jeg hørte ikke noe, men i morges... ko var død, — рассказывал хозяин, трясущимися руками показывая на сарай. Это случилось ночью. Я ничего не слышал, но утром... корова была мертва.
Тадмавриэль осмотрел тушу. Две ранки на шее, точно такие же, как на теле старого рыбака. Кровь высосана почти полностью.
— Har du sett noen fremmede i området? Видели чужих в округе? — спросил он, не поднимая глаз.
— Nei... nei, ingen. Men i går kveld, sønnen min sa han så en skygge ved skogen. Нет... нет, никого. Но вчера вечером, мой сын сказал, что видел тень у леса.
Тадмавриэль выпрямился. Его фиолетовые глаза, холодные даже в эту жару, скользнули по лицам крестьян, задержавшись на бледном пареньке лет двенадцати.
— Hva slags skygge? Что это была за тень? — спросил он у ребенка.
Мальчик сглотнул, вжав голову в плечи.
— En mann... tror jeg. Høy. Beveget seg rart. Raskt. Мужчина... кажется. Высокий. Двигался странно. Быстро.
— Raskere enn et menneske? Быстрее, чем человек?
— Ja. Det var som om han fløt over bakken. Да. Будто он плыл над землей.
Тадмавриэль кивнул. Он уже знал всё, что нужно.
— Vi skal sette opp en patrulje her i natt. Ikke gå ut etter mørkets frembrudd. Vi поставим здесь патруль на ночь. Не выходите после наступления темноты.
Он сел на коня и уехал, оставив после себя благоговейный шепот. Крестьяне крестились еще усерднее, а женщины уводили детей в дом.
В городе между тем жизнь продолжалась. Июль принес настоящую жару, какой в Викии не помнили уже несколько лет. Солнце пекло так, что смола на мачтах кораблей плавилась и стекала вниз блестящими каплями. Горожане, не привыкшие к такому теплу, искали спасения у воды. Набережная была заполнена с утра до ночи — купались прямо в гавани, несмотря на ворчание капитанов, что их пугают рыбу. Женщины опускали ноги в воду, сидя на причалах, дети ныряли с лодок, поднимая фонтаны брызг.
— Pass på! Dere velter båten! Осторожнее! Вы перевернете лодку! — кричал лодочник, но в голосе его звучала улыбка.
Торговцы льдом, который привозили из горных ледников, наживали целые состояния. Маленькие кусочки льда, завернутые в тряпицу, расходились влет, и дети лизали их, наслаждаясь редкостным холодом.
Но и в этой летней идиллии гвардия была начеку. Патрули ходили по набережной, проверяя темные углы складов и пустующие лодочные сараи. Иногда, проходя мимо веселящихся горожан, гвардейцы слышали смешки и шепот:
— Se på dem. Står der i sine mørke uniformer som om det var vinter. Посмотрите на них. Стоят в своих темных мундирах, как будто зима на дворе.
— La dem være. De passer på oss. Оставь их. Они заботятся о нас.
Тадмавриэль в эти дни редко появлялся на улицах. Он работал в своем кабинете, изучая карты, на которых отмечал места нападений, анализируя маршруты вампиров. Летняя жара, казалось, не действовала на него — он так же холоден и собран, как и всегда. Но иногда, когда солнце клонилось к закату и в кабинет проникали длинные золотые лучи, он отрывался от бумаг и смотрел в окно, туда, где, он знал, в своем маленьком доме ждала его Тейрасса.
Они виделись реже, чем зимой — работы прибавилось, а светлые ночи давали мало времени для тайных встреч. Но те редкие вечера, когда он мог вырваться, были еще слаще от ожидания. Она ждала его всегда, и он знал, что для нее он — не ледяной генерал, не охотник на нечисть, а просто он.
Однажды, в конце июля, когда день был особенно долгим, а солнце, казалось, застыло на небе, не желая уступать место ночи, Тадмавриэль закончил работу раньше обычного. Он вышел из резиденции, и летний зной обрушился на него, как горячая волна. Город гудел, пах цветами и горячей древесиной.
Он свернул к дому Тейрассы. По дороге, на площади, дети играли в салки, их смех разносился далеко вокруг. Женщины, закончив с домашними делами, сидели на скамейках у домов, перебирая горох или штопая одежду. Мужчины возвращались из порта, неся в руках улов и инструменты.
Он постучал в ее дверь, и она открыла сразу, будто ждала его за порогом. В легком льняном платье, с распущенными волосами, в которых играло солнце, она была прекрасна, как само лето.
— Jeg visste at du ville komme i dag, — сказала она, и в ее голосе не было вопроса, только тихая радость. Я знала, что ты придешь сегодня.
— Jeg kunne ikke holde meg borte lenger. Я больше не мог держаться в стороне, — ответил он, переступая порог.
Они вышли в маленький сад за домом, где цвели розы и пахло медом. Сели на скамью под старой яблоней, и Тейрасса прижалась к нему, положив голову на плечо. Он обнял ее, чувствуя, как уходит напряжение долгих дней, как тает лед в груди.
— Fortell meg om sommeren, — попросил он, — fortell meg om byen som ler. Расскажи мне о лете, расскажи мне о городе, который смеется.
Она начала рассказывать — о детях, которые целыми днями пропадают на улице, о том, как впервые в жизни купила лед и чувствовала себя королевой, о том, как цветы в саду растут не по дням, а по часам. Он слушал, закрыв глаза, и ее голос был для него лучшей музыкой.
— Og hva med deg, min kriger? Hvordan er din sommer? А ты, мой воин? Как проходит твое лето? — спросила она, поворачивая к нему лицо.
Он открыл глаза, и в их фиолетовой глубине промелькнула тень.
— Min sommer er den samme som vinteren. Men nå... nå har jeg noe å vente på. Мое лето такое же, как зима. Но сейчас... сейчас мне есть чего ждать.
Она улыбнулась, и он наклонился, чтобы поцеловать эту улыбку. В саду пахло розами и теплом, а где-то за стеной смеялись дети и кричали чайки, и жизнь шла своим чередом, несмотря ни на что.
Позже, когда солнце наконец начало клониться к закату, окрашивая небо в пурпур и золото, Тадмавриэль ушел. Его ждала ночная служба — патруль у восточных ворот, где по донесениям видели подозрительные тени.
Он шел по городу, и в сумерках, когда детский смех стихал, а окна домов загорались мягким светом ламп, он думал о том, что лето — это не отдых. Лето — это время, когда жизнь особенно ярка, а значит, особенно ценна. И его долг — защищать эту жизнь, этот смех, эти светлые окна.
Вампиры не спят летом. Они ждут в тени, в лесах, в старых каменоломнях, терпеливо дожидаясь темноты. Но и гвардия не спит. И на страже Викии, в своей мрачной резиденции, в своем ледяном величии, стоит беловолосый эльф с фиолетовыми глазами, готовый в любой момент встать между светом и тьмой.
А где-то в маленьком саду, под старой яблоней, осталась девушка с золотистыми волосами, и ее сердце пело ту же песню, что и его — песню о любви, которая сильнее любой тьмы, о надежде, которая не умирает даже в самую долгую ночь.
Поход был объявлен внезапно — донесения из дальних горных приходов говорили о целом гнезде вампиров, обосновавшемся в старых штольнях, где когда-то добывали медь. Требовалась неделя, чтобы добраться туда, зачистить и вернуться. Тадмавриэль лично возглавил отряд — в таких делах он никому не доверял.
Он пришел к Тейрассе накануне вечером. Солнце клонилось к закату, и ее сад утопал в золотом свете. Она сидела на скамье под яблоней, перебирая сухие травы, и когда увидела его на пороге, улыбнулась той улыбкой, которая всегда растопила лед в его груди.
— Du drar igjen, — сказала она, не спрашивая. Ты снова уезжаешь.
— En uke. Kanskje litt mer. Неделя. Может, чуть больше, — ответил он, садясь рядом и беря ее руки в свои. — Det er et reir i fjellet. Jeg må utrydde det. Там гнездо в горах. Я должен его уничтожить.
Она кивнула, хотя в ее нежно-зеленых глазах промелькнула тень тревоги.
— Du kommer tilbake. Jeg vet det. Ты вернешься. Я знаю.
Он прижал ее руки к губам, целуя каждую ладонь.
— Jeg kommer alltid tilbake til deg. Я всегда возвращаюсь к тебе.
Они провели вечер вместе — последний перед разлукой. Она накормила его простым ужином, он рассказывал о лете, о том, как цветут травы за городской стеной, о том, как однажды, когда все это кончится, они уедут далеко, где нет ни вампиров, ни Гвардии, ни страха. Она слушала, положив голову ему на плечо, и верила каждому слову.
Ночью, когда луна заглядывала в окно, он держал ее в объятиях, вдыхая запах ее волос — ромашка, мед, лето, жизнь. Она шептала:
— Vær forsiktig. Pass på deg selv. Будь осторожен. Береги себя.
— For deg. Всегда. Ради тебя.
Утром он ушел до рассвета, поцеловав ее в щеку, когда она еще спала. Не хотел будить. Не хотел видеть слез.
Поход начался в тот же день. Отряд из двенадцати человек, включая Торбьёрна, который уже не выглядел тем испуганным мальчиком из первой вылазки, двинулся на северо-восток, вглубь горной гряды, что отделяла Викию от внутренних земель.
Первые два дня шли по лесу. Лето здесь было совсем иным, нежели в городе — густым, душным, полным жизни. Сосны стояли в полный рост, их стволы были горячими на ощупь, источали смоляной дух, который смешивался с запахом нагретой хвои и лесной земляники, красными каплями рассыпанной по мшистым кочкам. Воздух дрожал от пчелиного гула и стрекота кузнечиков. Где-то в глубине леса куковала кукушка, отсчитывая годы, которых у людей было так мало, а у эльфов — так много.
Торбьёрн шел рядом с генералом, временами поглядывая на него с робким восхищением.
— General, har dere alltid vært i Vikja? Генерал, вы всегда были в Викии?
Тадмавриэль не ответил сразу. Его фиолетовые глаза скользили по опушке, выискивая опасность, но в лесу было тихо и мирно.
— Nei. Jeg har vært mange steder. Men Vikja... Vikja ble mitt hjem. Нет. Я был во многих местах. Но Викия... Викия стала моим домом.
Он не сказал почему. Не сказал, что именно здесь, в этом суровом северном городе, он нашел то, чего не искал — свет, тепло, любовь. Тейрассу.
На третий день лес начал редеть, уступая место каменистым россыпям и карликовым березам, которые стелились по земле, спасаясь от холодных ветров. Воздух стал чище, прозрачнее, в нем появилась горьковатая нотка горных трав — тимьяна, можжевельника, какого-то вереска, что цвел здесь раньше, чем внизу. Солнце палило нещадно, камни раскалились, и от них поднималось сухое, обжигающее тепло.
— Her lukter som om verden brenner, — заметил один из гвардейцев, вытирая пот со лба. Здесь пахнет так, будто мир горит.
— Det er steinene. De holder på varmen. Это камни. Они держат тепло, — ответил Тадмавриэль, останавливаясь на гребне. Внизу, в узкой долине, чернел вход в старые штольни — темный провал, от которого веяло холодом даже в этот зной.
Гнездо нашли на четвертый день. Вампиров было семеро — немного, но каждый опасен. Тадмавриэль повел отряд в штольни, где воздух был ледяным и спертым, пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковато-тошнотворным — запахом разложения, который всегда сопровождал этих тварей. Эхо шагов металось между каменными стенами, капли воды падали где-то в темноте, отсчитывая время, которого у них почти не было.
Бой был жестоким и быстрым. В тесноте штолен не развернуться, и гвардейцы действовали кольями и серебром, освещая себе путь факелами, чей дым смешивался с затхлым воздухом, заставляя кашлять. Тадмавриэль сражался впереди, и его длинный меч, покрытый серебром, пел в темноте, рассекая мертвую плоть. Он не испытывал радости от этой бойни — только холодную, расчетливую ярость. Каждый убитый вампир приближал его к возвращению.
На пятый день, когда последняя тварь рассыпалась в прах, отряд выбрался на свет. Гвардейцы падали на горячие камни, жадно глотая чистый воздух. Тадмавриэль стоял на вершине, глядя на запад, где за лесом и холмами лежала Викия. Небо было безоблачным, солнце клонилось к закату, окрашивая горы в розовый и золотой. Он думал о ней. О том, как вернется, как постучит в ее дверь, как увидит ее улыбку.
— Vi drar hjem i morgen tidlig, — сказал он, поворачиваясь к отряду. Мы уезжаем домой завтра рано утром.
Обратный путь занял два дня. Лес встретил их все той же густой, пряной зеленью, но теперь Тадмавриэль почти не замечал красоты — он торопился. В груди росло странное, необъяснимое беспокойство, которого он не знал прежде. Это не было предчувствием опасности — это было что-то иное, более глубокое, более личное.
Они подошли к восточным воротам Викии на закате седьмого дня. И сразу почуяли неладное.
Город был тих. Слишком тих для летнего вечера. Не слышно было обычного гула, смеха детей, криков торговцев. Ворота были закрыты, а у стен стояли усиленные караулы. Стражники, завидев отряд, засуетились, отворяя створки.
— Hva har skjedd? Что случилось? — спросил Тадмавриэль, спрыгивая с коня еще до того, как ворота открылись полностью.
Старший стражи, бледный, с перевязанной рукой, вышел навстречу.
— General... for to netter siden. De kom. Vampyrer. Mange. Angrep byen. Генерал... две ночи назад. Они пришли. Вампиры. Много. Напали на город.
Тадмавриэль схватил его за плечо, и его длинные пальцы впились в ткань мундира.
— Hvor mange? Tap? Сколько? Потери?
— Gjerdet holdt. Vi slo dem tilbake. Men... vi mistet seks av vaktene. Og noen sivile... på de østlige gatene, nær kirkegården. Ограда выдержала. Мы отбили их. Но... мы потеряли шестерых из гвардии. И несколько горожан... на восточных улицах, у кладбища.
Сердце Тадмавриэля, всегда ровное и холодное, пропустило удар.
— De østlige gatene... Восточные улицы... — повторил он, и голос его сорвался. Восточные улицы. Там жила Тейрасса.
Он не ждал ответа. Он уже бежал, оставив коня и отряд позади. Сапоги стучали по булыжнику, эхом разносясь по пустым, настороженным улицам. Город казался чужим, раненым. Кое-где на стенах виднелись темные подпалины от факелов, кое-где на мостовой темнели пятна — кровь. Люди, попадавшиеся навстречу, шарахались от него, узнавая, крестились, но он не замечал их. Только вперед.
Он свернул на ее улицу и сразу увидел — дом. Дверь выбита, одно окно разбито, на крыльце темнеют брызги, уже высохшие, но все еще жуткие в свете заката.
— Nei... — выдохнул он, и это было первое слово, которое он произнес на бегу. Нет.
Он влетел внутрь. В доме царил хаос — перевернутая мебель, разбитая посуда, опрокинутый кувшин с водой. И запах. Тот самый сладковато-тошнотворный запах, который он чуял в штольнях. Запах вампира. И под ним — тонкий, почти исчезнувший — аромат ромашки и меда.
— Teyrassa! — крикнул он, и его голос, обычно ледяной и спокойный, сорвался на хрип. Он метался по комнатам, переворачивая обломки, заглядывая в углы. — Teyrassa! Тейрасса!
Он нашел ее не в доме. Он выбежал во двор, в тот самый сад, где они сидели под яблоней, где он целовал ее руки, где обещал вернуться.
Она стояла у скамьи, спиной к нему. Ее золотистые волосы были распущены, платье разорвано, на спине темнело пятно — кровь, но не ее. И она не оборачивалась.
— Teyrassa... — прошептал он, делая шаг вперед. — Jeg er tilbake. Jeg lovet at jeg ville komme tilbake. Я вернулся. Я обещал, что вернусь.
Она медленно повернулась.
И мир рухнул.
Ее лицо было бледным, как луна, губы — алыми, неестественно яркими. Глаза, те самые нежно-зеленые глаза, в которых он тонул, горели алым огнем. Из-под верхней губы виднелись клыки — длинные, острые, влажные от крови. На шее, под сломанным ожерельем, которое он подарил ей прошлой зимой, темнели две ранки.
— Teyrassa... — снова прошептал он, и в его голосе было столько боли, сколько не выдержало бы человеческое сердце. — Nei... vær så snill... nei... Нет... пожалуйста... нет...
Она оскалилась. В ее алом взгляде не было узнавания, не было любви — только голод. Только звериная, первобытная жажда крови. Она шагнула к нему, и движения ее были быстрыми, неестественными, нечеловеческими.
— Jeg er sulten... — прошипела она голосом, который был голосом Тейрассы и одновременно чем-то чужим, искаженным, мертвым. — Så sulten... Я голодна... так голодна...
— Teyrassa, det er meg. Det er Тадмавриэль. Ты помнишь? Vennligst... kjemp mot det. Пожалуйста... борись с этим, — он отступал, хотя все его существо кричало броситься к ней, обнять, спасти. Но он знал. Знал, что спасти уже нельзя.
Она бросилась на него.
Ее когти полоснули по его руке, разрывая кожу, и боль была острой, но он почти не почувствовал ее — слишком сильной была другая боль. Он поймал ее за запястья, держа на расстоянии, глядя в эти глаза, которые когда-то смотрели на него с такой любовью, а теперь видели в нем только добычу.
— Jeg vil ikke... — прошептал он, и впервые в его голосе появилась мольба. — Vær så snill, ikke gjør dette. Я не хочу... Пожалуйста, не заставляй меня.
Она вырвалась с силой, которой у нее никогда не было, и снова бросилась, разрывая его рубашку, царапая грудь. Ее рот тянулся к его шее, и он чувствовал ее дыхание — холодное, мертвое, пахнущее кровью.
Он отшвырнул ее, и она упала на землю, но тут же вскочила, рыча, как дикий зверь. Она была прекрасна и ужасна в своей новой, чудовищной ипостаси — его Тейрасса, его свет, его спасение, превратившаяся в то, что он ненавидел больше всего.
— Du må gjøre det, — прошептал он себе, и слезы, которых он не проливал уже столетия, жгли его фиолетовые глаза. — Du må. Для hennes skyld. Ты должен. Ради нее.
Она бросилась в третий раз, и на этот раз он не стал отступать. Его рука, длинная, сильная, легла на эфес меча. Меч, покрытый серебром, которым он убил сотни вампиров, вышел из ножен со свистом.
Один удар.
Она не почувствовала боли. Он сделал так, чтобы она не почувствовала.
Ее голова отделилась от тела и упала на траву, золотистые волосы рассыпались по зеленой земле, как солнечный свет, погасший навсегда. Тело рухнуло у скамьи, и из него не потекла кровь — только тонкая струйка черной, дымящейся жидкости, которая тут же впиталась в землю.
Тадмавриэль стоял над ней, сжимая в руке окровавленный меч. Его грудь ходила ходуном, дыхание было рваным, тяжелым — такого с ним не случалось никогда. Он смотрел на ее лицо, и в последний миг, перед тем как смерть стерла все, он увидел. На один короткий, невозможный миг ее глаза — ее настоящие глаза — нежно-зеленые, полные боли и любви, взглянули на него.
— Takk... Благодарю... — прошептали ее губы, и свет погас.
Меч выпал из его рук, звякнув о камни. Он упал на колени рядом с ней, поднял ее голову, бережно, как когда-то поднимал упавший цветок. Ее волосы все еще пахли ромашкой и медом. Он прижал ее к груди и замер, не в силах издать ни звука.
Боль была такой, что мир исчез. Не было больше Викии, не было Гвардии, не было вампиров, не было войны. Был только он и она — мертвая, обращенная, убитая его рукой.
Он сидел так долго. Солнце село, зажглись звезды, взошла луна, и ее холодный свет упал на сад, на тело его любимой, на его белые волосы, смешавшиеся с ее золотыми.
Никто не пришел. Никто не осмелился.
Он похоронил ее на рассвете. В саду, под старой яблоней, где они сидели, где он целовал ее руки, где обещал вернуться. Он вырыл могилу своими руками, не доверяя никому. Положил тело в землю, бережно расправив волосы, сложив руки на груди. Вложил в ее ладони тот самый голубой цветок, который когда-то сорвал для нее в поле, — высохший, но все еще хранящий форму.
Он не плакал. Слез больше не было. Была только пустота — огромная, черная, бездонная, которая разверзлась у него в груди и поглотила все.
Когда последняя горсть земли легла на могилу, он встал и долго смотрел на холмик. Над ним шумела яблоня, где-то в городе начинался новый день, пели птицы, кричали петухи. Жизнь продолжалась, бессмысленная, жестокая.
— Jeg elsker deg, — сказал он в тишину. — Jeg elsker deg, og jeg vil elske deg til min siste dag. Я люблю тебя. Я люблю тебя, и буду любить до своего последнего дня.
Он развернулся и ушел. В резиденцию Гвардии. К своим обязанностям. К своей войне.
Но что-то в нем умерло в тот день. Что-то, что Тейрасса дала ему — свет, тепло, надежду. И он знал, что это уже не вернется никогда.
Осталась только тьма. И ненависть. И бесконечная, холодная охота, которая теперь не имела смысла, но была единственным, что у него осталось.
Дни после похорон Тейрассы превратились для Тадмавриэля в одну бесконечную, серую полосу. Он не считал их. Он вообще перестал считать что-либо. Время потеряло значение, как потеряли значение еда, сон, разговоры, сам воздух, которым он дышал.
Он вернулся в резиденцию Гвардии в то же утро, когда закопал ее. Вернулся молча, с пустыми глазами, и никто не посмел задать ему вопрос. Его мундир был в крови — ее кровью, черной, вампирской, которая въелась в ткань и не отстирывалась. Он не сменил его. Не заметил.
Капитан Эйрик встретил его в коридоре, и лицо его, обычно суровое, побледнело при виде генерала.
— General... vi hørte hva som skjedde. Vi beklager... — начал он, но Тадмавриэль прошел мимо, не подняв глаз. Генерал... мы слышали, что случилось. Нам жаль...
Дверь кабинета закрылась за ним, и из-за нее не доносилось ни звука.
В последующие дни он не отдавал приказов. Не читал донесений. Не выходил на патрули. Он сидел в своем кресле, глядя в стену, и его фиолетовые глаза, которые когда-то прожигали насквозь, стали пустыми и мутными, как осеннее небо.
Эйрик брал на себя командование, насколько это было возможно. Он распределял патрули, разбирал донесения, докладывал генералу, хотя знал, что тот не слышит. Иногда, когда он входил в кабинет, Тадмавриэль сидел все в той же позе, и только белые волосы, неубранные, рассыпавшиеся по плечам, выдавали, что он жив. На столе, среди карт и отчетов, стоял глиняный кувшин с полевыми цветами, которые уже давно завяли, но он не позволял их выбросить. Тейрасса любила цветы.
Торбьёрн приносил еду. Три раза в день. И каждый раз уносил обратно нетронутой.
— General, De må spise. De blir syk, — умолял юноша, ставя поднос на край стола. Генерал, вы должны есть. Вы заболеете.
Тадмавриэль не отвечал. Он смотрел в одну точку, и казалось, что его душа покинула тело и блуждает где-то далеко, там, где под старой яблоней лежит холмик свежей земли.
На четвертый день после возвращения он впервые вышел из кабинета. Гвардейцы в коридорах замирали, провожая его взглядами. Он шел медленно, нетвердой походкой, как слепой, нащупывающий дорогу. Выходя из резиденции, он не надел ни меча, ни плаща — вышел в той же грязной, засохшей кровью рубашке.
Город жил своей жизнью. Солнце палило, дети играли, женщины развешивали белье. Никто не знал, что для генерала Гвардии мир кончился. Он шел по улицам, и люди расступались перед ним, но теперь не от страха — от жалости. Его лицо, всегда прекрасное и пугающее, превратилось в маску смерти.
Он пришел в ее сад.
Яблоня стояла все так же, покрытая зелеными, наливающимися соком плодами. Могила осела, земля на ней начала зарастать травой. Кто-то — может быть, соседи, может быть, те, кто знал и любил Тейрассу — поставил у изголовья деревянный крест и положил свежие цветы. Белые ромашки. Она любила ромашки.
Тадмавриэль опустился на колени перед могилой. Он коснулся земли, и пальцы его впились в нее, как будто он хотел разрыть, добраться до нее, лечь рядом, обнять, умереть вместе с ней.
— Hvorfor... — прошептал он в тишину. — Hvorfor lot jeg deg være alene? Почему... почему я оставил тебя одну?
Ветер шелестел листьями яблони. Где-то за стеной смеялись дети. Жизнь продолжалась, равнодушная к его горю.
— Jeg skulle ha vært her. Jeg skulle ha beskyttet deg. Я должен был быть здесь. Я должен был защитить тебя.
Он упал лицом в землю, и плечи его задрожали. Никто не видел этого. Никто не знал, что ледяной генерал, охотник на вампиров, живая легенда Викии, лежит на сырой земле и рыдает, как ребенок, потерявший всё.
Дни тянулись дальше. Тадмавриэль перестал выходить из резиденции. Он сидел в кабинете, и свет в его глазах угасал все больше. Он не спал — ночи напролет он смотрел в потолок или на засохшие цветы в кувшине. Несколько раз Эйрик заставал его стоящим у окна с мечом в руке, и лезвие было приставлено к горлу. Но генерал не решался. Не мог.
— Du må la meg være alene, — говорил он капитану, когда тот пытался войти. Ты должен оставить меня одного.
— Jeg kan ikke, general. De er ikke alene. Vi er her. Я не могу, генерал. Вы не один. Мы здесь.
Тадмавриэль не отвечал. Он думал о Тейрассе. О ее улыбке, о том, как она заправляла прядь волос за ухо, о том, как пахло от нее ромашкой и медом. О том, как в последний миг ее глаза — ее настоящие глаза — посмотрели на него и прошептали «спасибо». Это слово убивало его. Она благодарила его за смерть.
Однажды ночью, когда луна заглядывала в окно и освещала комнату серебряным светом, Тадмавриэль встал. Он взял со стола засохший голубой цветок — тот самый, который когда-то вложил ей за ухо, тот самый, что потом лежал в ее мертвых руках. Он поднес его к губам. Лепестки рассыпались в прах.
— Jeg kommer snart, — прошептал он в пустоту. — Vent på meg. Я скоро приду. Жди меня.
Он взял меч. Лезвие сверкнуло в лунном свете, острое, смертоносное. Он приставил его к горлу, как делал уже много раз, и пальцы его сжали рукоять. Одно движение — и все кончится. Боль прекратится. Он увидит ее.
— Nei. Нет.
Голос прозвучал в его голове. Ее голос. Нежный, тихий, но твердый.
— Du kan ikke. Ikke ennå. Ты не можешь. Еще нет.
Рука дрогнула. Меч выпал, со звоном ударившись о каменный пол.
— Jeg vil ikke leve uten deg, — прошептал он, и в его голосе было отчаяние. Я не хочу жить без тебя.
— Du må. For byen. For de som ikke kan kjempe. Og... for meg. Jeg vil ikke at du skal dø. Ты должен. Ради города. Ради тех, кто не может сражаться. И... ради меня. Я не хочу, чтобы ты умирал.
Он упал на колени, сжимая голову руками. Длинные белые волосы рассыпались по плечам, смешиваясь с лунным светом.
— Jeg orker ikke. Jeg kan ikke. Я не могу больше. Я не могу.
— Du er sterkere enn dette. Du har alltid vært sterkest. Ты сильнее этого. Ты всегда был самым сильным.
Но он не чувствовал силы. Он чувствовал только пустоту и боль.
На следующее утро в кабинет вошел Эйрик. Тадмавриэль сидел в кресле, бледный, осунувшийся, но в его глазах — впервые за много дней — что-то изменилось. Там не было жизни. Но там не было и желания умереть. Там была только тьма — холодная, бесконечная, и в этой тьме тлел один-единственный огонь. Ненависть.
— General? — осторожно позвал Эйрик.
— Rapporter, — голос Тадмавриэля был хриплым, но твердым. Докладывайте.
Эйрик вздрогнул от неожиданности. Он быстро подошел к столу, разворачивая карту.
— De siste dagene... det har vært stille. For stille. Vi frykter at de samler seg igjen. В последние дни... было тихо. Слишком тихо. Мы боимся, они снова собираются.
— Hvor? Где?
— Nord. I skogene bak de gamle steinbruddene. Våre speidere har sett spor. På Nord. В лесах за старыми каменоломнями. Наши разведчики видели следы.
Тадмавриэль медленно встал. Его тело затекло от долгого сидения, но он выпрямился во весь свой неестественный рост. Взял со стола засохший стебель цветка, посмотрел на него, положил во внутренний карман мундира — туда, где раньше билось его сердце.
— Samle en tropp. Vi drar ved solnedgang. Собери отряд. Выезжаем на закате.
Эйрик колебался.
— General... De har ikke spist på dager. De er svak. Генерал... вы не ели несколько дней. Вы слабы.
Тадмавриэль повернулся к нему, и в его фиолетовых глазах горел такой холодный, такой абсолютный огонь ненависти, что капитан невольно отступил на шаг.
— Jeg trenger ikke mat. Jeg trenger blod. Vampyrblod. Мне не нужна еда. Мне нужна кровь. Кровь вампиров.
Он подошел к стене, где висело его оружие — длинный меч, покрытый серебром, метательные ножи, осиновые колья. Он снимал их один за другим, проверяя каждое лезвие, каждую заточку. Движения его были механическими, но точными. Тело помнило то, что душа уже забыла.
— General, — снова начал Эйрик, — vi forstår smerten Deres. Men å kaste seg inn i døden... Генерал, мы понимаем вашу боль. Но бросаться в смерть...
Тадмавриэль резко обернулся. В его глазах не было безумия. Была только абсолютная, ледяная ясность.
— Jeg kaster meg ikke inn i døden. Jeg bringer døden. Я не бросаюсь в смерть. Я несу смерть.
Он надел перевязь, застегнул мундир. На груди, под тканью, лежал засохший цветок. Тейрасса. Он коснулся этого места ладонью.
— Hun ville ikke at jeg skulle dø. Så jeg skal leve. Men jeg skal leve som det eneste jeg kan være: en jeger. En som utsletter dem. Hver eneste en. Hun ville ikke, чтобы ich starb. Также ich werde leben. Aber ich werde leben als das einzige, was ich sein kann: ein Jäger. Einer, der sie auslöscht. Jeden einzelnen. Она не хотела, чтобы я умер. Значит, я буду жить. Но я буду жить как единственное, чем я могу быть: охотником. Тем, кто истребляет их. Каждого.
Эйрик молчал. Он видел, как меняется генерал — не возвращается к жизни, но превращается во что-то иное. Более опасное, более темное. Тень, которая будет преследовать вампиров до конца их существования.
— Jeg skal ordne det, general, — сказал он наконец. — Troppen venter ved porten ved solnedgang. Я все устрою, генерал. Отряд будет ждать у ворот на закате.
— Godt. Хорошо.
Когда Эйрик вышел, Тадмавриэль остался один. Он подошел к окну. Город внизу жил своей жизнью — маленькие фигурки людей спешили по делам, дети играли в салки, торговцы зазывали покупателей. Все эти люди не знали, что для него мир окрасился в черный цвет. И не должны были знать.
Он вытащил из кармана засохший стебель. Лепестков не осталось — только тонкая, ломкая веточка. Он поднес ее к губам.
— Jeg skal gjøre det, kjære. Jeg skal utslette dem. Hver eneste en. For deg. Я сделаю это, любимая. Я истреблю их. Каждого. Ради тебя.
Ветер, ворвавшийся в открытое окно, подхватил сухой стебель и унес его в небо, высоко, туда, где солнце пробивалось сквозь облака. Тадмавриэль смотрел, как он исчезает, и в его груди, там, где была пустота, зажглась новая искра. Не надежды. Не жизни. Только обещание.
Он не станет искать смерти. Смерть сама придет за ним, когда придет время. А пока — пока есть хоть один вампир, дышащий воздухом этого мира, у него есть цель. И он будет идти к этой цели, не зная пощады, не зная отдыха, не зная ничего, кроме ненависти.
Он повернулся к столу. На нем все еще лежали карты, донесения, отчеты. Теперь он будет читать их. Искать. Выслеживать. Уничтожать. Каждую тварь. Каждое логово. Каждого, кто посмел отнять у него свет.
Солнце клонилось к закату. Тадмавриэль вышел из резиденции, затянутый в черно-серый мундир, при оружии. Белые волосы, стянутые в хвост, развевались на ветру. Лицо его было спокойно, как замерзшее озеро. В фиолетовых глазах не было ни капли тепла — только лед и сталь.
У ворот ждал отряд. Двенадцать человек. Торбьёрн был среди них, бледный, но решительный. Увидев генерала, он вытянулся.
— General. Vi er klare. Генерал. Мы готовы.
Тадмавриэль вскочил на коня — Ноккве, вороной жеребец, заржал, чувствуя настроение седока. Генерал окинул взглядом своих людей, город, стены, за которыми в сумерках начинался лес.
— Dra. Выезжаем.
Отряд двинулся в ночь. И в сердце Тадмавриэля, там, где раньше жила любовь, теперь жила только тьма. Но это была не та тьма, что порождает монстров. Это была тьма, которая пожирает их. И он готов был стать этой тьмой, если это означало, что ни одна тварь больше не посмеет отнять у него то, что было его.
В небе зажигались звезды. Где-то там, среди них, он хотел верить, смотрела на него Тейрасса. И он дал ей обещание, которое не нарушит никогда.
— Jeg skal utslette dem alle. Hver eneste en. Så kommer jeg til deg. Я истреблю их всех. Каждого. А потом приду к тебе.
Отряд выдвинулся на закате. Тадмавриэль разделил людей: половину, под командованием Эйрика, оставил в городе. С ним пошли только шестеро — достаточно для разведки, но не настолько много, чтобы оставлять столицу беззащитной. Он не мог допустить повторения того, что случилось в его отсутствие. Никогда больше.
— Du holder byen. Ingen slipper inn etter mørkets frembrudd. Ingen. Ты держишь город. Никого не впускать после наступления темноты. Никого.
— Det skal bli gjort, general. Будет сделано, генерал, — ответил Эйрик, и в его голосе звучала клятва.
Тадмавриэль кивнул и повел отряд в лес.
Лето в северных лесах дышало полной грудью. Дни стояли долгие, но сейчас, когда солнце уже скрылось за горизонтом, мир погружался в густые, бархатные сумерки. Воздух был прохладным, но не холодным — тем особенным, летним холодком, который пахнет рекой, мятой и нагретой за день корой. Влажность поднималась от земли, смешиваясь с ароматами цветущего кипрея, таволги и дикого шиповника, чьи розовые лепестки уже начали опадать, устилая лесные тропы нежным, душистым ковром.
Сосны здесь стояли старые, могучие, их стволы в лучах заходящего солнца горели медью и янтарем. Между ними теснились березы с белой, словно остывший пепел, корой, и осины, чья листва трепетала даже при самом слабом ветре, создавая бесконечный, успокаивающий шелест. Мох, изумрудный и мягкий, покрывал камни и поваленные стволы, и в нем уже начинали светиться бледные огоньки гнилушек — лесных фонариков, которые в народе называли блуждающими огнями и боялись пуще самой нечисти.
Тадмавриэль ехал впереди, его фиолетовые глаза скользили по теням, острые уши ловили каждый звук. Ноккве, его вороной жеребец, ступал бесшумно, привыкший к таким вылазкам. За ним следовали шестеро гвардейцев — молчаливые, настороженные. Торбьёрн, замыкавший колонну, то и дело оглядывался, хотя в лесу было тихо. Слишком тихо.
К полуночи они вышли к старому тракту, который вел к заброшенным каменоломням. Тадмавриэль поднял руку, приказывая остановиться.
— Vi slår leir her. Jeg går videre alene for å rekognosere. Разбиваем лагерь здесь. Я пойду дальше один на разведку.
— General, det er for farlig... Генерал, это слишком опасно... — начал было один из гвардейцев.
— Det er en ordre. Это приказ.
Он спешился, передал поводья Торбьёрну и бесшумно растворился в чаще. Лес принял его, как своего.
Он шел около часа, углубляясь все дальше на северо-восток, туда, где по картам должна была быть вода. Лес постепенно редел, уступая место каменистым россыпям и небольшим полянам, заросшим высокой, по пояс, травой. Воздух стал чище, в нем появился горьковатый запах полыни и сладкий, приторный аромат ночных фиалок.
Луна уже поднялась высоко, полная, огромная, заливающая все вокруг серебряным, почти жидким светом. Тени под деревьями стали густыми, черными, но на открытых местах было светло, как днем, только свет этот был не золотым, а холодным, призрачным.
И вдруг впереди, между стволами старых сосен, блеснула вода.
Тадмавриэль замедлил шаг, бесшумно ступая по мшистым кочкам. Деревья расступились, и он вышел на берег небольшого, но удивительно глубокого озера.
Оно лежало в чаше из древних валунов, поросших мхом и лишайником, и вода его была черной, как зеркальный обсидиан, но в этом мраке отражалось небо — вся его бесконечная глубина, усыпанная звездами. Луна висела прямо над озером, и ее отражение дрожало на легкой ряби, расплываясь серебряной дорожкой от берега до самого центра, где вода казалась совсем непроглядной.
По краям озера, там, где вода встречалась с землей, цвели белые лилии. Их крупные, тяжелые цветы покоились на темных, почти черных листьях, и в лунном свете они казались фарфоровыми, хрупкими, нереальными. Аромат их был сильным, дурманящим — сладкий, с горьковатой ноткой, похожий на запах миндаля и ванили. Каждый цветок, казалось, светился изнутри мягким, молочным светом, и тысячи светлячков кружили над ними, превращая берег в живое, дышащее звездное небо.
Тадмавриэль замер, и на миг его холодное сердце дрогнуло. Тейрасса любила лилии. Она говорила, что они похожи на души умерших, которые возвращаются на землю, чтобы посмотреть на луну.
И в этот момент он увидел его.
На большом плоском камне, выступающем в воду, сидел молодой человек. Он сидел, слегка откинувшись назад, опираясь на руки, и смотрел на луну. Его ноги, обутые в тонкие кожаные сапоги, почти касались воды, и белые лилии качались у самых подошв.
Он был прекрасен. Тадмавриэль ненавидел это слово, но оно само пришло на ум. Каштановые волосы, чуть вьющиеся, мягкой волной падали на плечи, подсвеченные луной до цвета старого золота. Лицо его было безупречно — высокий лоб, тонкие, аристократические черты, скулы, словно вырезанные из слоновой кости. Кожа его была фарфоровой, бледной, но не мертвенной, как у большинства его сородичей, а какой-то живой, теплой, будто он только что вернулся с прогулки, а не восстал из могилы. Глаза его — Тадмавриэль видел это даже на расстоянии — были ярко-голубыми, чистыми, как лед в горах, и в них не было ни алого свечения голода, ни звериной жестокости. В них была только тишина. И какая-то древняя, глубокая печаль.
Он был одет с изысканной простотой — темно-синий камзол из тонкого сукна, золотые пуговицы, кружевные манжеты. Шпага на боку, скорее для красоты, чем для боя. Он не был похож на вампира. Он был похож на принца из старых сказок, заблудившегося во времени.
Вампир не видел охотника. Он смотрел на луну, и губы его шевелились, будто он говорил сам с собой. Голос его был тихим, мелодичным, с легкой, едва уловимой хрипотцой.
— Hvor vakker du er i natt, min måne. Som en brud på sin bryllupsnatt. Hvorfor må all skjønnhet være så ensom? Как же ты прекрасна этой ночью, моя луна. Как невеста в свою брачную ночь. Почему вся красота должна быть такой одинокой?
Он вздохнул, и этот вздох был полон такой искренней, неподдельной тоски, что Тадмавриэль, сам того не желая, вспомнил Тейрассу. Она тоже говорила с луной. Она тоже называла ее невестой.
Рука Тадмавриэля легла на эфес меча. Он должен был убить его. Сейчас. Сразу. Не раздумывая. Это вампир. Тварь. Враг. Он шагнул вперед, и сухая ветка хрустнула под ногой.
Вампир обернулся.
Их взгляды встретились. Голубые глаза смотрели на фиолетовые без страха. В них не было ни удивления, ни ярости, только спокойное, почти детское любопытство.
— En ridder i skogen. En ensom sjel som meg. Что за чудо? Рыцарь в лесу. Одинокая душа, как и я.
Тадмавриэль выхватил меч. Серебряное лезвие сверкнуло в лунном свете, отражая звезды.
— Du. Du skal dø. Ты. Ты умрешь.
Вампир не двинулся с места. Он только чуть склонил голову набок, и прядь каштановых волос упала на лоб, делая его лицо еще более беззащитным.
— Skal jeg? Og hvem er du som dømmer meg så hardt? Умру? И кто же ты, судящий меня так сурово?
— Jeg er den som utsletter ditt slag. Я тот, кто истребляет твой род.
— Ah. En jeger. Jeg har hørt om dere. De sier dere er grusomme. Ah. Охотник. Я слышал о вас. Говорят, вы жестоки.
Он не встал с камня. Он даже не попытался обнажить шпагу. Он просто смотрел на Тадмавриэля, и в его глазах не было ни вызова, ни мольбы. Только та же древняя, усталая печаль.
Тадмавриэль сделал шаг вперед. Еще один. Он уже занес меч для удара, и лезвие рассекло воздух, когда вампир вдруг заговорил снова.
— Men før du gjør det, ridder... la meg spørre deg. Ser du ikke skjønnheten her? Ser du ikke hvordan månen gråter i vannet? Hvordan liljene åpner sine hjerter for natten? Å drepe noen på et sted som dette... det må være en synd. Но прежде чем ты сделаешь это, рыцарь... позволь спросить тебя. Разве ты не видишь красоты здесь? Разве ты не видишь, как луна плачет в воде? Как лилии открывают свои сердца ночи? Убивать кого-то в таком месте... это должно быть грехом.
Рука Тадмавриэля замерла. Он не верил своим ушам. Этот вампир, эта тварь, говорил о красоте. О грехе. Слова его были как отголосок чего-то давно забытого, чего-то, что он слышал от Тейрассы в те светлые дни, когда они лежали в траве и смотрели на облака.
— Du snakker om synd? Du, som drikker blod? Ты говоришь о грехе? Ты, кто пьет кровь?
Вампир улыбнулся. Улыбка его была грустной и немного насмешливой, как у человека, который слишком много знает о мире, чтобы принимать его всерьез.
— Vi er alle syndere, ridder. Noen av oss ble født slik. Noen ble gjort. Men synden... synden er ikke i å drikke blod. Synden er i å glemme at man noen gang var menneske. Мы все грешники, рыцарь. Кто-то родился таким. Кого-то сделали. Но грех... грех не в том, чтобы пить кровь. Грех в том, чтобы забыть, что когда-то был человеком.
Тадмавриэль сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Он должен был убить. Должен. Но в груди, там, где жила пустота, вдруг что-то шевельнулось. Голос Тейрассы. Ее слова. «Det er alltid et menneske et sted, selv i det mørkeste hjertet. Всегда есть человек где-то, даже в самом темном сердце».
Вампир медленно поднялся с камня. Он был высок, но ниже Тадмавриэля, и теперь, стоя перед ним, он казался почти хрупким. Его голубые глаза, поднятые к фиолетовым, смотрели с каким-то странным, почти нежным интересом.
— Du er annerledes enn de andre jegerne, tror jeg. Du har sorg i øynene. En dyp, gammel sorg. Den passer ikke til en som bærer sverd. Ты отличаешься от других охотников, я думаю. У тебя печаль в глазах. Глубокая, старая печаль. Она не подходит тому, кто носит меч.
— Hold kjeft. Заткнись.
— Jeg har også sorg. Vi har det til felles, du og jeg. У меня тоже есть печаль. Это то, что у нас с тобой общее.
— Vi har ingenting til felles. У нас ничего общего.
— Nei? Da hvorfor står du der med sverdet hevet, men du slår ikke? Нет? Тогда почему ты стоишь с поднятым мечом, но не ударяешь?
Тадмавриэль не мог ответить. Он действительно стоял, и рука его не опускалась, но и не наносила удара. Что-то держало его. Что-то в этом вампире — в его голосе, в его манере держаться, в том, как он смотрел на луну и говорил с ней, как с живой, — напоминало ему о Тейрассе. О ее любви к красоте. О ее вере в то, что даже во тьме есть свет.
— Du minner meg om noen, — вырвалось у него, прежде чем он успел остановить себя. Ты напоминаешь мне кое-кого.
Вампир улыбнулся шире, и в его улыбке появилось что-то игривое, почти кокетливое.
— En gammel flamme? Kanskje? Старая любовь? Может быть?
— Hun er død. Hun ble drept av ditt slag. Она мертва. Ее убили твои.
Улыбка исчезла. Голубые глаза стали серьезными, и в них промелькнуло что-то, похожее на боль.
— Det beklager jeg. Det var ikke meg. Men jeg beklager. Мне жаль. Это был не я. Но мне жаль.
— Din anger betyr ingenting. Твое сожаление ничего не значит.
— Kanskje ikke. Men jeg kan likevel si det. Может быть, и нет. Но я все равно могу это сказать.
Тадмавриэль медленно опустил меч. Он не убрал его в ножны, но и не занес для удара. Он просто стоял, глядя на вампира, и в его фиолетовых глазах, впервые после смерти Тейрассы, промелькнуло что-то кроме тьмы. Растерянность. И боль.
— Hva heter du? Как тебя зовут? — спросил он, и голос его был хриплым.
Вампир слегка поклонился, с грацией придворного танцора.
— Lololoshka. Til tjeneste, min ridder. Лололошка. К вашим услугам, мой рыцарь.
— Jeg er ikke din ridder. Я не твой рыцарь.
— Nei. Men du kunne ha vært. Under andre stjerner. I et annet liv. Нет. Но мог бы быть. При других звездах. В другой жизни.
Он сделал шаг вперед, и Тадмавриэль инстинктивно поднял меч. Лололошка остановился, но не испугался. Он только поднял руки, показывая, что безоружен.
— Rolig, min ridder. Jeg skal ikke nærme meg. Jeg vet at vi er fiender. Jeg vet at du burde drepe meg. Спокойно, мой рыцарь. Я не приближусь. Я знаю, что мы враги. Я знаю, что ты должен убить меня.
— Så hvorfor løper du ikke? Тогда почему не бежишь?
— Fordi jeg aldri har møtt noen som deg. En jeger med sorg i øynene. En som ser på meg som om jeg var... menneske. Потому что я никогда не встречал никого похожего на тебя. Охотника с печалью в глазах. Того, кто смотрит на меня так, будто я... человек.
— Du er ikke menneske. Ты не человек.
— Nei. Men jeg var det en gang. For lenge siden. Jeg husker solen. Jeg husker hvordan det føltes å være varm. Нет. Но я был им когда-то. Давно. Я помню солнце. Я помню, каково это — быть теплым.
Он снова посмотрел на луну, и в его голубых глазах отразился ее холодный свет.
— Og jeg husker hvordan det var å elske. Det glemmer man aldri. И я помню, каково это — любить. Это никогда не забывается.
Тадмавриэль смотрел на него, и в груди его, там, где была только пустота, вдруг защемило. Тейрасса. Ее смех. Ее руки. Ее шепот в ночи. Этот вампир говорил о любви, и в его словах не было лжи.
Han senket sverdet helt. Он опустил меч совсем.
— Gå. Jeg vil ikke drepe deg i natt. Уходи. Я не убью тебя сегодня.
Лололошка удивленно поднял брови.
— Virkelig? Det er... uventet. En nådig ridder likevel. Правда? Это... неожиданно. Милосердный рыцарь, оказывается.
— Ikke for din skyld. For hennes. Hun ville ikke likt at jeg drepte noen som snakker om skjønnhet på en slik natt. Не ради тебя. Ради нее. Ей бы не понравилось, что я убиваю того, кто говорит о красоте в такую ночь.
— Hun må ha vært en spesiell kvinne. Она, должно быть, была особенной женщиной.
— Ja. Hun var alt. Да. Она была всем.
Тадмавриэль развернулся, собираясь уходить, но голос вампира остановил его.
— Ridder. Hva heter du? Рыцарь. Как тебя зовут?
Han svarte ikke med en gang. Он ответил не сразу.
— Tadmavriel. Тадмавриэль
— Tadmavriel, — повторил Лололошка, и это имя прозвучало в его устах как музыка. — Jeg skal huske det. Når jeg ser på månen, skal jeg tenke på deg. Тадмавриэль. Я запомню его. Когда буду смотреть на луну, я буду думать о тебе.
— Gjør ikke det. Не делай этого.
— For sent. Jeg gjør det allerede. Слишком поздно. Я уже делаю.
Тадмавриэль ушел в лес, не оглядываясь. Но он знал, что вампир смотрит ему вслед. И он знал, что не убил его не только ради Тейрассы. Было что-то еще. Что-то, что он не хотел называть. Может быть, одиночество, которое он увидел в голубых глазах. Может быть, тоску по чему-то утраченному. Может быть, просто усталость.
Он шел через лес, и луна светила ему в спину, и белые лилии остались позади, и с ними — тот, кто мог бы стать врагом, но почему-то им не стал.
А Лололошка остался сидеть на камне, глядя на воду, где все еще дрожало отражение луны. Он улыбался, и в его улыбке было что-то новое — не только грусть, но и интерес. И легкое, почти незаметное торжество.
— En ridder med et knust hjerte, — прошептал он, обращаясь к лилиям. — Det blir aldri kjedelig. Рыцарь с разбитым сердцем. Никогда не бывает скучно.
Он коснулся воды, и круги разбежались по озеру, размывая отражение луны.
— Vi ses igjen, Tadmavriel. Jeg håper det. Увидимся снова, Тадмавриэль. Я надеюсь на это.
Луна стояла высоко, лилии благоухали, и ночь тянулась, полная обещаний и теней.
Лололошка остался на камне еще на несколько минут после того, как беловолосый охотник скрылся в лесу. Луна стояла высоко, лилии качались на воде, и их дурманящий аромат смешивался с холодным дыханием озера. Он смотрел на тропу, поглотившую фигуру в черно-сером мундире, и в его голубых глазах, помимо привычной печали, теперь горел огонек. Что-то новое. Что-то, чего он не чувствовал уже очень, очень давно.
— En ridder med sorg... og med nåde, — прошептал он, и в голосе его прозвучала легкая, едва уловимая насмешка над самим собой. — Det var ikke i planen. Рыцарь с печалью... и с милосердием. Этого не было в планах.
Он поднялся, отряхнул камзол — ни пылинки, ни капли влаги не задержались на тонком сукне. Поправил кружевные манжеты, провел рукой по каштановым волосам, и те улеглись с безупречной небрежностью. Взглянул на озеро в последний раз, и его отражение в черной воде — бледное, прекрасное, с глазами, светящимися в темноте — улыбнулось ему с насмешливой грустью.
— Det er på tide å dra hjem. Пора идти домой.
Он шагнул с камня на берег, и его сапоги бесшумно ступили на мягкий мох. Цветы расступались перед ним, будто знали своего хозяина, и светлячки, кружившие над лилиями, вспыхнули ярче, провожая его.
Тропинка, по которой он пошел, была узкой, едва заметной среди вековых сосен и замшелых валунов. Никто, кроме него, не знал этого пути. Даже старейшие из вампиров, обитавшие в этих лесах, не решались заходить так глубоко. Здесь царил иной закон — закон, установленный им много столетий назад, когда он впервые ступил на эту землю и понял, что нашел свой дом.
Лес вокруг тропы был древним, почти мифическим. Сосны поднимались на такую высоту, что их вершины терялись в звездном небе, и луна едва пробивалась сквозь густую хвою, оставляя на земле только серебряные нити. Воздух здесь был плотным, пропитанным смолой и влагой, и в нем витал запах чего-то давно ушедшего — может быть, крови, пролитой здесь в незапамятные времена, а может быть, просто времени, которое текло сквозь эти камни и деревья, не в силах их изменить.
Тропа вилась между скальными выступами, поросшими мхом и лишайником цвета старого серебра. Кое-где из расщелин пробивались папоротники, их резные листья в лунном свете казались вырезанными из черного бархата. Где-то в глубине леса ухал филин, и его крик разносился эхом, пугая ночных тварей.
Лололошка шел легко, почти не касаясь земли. Он знал здесь каждый камень, каждый корень, каждую трещину в скале. Он шел и думал о встрече. О фиолетовых глазах, полных такой боли, что у него самого защемило в груди. О руке, занесенной для удара, но так и не опустившейся. О словах, сказанных тихим, сломленным голосом: «Hun var alt. Она была всем».
— Ensomme sjeler, — прошептал он, обходя огромный валун, поросший седым мхом. — De kjenner hverandre selv i mørket. Одинокие души. Они узнают друг друга даже в темноте.
За валуном лес расступился. Тропа вышла на открытое пространство — широкий карниз, нависающий над пропастью. Внизу, в черной глубине, шумел невидимый водопад, и его шум, приглушенный расстоянием, звучал как далекий вздох. А прямо перед Лололошкой, на противоположной стороне ущелья, на вершине отвесной скалы, стоял его дом.
Замок был величествен и страшен в своей красоте. Он вздымался к небу черными шпилями, острыми, как копья, и в лунном свете его стены отливали не черным, а темно-багряным, будто камень напитался кровью и теперь светился ею изнутри. Легенды, ходившие среди людей, не лгали: говорили, что в древности здесь было загублено столько жизней, что сам камень пропитался их кровью и навсегда сохранил этот оттенок. Лололошка знал правду. И она была страшнее любой легенды.
Замок стоял на скале, окруженный с трех сторон пропастью, и только узкий каменный мост, переброшенный через ущелье, соединял его с внешним миром. Мост этот был древним, его перила украшали каменные горгульи, чьи оскаленные морды смотрели вниз, в бездну. Когда ветер дул с севера, они начинали петь — низко, тоскливо, как оплакивают мертвых.
Лололошка пересек мост медленным, спокойным шагом. Его сапоги стучали по камню, и каждый шаг отдавался эхом, уходящим в пропасть. У ворот его встретили две каменные статуи — львы с человеческими лицами, их глаза из черного обсидиана, казалось, следили за каждым движением. Он кивнул им — не стражам, просто камню — и вошел во внутренний двор.
Здесь было пусто и тихо. Мощеный двор порос темной травой, которая не зеленела никогда, а стелилась по земле черным бархатом. Посередине бил фонтан, но вода в нем была черной, как масло, и в ней отражались звезды. Вокруг фонтана росли розы — алые, почти черные в ночи, их лепестки были тяжелыми, как капли застывшей крови.
Двери замка были распахнуты. Высокие, стрельчатые, они вели в просторный вестибюль, где сразу же, у порога, его встретил старый дворецкий.
Это был человек — точнее, то, что когда-то было человеком. Он служил Лолошке уже несколько столетий, и за это время его лицо стало напоминать маску из старого пергамента, а глаза приобрели цвет выцветшей бирюзы. Он был одет в строгий черный костюм с золотыми пуговицами, и в руках его уже ждала накидка хозяина.
— Velkommen hjem, herre, — произнес он голосом, похожим на скрип старого дерева. — Добро пожаловать домой, господин.
Лололошка сбросил накидку — тонкий плащ из черного бархата, подбитый алым шелком — и дворецкий принял ее с поклоном. Движения старика были медленными, но точными; за века он выучил все привычки своего господина и не нуждался в словах.
— Alt er klart i dine gemakker, herre. Ilden brenner, vinen står framme. Всё готово в ваших покоях, господин. Огонь горит, вино выставлено.
— Vel. Хорошо.
Он пошел по коридору, и его шаги гулко разносились под высокими сводами.
Коридоры замка были длинными, бесконечными, и каждый из них хранил свою историю. Стены здесь были сложены из того же темного камня, что и внешние стены, но в свете факелов они казались не черными, а глубокими, как ночное небо. Факелы горели в золотых держателях, и их пламя — не оранжевое, а багряное, словно подпитанное чем-то, что не горело обычным огнем — бросало на стены причудливые тени.
Полы были выложены черным мрамором с золотыми прожилками, и на них, от входа до самой дальней комнаты, лежал ковер. Он был соткан из тончайшей шерсти и шелка, глубокого, насыщенного красного цвета, и золотая нить, вплетенная в него, образовывала затейливые узоры — драконов, взлетающих к солнцу, и цветы, распускающиеся на ветру. Ковер этот был старым, очень старым, он помнил времена, когда по этим коридорам ходили другие существа, давно обратившиеся в прах.
По обе стороны коридора, на равном расстоянии друг от друга, висели гобелены. Они изображали сцены охоты — не на зверей, на людей. Бледные всадники с алыми глазами преследовали бегущих сквозь лес, и ветер развевал их плащи, и луна над ними была красной, как кровь. Лололошка никогда не смотрел на эти гобелены. Он знал их слишком хорошо.
В конце коридора, перед дверью в главный зал, висели тяжелые шторы. Те, что по бокам, были кроваво-красными, с золотыми кистями, и они закрывали высокие стрельчатые окна, выходящие на пропасть. А те, что спереди — там, где дверь вела в тронный зал — были белыми, белоснежными, как первый снег. Белый шелк, расшитый золотыми лилиями, падал тяжелыми складками, и в багровом свете факелов он казался не белым, а розовым, как заря.
Лололошка прошел мимо. Он не любил тронный зал. Слишком многое в нем напоминало о том, кем он был и кем стал.
Вместо этого он свернул в боковую галерею, которая вела в его личные покои.
Галерея была самой прекрасной частью замка. Своды здесь были выше, чем где-либо, и они опирались на тонкие колонны из черного мрамора, каждая из которых была украшена золотым орнаментом — виноградные лозы, переплетающиеся с розами, птицы с распростертыми крыльями, и лица, такие прекрасные, что казались божественными. Между колоннами, от пола до самого потолка, тянулись витражи.
Их создали мастера, чьи имена уже никто не помнил. Они работали столетиями, вкладывая в стекло душу, и результат был таким, что даже сам Лололошка, видевший это каждый день, иногда останавливался, чтобы смотреть.
Витражей было много, но главный из них занимал всю восточную стену. На нем был изображен сад — не земной, а какой-то иной, небесный. Деревья в этом саду были из золота, листья — из изумрудов, а цветы — из рубинов и сапфиров. И посреди сада стояла женщина. Ее платье было соткано из лунного света, волосы — из солнечных лучей, и в руках она держала чашу, из которой бил источник, и вода в этом источнике была живой, она переливалась всеми цветами радуги. Говорили, что в этом витраже мастер изобразил душу того, кто построил замок. Лололошка знал, что это правда. И иногда, по ночам, когда луна стояла особенно высоко и свет ее проходил сквозь цветное стекло, он видел, как женщина в саду открывает глаза и смотрит на него.
Другие витражи были меньше, но не менее прекрасны. На них были сцены из Библии — падение Люцифера, изгнание из Рая, Всемирный потоп. Но в руках мастеров эти древние истории приобрели новое звучание. Люцифер на витраже был не страшен, а прекрасен, и в его глазах, сложенных из осколков агата, светилась не гордыня, а бесконечная, всепоглощающая печаль. Адам и Ева, покидающие Эдем, держались за руки, и в их взглядах, обращенных назад, было не отчаяние, а надежда. Лололошка часто подолгу стоял перед этим витражом, и каждый раз ему казалось, что он видит в нем что-то новое.
За витражами, по ту сторону стекла, была пропасть. Но сейчас, ночью, когда луна светила в полную силу, цветное стекло преображало ее свет, и на полу галереи ложились ковры из рубинового, сапфирового, изумрудного сияния. Лололошка шел по этим цветным пятнам, и каждый его шаг был шагом по радуге.
Покои его были просторными, но не слишком. Здесь не было трона, не было золота, не было напыщенной роскоши — только то, что ему действительно было нужно. Широкая кровать под балдахином из черного бархата, вышитого серебряными звездами. Камин, в котором всегда горел огонь, даже летом. Стол из темного дуба, заваленный книгами — старыми, в кожаных переплетах, с пожелтевшими страницами. И большое окно, выходящее на озеро.
То самое озеро, где он сегодня встретил рыцаря с фиолетовыми глазами.
Лололошка подошел к окну. Стекло было чистым, без витража — он хотел видеть настоящий свет, настоящую луну. Озеро внизу было черным пятном, но он знал, что на его берегу все еще цветут лилии, и светлячки все еще кружат над ними, и вода все еще хранит отражение звезд.
— Tadmavriel, Тадмавриэль, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Tadmavriel. Тадмавриэль.
Он взял с подноса, оставленного дворецким, тяжелый кубок из черненого золота. Вино в нем было густым, темным, почти черным, и пахло оно не виноградом — чем-то другим, чем-то, что не росло на этой земле уже тысячу лет. Он сделал глоток, и тепло разлилось по телу, но не согрело. Ничто не могло его согреть.
— Du lot meg leve, — сказал он пустоте. — Du lot meg leve fordi jeg minnet deg om henne. Ты оставил меня жить, потому что я напомнил тебе о ней.
Он поставил кубок на стол, подошел к камину. Огонь лизал золотые решетки, и в его свете лицо Лололошки казалось еще более бледным, еще более прекрасным. Он смотрел на пламя, и в его голубых глазах отражались языки огня.
— En ridder som ikke kan drepe. En som bærer sorg som en rustning. Jeg har ikke møtt noen som deg før. Рыцарь, который не может убить. Тот, кто носит печаль как доспех. Я не встречал никого подобного тебе прежде.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то опасное, что-то, что не заметил бы никто, кроме того, кто знал его истинную природу.
— Og du kommer til å møte meg igjen. Det vet jeg. И ты встретишь меня снова. Я это знаю.
Он отошел от камина, подошел к окну. Луна стояла высоко, и ее свет заливал комнату, превращая ее в чертог из серебра и теней. Лололошка открыл окно, и ночной ветер ворвался внутрь, принося запах лилий, сосновой смолы и далекого озера. Он закрыл глаза, и в тишине ему послышалось — или только показалось? — эхо шагов, удаляющихся по лесной тропе.
— Til vi møtes igjen, min ridder. До нашей следующей встречи, мой рыцарь.
Он стоял у окна до тех пор, пока луна не начала клониться к горизонту, и первые, едва заметные признаки рассвета не окрасили небо на востоке в бледно-розовый цвет. Тогда он закрыл окно, задернул тяжелые шторы — красные, с золотой вышивкой — и, не раздеваясь, опустился в кресло у камина.
Огонь догорал, угли тлели багровым светом. Лололошка смотрел на них, и в его голове кружились мысли о беловолосом охотнике, о его печальных фиолетовых глазах, о том, как он опустил меч, потому что его мертвая возлюбленная не одобрила бы убийства в ночь, когда цветут лилии.
— Du er en gåte, Tadmavriel, — прошептал он, прежде чем сон, наконец, смежил его веки. — En vakker, smertefull gåte. Ты загадка, Тадмавриэль. Прекрасная, мучительная загадка.
И в замке, на скале, где камень помнил кровь, а витражи хранили души, наступила тишина. Только ветер гулял по коридорам, шевеля тяжелые шторы, и где-то далеко, в глубине древних стен, спал тот, кто ждал новой встречи с рыцарем, не убившим его.
В покоях Лололошки царил полумрак, мягкий и уютный, как бархатная перчатка. Тяжелые шторы были задернуты, и лишь в дальнем углу, на высоком подсвечнике из черненого золота, горели свечи. Их было семь, и пламя их было не обычным — бледно-голубым, почти белым, как лунный свет, застывший в янтаре. Они не чадили, не коптили, но от них в воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат — ладан, смешанный с чем-то сладким, томным, похожим на запах увядающих роз и старой бумаги.
В комнате было тепло, почти жарко — камин, зажженный с вечера, все еще догорал, и угли тлели багровым светом, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Воздух был плотным, насыщенным, и в нем, помимо ладана и роз, чувствовался еще один запах — пряный, острый, чуть терпкий. Запах крови. Свежей, теплой, еще дышащей жизнью.
На низком столике из черного дуба, покрытом скатертью с золотой вышивкой, стояло блюдо. Оно было фарфоровым, тонким, почти прозрачным, и на нем, на подушке из свежих розовых лепестков, покоилось сердце. Оно было маленьким, не больше кулака, но удивительно красивым в своей страшной сути — темно-бордовым, почти черным в полумраке, с прожилками, которые в свете свечей казались золотыми нитями. Рядом, в хрустальном кубке на высокой ножке, алела кровь — густая, тягучая, она переливалась на свету, как рубин, и от нее поднимался легкий пар, похожий на дыхание умирающего.
Лололошка опустился в кресло напротив столика. Движения его были медленными, почти церемониальными, и в каждом жесте чувствовалась та особая, древняя грация, которую не купить и не выучить — она дается только веками, проведенными в тишине и одиночестве.
Он взял кубок, поднес к губам. Кровь была теплой, почти горячей, и первый глоток обжег горло, как жидкое пламя, но он не поморщился. Он пил медленно, смакуя каждый глоток, и в его голубых глазах, отражавших свет свечей, не было ни голода, ни жадности — только тихая, усталая благодарность. Это была хорошая кровь. Молодая, чистая, с легкой горчинкой, как темный шоколад, и послевкусием, напоминающим корицу.
Он отставил кубок, взял сердце. Пальцы его — длинные, тонкие, с идеально ухоженными ногтями — сомкнулись на нем с нежностью, как будто он держал не орган, не пищу, а что-то хрупкое, драгоценное. Он откусил маленький кусочек, и темный сок потек по подбородку, но он вытер его тыльной стороной ладони, и жест этот был небрежным, но удивительно изящным.
Он ел не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. Это была его трапеза, его маленький ритуал, и он не позволял себе нарушать его спешкой. В тишине, под мерцание свечей, в теплом, дымном воздухе, он был похож не на вампира, насыщающегося кровью, а на гурмана, дегустирующего изысканное вино. И только когда последний кусочек исчез, а на блюде остались только лепестки, порозовевшие от крови, он откинулся в кресле и закрыл глаза.
Сладкая истома разлилась по телу, согревая изнутри, и он позволил себе несколько минут просто сидеть, чувствуя, как жизнь — чужая, взятая, но от этого не менее драгоценная — наполняет его. Пальцы его бессознательно гладили подлокотник кресла, гладкое дерево, нагретое огнем, и губы его шевелились, складывая слова, которые никто не услышал.
— En ridder... — прошептал он одними губами. — En ridder med øyne som kveldshimmelen. Рыцарь... рыцарь с глазами, как вечернее небо.
Он открыл глаза, потянулся к кубку, допил остатки. Кровь успела остыть, но вкус ее стал глубже, насыщеннее, и он допил ее до дна, не торопясь, чувствуя, как язык щиплет от горчинки.
Когда трапеза была закончена, Лололошка поднялся. Свечи в подсвечнике догорели почти до половины, и пламя их стало выше, ярче, отбрасывая на стены причудливые тени. Камин почти погас, и в комнате стало прохладнее, но не холодно — та особая, уютная прохлада, которая бывает в старых домах глубокой ночью, когда время замирает и мир за окном перестает существовать.
Он подошел к ширме.
Она стояла в углу, недалеко от кровати-гроба, и была произведением искусства, достойным королевской сокровищницы. Ширма была старой, очень старой, ее створки из черного дерева, покрытого лаком, удерживались на золотых петлях, и каждая створка была расписана вручную. Мастер, создавший ее, должно быть, работал не один год, потому что на черном фоне, словно на ночном небе, распускались цветы. Не просто цветы — целый сад, волшебный, неземной: пионы, тяжелые от воображаемой влаги, лилии, изогнувшие свои стебли в изящном танце, хризантемы, чьи лепестки были выписаны с такой тщательностью, что казались живыми. Все это было сделано золотой нитью и перламутром, вкраплениями янтаря и тончайшими линиями серебра, и в свете свечей цветы на ширме начинали светиться, переливаться, дышать.
Лололошка скрылся за ширмой, и его силуэт — высокий, стройный, с четкими линиями плеч и талии — замер на мгновение, прежде чем послышался тихий, едва уловимый шорох ткани.
Он раздевался медленно, с той же церемониальной неторопливостью, с которой ел. Сначала снял камзол — темно-синий, с серебряными пуговицами, и ткань, скользнув по плечам, упала на невидимую руку. Затем жилет — тонкий, шелковый, черный, расшитый едва заметным узором. Рубашка оставалась на нем еще какое-то время, и ее белый шелк светился за ширмой, как призрак. Он расстегнул манжеты, и кружево, обрамлявшее запястья, упало на предплечья мягкими волнами. Потом — ворот, высокий, стоячий, и пальцы его, длинные и гибкие, расстегивали крошечные пуговицы одну за другой.
Рубашка соскользнула вниз, и на мгновение его торс — бледный, без единого изъяна, с четким рисунком мышц, которые не были накачанными, но казались выточенными из слоновой кости — осветился на миг, прежде чем он поднял с крючка ночную одежду.
Это была длинная рубаха, до щиколоток, из тончайшего батиста, почти прозрачного, и подол ее был отделан кружевом, таким нежным, что казалось, будто край рубахи соткан из паутины и лунного света. Ворот был низким, открывающим плечи, и тоже был обшит кружевом, а рукава — широкие, ниспадающие — заканчивались у запястий такой же воздушной пеной. На поясе — тонкая шелковая лента, завязанная бантом, и кисти этой ленты свисали до бедер, покачиваясь при каждом движении.
Он надел ее, и ткань обняла тело, как туман, холодная и ласковая одновременно. Белый цвет рубахи в полумраке комнаты казался не белым, а призрачно-голубым, как свет луны, пробивающийся сквозь облака.
Он вышел из-за ширмы, и свечи дрогнули, будто вздохнули. Его каштановые волосы, распущенные теперь, падали на плечи мягкой волной, касаясь кружева на вороте. Босые ступпи бесшумно ступали по ковру — красному, с золотой вышивкой, и каждый шаг казался танцем, хотя он просто шел.
Он подошел к гробу.
Гроб стоял в центре комнаты, на невысоком возвышении из черного мрамора. Он был сделан из красного дерева, такого темного, что в полумраке оно казалось черным, и покрыт лаком, блестевшим, как зеркало. Внутри, на дне, лежала подушка из черного бархата, и изголовье было обито тем же бархатом, а по краям, по всему периметру, шла золотая окантовка — тонкая, изящная, с повторяющимся узором из лилий и роз.
Крышка гроба была открыта, и изнутри пахло деревом, лаком и чем-то еще — сухими травами, лавандой, может быть, или розмарином. Лололошка опустился внутрь, и бархат принял его, мягкий, прохладный, пахнущий покоем.
Он лег на спину, вытянулся во весь рост, и руки его, сложенные на груди, казались белыми птицами, уснувшими в полете. Пальцы правой руки касались пальцев левой, и в этом жесте было что-то молитвенное, древнее, как мир.
Он закрыл глаза, и перед внутренним взором его снова возник образ — белые волосы, развевающиеся на ветру, фиолетовые глаза, полные такой боли, что у него самого защемило в груди, и рука, занесенная для удара, но так и не опустившаяся.
— Tadmavriel. Тадмавриэль, — прошептал он в темноту, и имя это прозвучало как музыка, как вздох, как признание.
Он вспоминал каждую деталь — как тот стоял на берегу, как лунный свет падал на его лицо, делая его прекрасным и страшным одновременно. Как меч его сверкнул в ночи, и как он опустил его, потому что мертвая возлюбленная не одобрила бы убийства в ночь, когда цветут лилии. Какая женщина должна быть, чтобы так любить? Чтобы даже мертвая, даже превратившись в прах, она могла остановить руку воина, остановить месть, остановить саму смерть?
— Hun må ha vært en gudinne, — прошептал он, и в голосе его прозвучала зависть, острая, как лезвие. — Eller i det minste noe mer enn menneskelig. Она, должно быть, была богиней. Или, по крайней мере, чем-то большим, чем просто человек.
Он открыл глаза и уставился в потолок, где тени от свечей плясали, складываясь в причудливые узоры. В его груди, там, где уже много веков не билось живое сердце, вдруг заныло. Не боль — так, ностальгия по тому, чего у него никогда не было. Любовь, ради которой стоит умереть. Любовь, ради которой стоит жить, даже мертвым.
— Du er heldig, du ukjente kvinne, — сказал он, обращаясь к пустоте, к теням, к тому образу, что жил только в его воображении. — Du ukjente kvinne. Du har hjertet hans. Uten den minste vanskelighet. Hvordan klarte du det.. Тебе повезло, неизвестная женщина. Вы завладели его сердцем. Без малейшего труда. Как же вам это удалось..
Он усмехнулся, и в усмешке этой было столько горечи, что, казалось, она могла отравить воздух вокруг. Он был один. Один в этом огромном, прекрасном замке, среди витражей и гобеленов, среди золота и бархата, среди книг, которые помнили времена, когда он был человеком. Один, и никто не ждал его возвращения, никто не вздрагивал от его шагов, никто не смотрел ему вслед с тоской и надеждой.
— Og likevel lot han meg leve, — прошептал он, и в глазах его, голубых, как лед, мелькнул странный, почти безумный огонек. — Han lot meg leve fordi jeg minnet ham om henne. Det er noe. Det er mer enn jeg har hatt på århundrer. И все же он оставил меня жить. Потому что я напомнил ему о ней. Это что-то. Это больше, чем у меня было за столетия.
Он снова закрыл глаза, и образ рыцаря всплыл перед ним — четкий, яркий, почти осязаемый. Он видел его лицо, бледное, прекрасное, с острыми скулами и тонкими губами, сжатыми в линию боли. Он видел его руки — длинные, неестественно длинные, с пальцами, которые, наверное, могли бы быть нежными, если бы не привыкли сжимать меч. Он видел его уши, заостренные, эльфийские, выглядывающие из-под белых прядей, и ему захотелось коснуться их, провести пальцем по краю, почувствовать, как их обладатель вздрогнет от неожиданности.
— Du er gal, Loloshka, — прошептал он себе, но в голосе его не было осуждения. — Helt gal. Du er ganz verrückt, Loloshka. Völlig verrückt. Ты сошел с ума, Лололошка. Совсем сошел с ума.
И он улыбнулся. Улыбнулся в темноту, в пустоту, в свое бесконечное одиночество, и в этой улыбке было что-то от того, кто слишком долго ждал и наконец дождался. Не того, что нужно, может быть, не того, что могло бы спасти, но хотя бы чего-то. Хотя бы призрака надежды.
Свечи догорали. Пламя их становилось все тише, тени на стенах — все длиннее. В комнате пахло ладаном, увядшими розами и кровью — сладкий, тяжелый запах, который не выветривался веками. Лололошка лежал в своем гробу, сложив руки на груди, и смотрел в потолок, где тени складывались в лица, в глаза, в белые волосы, развевающиеся на ветру.
— Vi møtes igjen, min ridder, — прошептал он, когда последняя свеча погасла и комната погрузилась в темноту. — Det vet jeg. Увидимся снова, мой рыцарь. Я это знаю.
И тьма сомкнулась над ним, как воды озера, в котором отражаются звезды. А где-то далеко, в лесу, на берегу, где цвели белые лилии, ветер все еще шептал имя, которое он произнес в эту ночь впервые, но, казалось, знал всегда.
Отряд двинулся на север с первыми лучами солнца. Тадмавриэль вел людей по лесной тропе, и его фиолетовые глаза, обычно зоркие и холодные, сейчас смотрели куда-то внутрь себя. Он злился. Злился на себя, на свою слабость, на ту минуту, когда рука с мечом дрогнула.
Лес просыпался. Солнце, еще низкое, золотило верхушки сосен, и между стволов тянулись длинные, косые лучи, в которых танцевали миллионы пылинок. Воздух был свеж и чист, напитан влагой ночной росы, и пахло в нем хвоей, мокрым мхом и дикой мятой, что росла по берегам лесных ручьев. Где-то в глубине запела зарянка, и ее трель, чистая и печальная, разносилась по лесу, как молитва.
Они нашли первый лагерь к полудню. Небольшое стойбище в низине, среди замшелых валунов, где держалось пятеро вампиров. Они спали, забившись в земляные норы, и не ждали нападения — слишком далеко от города, слишком уверены в своей безнаказанности.
Тадмавриэль уничтожил их безжалостно. Меч его пел в утреннем воздухе, серебро входило в мертвую плоть, и черная кровь брызгала на мох и папоротники. Он не чувствовал ничего — ни удовлетворения, ни отвращения. Только холодную, механическую необходимость. Четверо пали от его руки, пятого добил Торбьёрн, и юноша смотрел на поверженного вампира с ужасом и гордостью.
— Godt gjort. Хорошо сделано, — бросил Тадмавриэль, не глядя на оруженосца.
— Takk, general. Спасибо, генерал.
Но мысли генерала были далеко. Перед глазами все еще стоял тот берег, белые лилии, каштановые волосы и голубые глаза, смотревшие на него без страха. «Du er annerledes enn de andre jegerne. Ты отличаешься от других охотников». Слова эти жгли, как клеймо.
Он вытер меч о траву, вложил в ножны.
— Vi drar videre. Едем дальше.
Второй лагерь нашли к вечеру. Он был больше — человек десять, и они не спали. Сумерки сгущались, и вампиры, почуяв живых, вышли из своих убежищ, с алыми глазами и оскаленными клыками. Бой был жестоким и коротким. Тадмавриэль сражался впереди, и в его движениях не было прежней грации — только ярость. Он рубил, колол, крушил, и когда последний вампир рассыпался прахом у его ног, он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как руки дрожат от напряжения.
— General... De blør, — сказал Торбьёрн, указывая на рассеченное плечо. Генерал... вы истекаете кровью.
Тадмавриэль посмотрел на рану. Кровь, его собственная, алая, текла по руке, капая на землю.
— Det er ikke så farlig. Ничего страшного.
Он позволил перевязать плечо, но взгляд его был пуст. Он думал о том, что сказал бы Тейрассе, если бы она увидела его сейчас. И думал о том, что сказал бы тот, с голубыми глазами. «En ridder med sorg. Рыцарь с печалью». Он сжал зубы. В следующий раз, если они встретятся, он не остановится. Он убьет. Не раздумывая.
Ночь они провели в лесу. Костер горел низко, чтобы не привлекать внимания, и люди спали вповалку, утомленные боями. Тадмавриэль не спал. Он сидел у огня, смотрел на угли и думал. Думал о том, как опустил меч. Как смотрел в эти голубые глаза и видел в них не врага, а отражение собственной пустоты. Как слушал голос, который говорил о красоте и печали, и не мог поднять руку.
— Jeg dreper ham neste gang, — прошептал он в темноту. — Så snart jeg ser ham. Я убью его в следующий раз. Как только увижу.
Но слова эти были пустыми, и он знал это.
Утром они двинулись обратно. Лес встретил их солнцем и птичьим гомоном. Воздух был прогрет, пахло земляникой и нагретой смолой. На полянах цвел иван-чай, поднимая розовые свечи к небу, и шмели гудели над ними, тяжелые, мохнатые, пьяные от нектара. Где-то в глубине чащи стучал дятел, и этот звук, упрямый и ритмичный, казался биением сердца самого леса.
Тадмавриэль ехал впереди, и его вороной жеребец ступал легко, чуя близкий дом. Люди за его спиной переговаривались вполголоса, радуясь возвращению. Только он молчал. Он думал о той ночи у озера. О лилиях, белых, как снег, и о голосе, который сказал: «Vi har det til felles, du og jeg. Это то, что у нас с тобой общее».
— General, vi nærmer oss byen, — сказал Торбьёрн, подъезжая ближе. Генерал, мы приближаемся к городу.
— Stor. Отлично.
Он поднял голову. Вдали, между стволами, уже виднелись стены Викии, серые, надежные, и над ними поднимался дымок — сотни печей, тысячи жизней. Его город. Его война.
Ворота встретили их настороженной тишиной. Стража, узнав генерала, распахнула створки, и отряд въехал на мощеную улицу. Город жил своей жизнью — летней, шумной, полной запахов и звуков. Дети носились по мостовой, женщины развешивали белье, торговцы выкрикивали товар. Но в воздухе чувствовалось напряжение. Слишком много стражников у ворот. Слишком настороженные взгляды.
В резиденции Гвардии их ждал Эйрик. Капитан был бледен, но спокоен.
— General. De er tilbake. Генерал. Вы вернулись.
— Rapporter. Докладывай.
Они прошли в кабинет, и Тадмавриэль опустился в кресло, чувствуя, как усталость, копившаяся несколько дней, наваливается тяжелым грузом. Эйрик развернул карту, указал на отмеченные места.
— To angrep i løpet av natten. Begge ved de østlige portene. Små grupper. Våre folk slo dem tilbake. Tre vampyrer drept. Ingen tap på vår side. Два нападения за ночь. Оба у восточных ворот. Небольшие группы. Наши отбили их. Трое вампиров убито. Потерь с нашей стороны нет.
— Vel. Хорошо.
— Ellers... stille. Byen lever som før. В остальном... тихо. Город живет как прежде.
Тадмавриэль кивнул. Он смотрел на карту, но видел не линии и значки, а озеро, лилии, отражение луны в черной воде.
— Noe annet? Что-нибудь еще?
— Nei, general. Нет, генерал.
— Da kan du gå. Можешь идти.
Эйрик колебался, глядя на осунувшееся лицо генерала, на повязку на плече, на пустые глаза.
— General... De trenger hvile. Генерал... вам нужен отдых.
— Jeg vet. Я знаю.
Когда капитан вышел, Тадмавриэль еще долго сидел неподвижно. В кабинете было тихо, только муха билась в стекло, и пылинки кружились в солнечных лучах. На столе все еще стоял кувшин с засохшими цветами, и он смотрел на них, и думал о Тейрассе. О том, как она улыбалась, когда он приносил ей цветы. О том, как пахло от нее ромашкой и медом.
А потом, помимо воли, в голову пришел другой образ. Каштановые волосы. Голубые глаза. Улыбка, грустная и насмешливая.
— Jeg dreper ham, — сказал он вслух, и голос его прозвучал хрипло. — Neste gang. Я убью его. В следующий раз.
Он встал, и ноги его подкосились — он едва удержался за край стола. Усталость была такой, какой он не помнил никогда. Не физическая — та, что накапливается годами, десятилетиями, и вот теперь, после той ночи у озера, прорвалась наружу.
Он вышел из резиденции, и летний вечер обнял его теплом. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Город готовился ко сну — закрывались лавки, стихал детский смех, зажигались первые огни в окнах. Люди спешили домой, к семьям, к ужину, к теплу. А он шел в свой пустой дом, и каждый шаг давался с трудом.
Дом встретил его тишиной и полумраком. Он не зажег свечей, не разделся, не поел. Прошел в спальню, опустился на кровать, и тяжесть, давившая на плечи, стала невыносимой.
Он лег, не снимая сапог, не снимая перевязи. Закрыл глаза, и перед ними встало озеро. Белые лилии. Голубые глаза. «Vi har det til felles, du og jeg. Это то, что у нас с тобой общее».
— Nei. Нет, — прошептал он в темноту. — Ingenting. Ничего.
Но голос в голове не умолкал. Он говорил о красоте, о печали, о том, что даже в самом темном сердце есть человек. И Тадмавриэль, генерал Гвардии, охотник на вампиров, живая легенда Викии, лежал в темноте и не мог заснуть, потому что впервые за много лет он встретил врага, которого не смог убить. И не знал, сможет ли в следующий раз.
За окном взошла луна, и ее холодный свет упал на его лицо, белое, как снег, с закрытыми глазами и сжатыми губами. Он думал о Тейрассе, о том, что она сказала бы. «Det er alltid et menneske et sted, selv i det mørkeste hjertet. Всегда есть человек где-то, даже в самом темном сердце». И ему казалось, что она прошептала это сейчас, здесь, в пустой комнате.
— Jeg vet, — прошептал он в ответ. — Jeg vet. Я знаю.
Сон пришел не сразу. Он пришел вместе с запахом лилий, которых не было в комнате, и отражением луны в черной воде, и голосом, который произнес его имя как музыку. А перед тем как провалиться в темноту, он подумал: в следующий раз. В следующий раз он убьет.
Но в следующий раз он тоже так подумает.
Прошло три недели. Три недели, в которые Тадмавриэль не находил себе места. Он патрулировал леса, зачищал логова, спал по два-три часа в сутки и работал до изнеможения. Он не думал о той ночи. Он не думал о лилиях, об озере, о голосе, который назвал его рыцарем. Он не думал — и это было главным.
Но город жил своей жизнью. Лето стояло в полной силе, и даже дожди, обрушившиеся на Викию в последние дни, не могли испортить настроения горожан. Дети бегали по лужам, женщины спешили укрыть выстиранное белье, торговцы ругались на погоду, но беззлобно, по привычке.
Тадмавриэль вышел из резиденции под вечер. Небо было серым, низким, и мелкий дождь, начавшийся еще утром, все не кончался. Воздух стал тяжелым, влажным, и туман, поднявшийся от земли, окутывал улицы молочной пеленой. Он любил такую погоду. Она скрывала, она защищала, она позволяла быть незаметным.
Он шел по городу без цели. Ноги сами несли его туда, куда не следовало. К восточным воротам. К старому тракту. К лесу.
Он остановился, одернул себя. Что он делает? Зачем? Он развернулся и пошел обратно. Но в груди, там, где жила пустота, что-то шевельнулось. Не тоска. Не надежда. Просто странное, неуместное чувство, что он должен идти. Должен.
Он пошел.
Лес встретил его тишиной и туманом. Дождь почти кончился, только редкие капли срывались с веток, падая в лужи, и звук этот — кап, кап, кап — был единственным, что нарушало безмолвие. Деревья стояли серые, мокрые, их корни, обнажившиеся после ливня, тянулись по земле, как руки утопленников. Воздух был тяжелым, влажным, и пахло в нем грибами, прелой листвой и чем-то еще — далеким, сладковатым, как увядающие розы.
Туман лежал плотно, и в нем звуки искажались, теряли направление. Шаги Тадмавриэля тонули в белой мгле, и казалось, что он идет не по земле, а по облакам. Он углублялся в лес, не зная зачем, и чувствовал, как напряжение, копившееся три недели, начинает отпускать. Здесь, в этом влажном, молочном мире, не было войны. Не было долга. Не было смерти. Только тишина и покой.
Он шел около часа, когда услышал воду. Не озеро — он узнал бы тот берег. Река, быстрая, полноводная после дождей, шумела где-то впереди. Он вышел к каменному мосту — старому, поросшему мхом, с перилами, которые помнили времена, когда людей здесь еще не было. Камни были скользкими, мокрыми, и вода под ними кипела, взбивая пену, и туман здесь был таким густым, что противоположный берег исчезал в белой стене.
И на мосту, на самом его гребне, стоял он.
Тадмавриэль замер. Рука сама легла на эфес меча. Но он не вынул его. Не мог. Стоял, смотрел, и чувствовал, как сердце — эльфийское, холодное, давно забывшее, что значит биться чаще — пропустило удар.
Лололошка стоял спиной к нему, смотрел вниз, на воду. На нем был длинный черный плащ, намокший от дождя, тяжелый, и каштановые волосы, не прикрытые ничем, слиплись в пряди, стекая влагой на плечи. Он был бос. Туфли, тонкие, кожаные, стояли рядом, на камне, аккуратно, носок к носку. Он не дышал. Тадмавриэль видел это — как плащ не колышется на груди, как пар не вырывается изо рта в холодном воздухе. И от этого зрелища становилось не по себе.
— Skal du stå der hele natten, ridder? Ты собираешься стоять там всю ночь, рыцарь? — спросил Лололошка, не оборачиваясь.
Голос его был тихим, спокойным, и в нем не было ни удивления, ни страха.
Тадмавриэль не ответил. Он стоял, и пальцы его сжимали рукоять меча, но не вынимали клинок.
Лололошка медленно повернулся. Его лицо было бледным, как и в прошлый раз, но в тумане оно казалось не фарфоровым, а восковым, почти прозрачным. Глаза его — ярко-голубые, чистые — смотрели из-под мокрых волос с тем же спокойным любопытством. Он улыбнулся, и улыбка была грустной.
— Jeg liker tåken. Du kan stå midt i den og late som du er alene. Jeg liker regnet også. Det vasker bort lukten av... alt. Я люблю туман. Можно стоять в нем и притворяться, что ты один. И дождь люблю. Он смывает запах... всего.
Он говорил негромко, и голос его смешивался с шумом воды, с каплями, падающими с веток, с тихим шорохом тумана. Он не ждал ответа. Просто говорил, как будто сам с собой.
Тадмавриэль стоял на своем берегу. Мост разделял их, и вода под ним пела о чем-то древнем, давно забытом.
— Hva gjør du her? Что ты здесь делаешь? — спросил он. Голос его был хриплым, сорванным.
Лололошка пожал плечами. Жест был легким, почти танцевальным.
— Jeg går. Alltid. Jeg har ikke noe sted å være. Я гуляю. Всегда. Мне некуда спешить.
Он посмотрел на свои туфли, аккуратно стоящие на камне, и усмехнулся.
— Føttene mine ble kalde. Мои ноги замерзли.
Тадмавриэль сжал зубы. Этот вампир — этот странный, нелепый, прекрасный вампир — стоял босиком на мокром камне, под дождем, в тумане, и говорил о том, что у него замерзли ноги. Как будто он был живым. Как будто он был человеком.
— Du burde ikke være her. Тебе не следует здесь быть.
— Nei. Jeg burde ikke. Нет. Не следует.
Лололошка не двинулся с места. Он стоял на гребне моста, и туман окутывал его, делая фигуру призрачной, нереальной. Казалось, еще мгновение — и он растворится, исчезнет, как сон.
— Men du er her også, ridder. Так и ты здесь, рыцарь.
— Det er ikke det samme. Это не одно и то же.
— Nei. Kanskje ikke. Нет. Может быть, и нет.
Они молчали. Вода шумела, дождь моросил, и туман, живой, дышащий, обнимал их, как старый друг. Тадмавриэль смотрел на фигуру в черном плаще, на босые ступни, на мокрые волосы, и в груди его, там, где была пустота, что-то ныло. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое, чему он не знал названия.
— Du er våt. Ты промок.
Лололошка посмотрел на свои руки, на плащ, с которого стекала вода, и снова улыбнулся.
— Ja. Det er jeg alltid. Да. Я всегда мокрый.
Он сказал это просто, без горечи, и в этой простоте было что-то, от чего Тадмавриэль отвел взгляд. Он смотрел на воду, на пену, на камни, и думал о том, почему он здесь. Зачем пришел. Зачем стоит и смотрит на вампира, который не пытается напасть, не пытается бежать, просто стоит и смотрит на дождь.
— Du kunne ha drept meg for tre uker siden. Ты мог убить меня три недели назад.
Слова вырвались сами. Тадмавриэль не хотел их говорить. Но сказал.
Лололошка склонил голову набок, и прядь мокрых волос упала на лоб, делая его лицо почти детским.
— Ja. Det kunne jeg. Да. Мог.
— Hvorfor gjorde du det ikke? Почему не сделал?
— Jeg vet ikke. Kanskje fordi du så på meg som om jeg var... noe annet. Noe som ikke bare skulle dø. Я не знаю. Может быть, потому что ты смотрел на меня так, будто я был... чем-то другим. Чем-то, что не просто должно умереть.
Тадмавриэль молчал. В тумане, в шуме воды, в этой странной, неправильной тишине слова звучали иначе. Они не жгли, не ранили. Они просто были.
— Jeg kommer tilbake. Я вернусь.
Лололошка не спросил — утвердил. И в голосе его не было вызова. Только знание.
Тадмавриэль хотел сказать «убью», но слова застряли в горле. Он смотрел на босые ступни, на мокрые камни, на плащ, тяжелый от воды, и вдруг подумал: сколько он так стоит? Часами? Днями? Просто смотрит на воду, на туман, на дождь? И сколько еще будет стоять?
— Du blir syk. Ты заболеешь.
Он сказал это и сам удивился. Сказал, как человеку. Как живому.
Лололошка посмотрел на него, и в голубых глазах его мелькнуло что-то — удивление? Благодарность?
— Jeg blir ikke syk. Jeg... er ikke sånn. Я не болею. Я... не такой.
Он запнулся на слове, и Тадмавриэль понял, что он хотел сказать. Не живой. Не человек. Не такой.
Они снова замолчали. Дождь кончился совсем, и только капли срывались с листьев, падая в лужи, и туман, казалось, стал еще гуще. Тадмавриэль стоял на своем берегу, Лололошка — на своем, и вода между ними пела старую песню о времени, которого не вернуть.
— Du burde gå hjem, ridder. Тебе пора домой, рыцарь.
Лололошка сказал это тихо, и в голосе его не было насмешки. Только тихая, усталая забота.
— Du burde gjøre det samme. И тебе пора.
Лололошка улыбнулся, но улыбка была другой — не грустной, не насмешливой, а просто спокойной.
— Jeg er allerede hjemme. Я уже дома.
Он указал рукой на туман, на лес, на воду, и в жесте этом было столько тоски, что Тадмавриэль не нашелся, что ответить.
Он развернулся и пошел прочь. Не оглядываясь. Не оборачиваясь. Слышал только, как вода шумит за спиной, и капли падают с веток, и туман смыкается за ним, стирая тропу.
Он не знал, что Лололошка остался на мосту. Что он долго смотрел вслед, стоя босиком на мокром камне, и плащ его тяжелел от воды, и волосы слипались, и туман обнимал его, как живой. Что он поднял свои туфли, но не надел, а пошел так, босой, по каменным тропинкам, через лес, к замку, о котором никто не знал. Что он шел и думал о том, как этот рыцарь сказал «ты заболеешь». Как человеку. Как живому.
И как это было странно — слышать такие слова от того, кто должен был убить.
Туман стоял над лесом до самого утра. А когда рассеялся, на камнях старого моста остались только следы босых ног, и вода смыла их, и лес хранил свои тайны, как хранил всегда.
Лололошка остался на мосту. Он стоял неподвижно, и туман обнимал его, как старый, верный друг, которому не нужны слова. Этот туман был особенным — не тем молочным, безликим, что сползает с гор по утрам, а густым, почти осязаемым, в котором каждый звук тонул, каждый силуэт становился призраком, а время замирало, как вода в замерзшем озере.
Он любил туман. Любил за то, что он прячет. За то, что в нем можно быть никем, ничем, просто тенью среди теней. За то, что он стирает границы между землей и небом, между камнем и водой, между живым и мертвым. И сейчас, стоя на мокрых камнях старого моста, слушая, как вода внизу поет свою бесконечную песню, он чувствовал себя почти счастливым.
Почти.
Потому что в груди, там, где у живых бьется сердце, у него была только тишина. И в этой тишине эхом звучали шаги, удаляющиеся по лесной тропе. Шаги того, кто ушел, не оглянувшись. Шаги рыцаря с фиолетовыми глазами.
— Ridder, — прошептал он в туман, и слово это растаяло, не найдя слушателя. — Min ridder.
Он стоял еще долго. Туман не рассеивался, а становился все плотнее, и вода внизу шумела все тише, будто и она засыпала. Где-то в лесу крикнула ночная птица, и крик ее прозвучал глухо, как из-под воды. Лололошка вздохнул — привычка, оставшаяся от тех времен, когда он еще нуждался в воздухе, — и наклонился, чтобы поднять туфли.
Они были мокрыми, холодными, и кожа на них потемнела от воды. Он надел их медленно, почти нехотя, и пальцы его, длинные и бледные, дрожали от холода — или от чего-то другого. Затем он накинул капюшон плаща, и черный бархат упал на лицо, скрывая его, оставляя видимыми только губы — бледные, чуть изогнутые в той особенной, грустной улыбке, которая никогда не покидала его.
— Hjem, — сказал он тихо, и слово это прозвучало как приговор. Домой.
Он пошел по тропе. Камни под ногами были мокрыми, скользкими, но он ступал уверенно, как тот, кто знает каждый выступ, каждую трещину, каждую лужу. Тропинка вилась между валунами, поросшими седым мхом, и туман стелился по земле, скрывая корни и неровности. Лес вокруг молчал — ни птиц, ни зверей, только капли, срывающиеся с веток, и шорох его собственного плаща, который казался слишком громким в этой ватной тишине.
Через полчаса лес начал редеть. Деревья расступались, уступая место скалам — голым, черным, блестящим от влаги. Тропинка стала шире, и камни под ногами сменились плитами — старыми, обтесанными руками мастеров, чьи имена давно стерло время. На них не рос мох, не задерживалась вода — они были гладкими, как стекло, и Лололошка шел по ним, и шаги его не издавали ни звука.
Он вышел на карниз.
Пропасть открылась перед ним внезапно — не сразу, а как занавес, который медленно раздвигают невидимые руки. Туман клубился внизу, и нельзя было понять, где кончается скала и начинается пустота. Иногда, когда ветер, редкий гость в этих местах, шевелил белую пелену, внизу открывались очертания деревьев — крошечных, игрушечных, потерянных в молочном море. Но в следующее мгновение туман смыкался снова, и пропасть становилась бездной, края которой терялись в бесконечности.
Лололошка остановился. Он смотрел вниз, и в его глазах, ярко-голубых, как лед, отражалась белая пустота. Он не боялся высоты. Он не боялся ничего, кроме одного — пустоты внутри себя. Но здесь, над пропастью, глядя в туман, он чувствовал, как эта пустота заполняется. Чем-то. Чем-то, что пахло дождем и мокрым камнем, и тишиной, и тем, кто ушел, не оглянувшись.
— Du er gal, Loloshka, — прошептал он, и в голосе его не было осуждения. — Helt gal. Ты сошел с ума, Лололошка. Совсем сошел с ума.
Он улыбнулся, и улыбка была теплой — насколько вообще может быть теплой улыбка у того, чья кровь давно остыла.
Он пошел дальше. Скалы поднимались все выше, и туман становился все гуще. Казалось, он сгущается, как сливки, и вот-вот превратится в нечто осязаемое, во что можно войти, как в воду. Лололошка шел, и его плащ, тяжелый от влаги, волочился по камню, оставляя за собой темный, быстро исчезающий след.
И вдруг, впереди, из тумана начали проступать очертания.
Замок. Его замок.
Он был черным — чернее ночи, чернее самой тьмы, и туман, обнимавший его, делал эти очертания мягкими, почти призрачными. Шпили уходили вверх, и невозможно было разглядеть, где кончается камень и начинается небо. Стены были влажными, блестящими, и на них, в свете луны, пробивавшейся сквозь туман, вспыхивали красноватые отблески — то самое древнее проклятие, та самая кровь, которая въелась в камень столетия назад и не выветривалась никогда.
Окна замка были темны. Ни одного огонька, ни одного проблеска жизни. Только черные провалы, в которых, казалось, обитала сама вечность. Но Лололошка знал, что внутри горит свет — свечи, которые не гаснут, камин, который не остывает, и его покои, где все ждет его возвращения.
Он подошел к воротам. Они были огромными, коваными, с узорами, которые в тумане казались живыми — драконы, сплетенные в вечной схватке, и цветы, распускающиеся на их чешуе. Он коснулся створки рукой, и металл был холодным, влажным, но под пальцами его он дрогнул, как живой, и медленно, беззвучно открылся.
Лололошка обернулся. В последний раз посмотрел на туман, на пропасть, на мир, который остался снаружи. Где-то там, внизу, в лесу, шел к городу рыцарь с фиолетовыми глазами. Рыцарь, который сказал «ты заболеешь». Как живому. Как человеку. Как тому, кого можно потерять.
— Du er vakker, min ridder, — прошептал Лололошка в туман. — Selv om du ikke vet det. Selv om du aldri vil tro meg. Ты прекрасен, мой рыцарь. Даже если не знаешь этого. Даже если никогда не поверишь мне.
Туман не ответил. Туман только обнял его в последний раз, мокрый, холодный, пахнущий дождем и вечностью.
Лололошка шагнул внутрь. Ворота закрылись за ним с тихим, почти неслышным стуком, и тьма приняла его, как своего.
---
Внутри замка было тепло. Не так, как в домах живых — печного жара не чувствовалось, — а той особенной, глубокой теплотой, которая бывает только в старых камнях, помнящих сотни зим. В коридорах горели факелы, и пламя их было багровым, как запекшаяся кровь, и тени плясали на стенах, оживляя гобелены.
Дворецкий, старый, высохший, как прошлогодний лист, ждал у входа. Он поклонился, не проронив ни слова, и принял плащ — мокрый, тяжелый, пахнущий туманом и лесом. Лололошка прошел мимо него, и шаги его зазвучали по мрамору — тихо, ритмично, как удары метронома.
Он не пошел в свои покои. Сначала он поднялся наверх, на самую высокую башню, где было окно, выходящее на лес. Он любил это окно. Из него, когда туман рассеивался, была видна тропа, по которой он ходил, и озеро, и даже мост. Но сейчас туман не рассеивался. Он лежал внизу белым морем, и замок был островом, потерянным в этом море.
Лололошка стоял у окна, и в стекле отражалось его лицо — бледное, прекрасное, с глазами, которые видели слишком много. Он смотрел на свое отражение, и думал о том, что сказал бы этот рыцарь, если бы увидел его сейчас. Здесь, в замке, среди золота и бархата, под багровыми факелами.
— Han ville drept meg, — прошептал он. — Han skulle ha gjort det. Он бы убил меня. Он должен был это сделать.
Но почему-то мысль об этом не пугала. Почему-то в ней было даже что-то... утешительное. Потому что если этот рыцарь когда-нибудь убьет его, то хотя бы посмотрит на него в последний раз. Хотя бы увидит его. По-настоящему.
— Du er en drøm, Tadmavriel, — сказал он в пустоту, и голос его был тихим, как вздох. — En drøm jeg ikke vil våkne fra. Ты сон, Тадмавриэль. Сон, от которого я не хочу просыпаться.
Он отошел от окна, прошел через галерею с витражами, где цветное стекло даже в темноте хранило отблески дневного света, и спустился в свои покои. Там его ждал гроб — красное дерево, черный бархат, золотая вышивка. И тишина. Всегда тишина.
Он разделся за ширмой, надел ночную рубаху — ту самую, с кружевом, паутинно-легкую, и лег в гроб, скрестив руки на груди. Закрыл глаза, и перед ними снова встал образ — белые волосы, фиолетовые глаза, голос, сказавший «ты заболеешь».
— Min ridder, — прошептал он в темноту. — Min vakre, ensomme ridder.
И тишина сомкнулась над ним, как воды озера, в котором отражаются звезды. А туман за окнами все стоял, и замок спал, и только ветер гулял по коридорам, шевеля тяжелые шторы и напевая песню о том, что даже у тьмы есть своя красота. И о том, что даже мертвые могут мечтать.
Тадмавриэль не мог больше сидеть в пустом доме. Стены давили, тишина звенела в ушах, и в груди, там, где когда-то была любовь, теперь жила какая-то непонятная, рвущаяся наружу боль. Он оделся — не в мундир, а в простой темный камзол, без знаков отличия, без оружия, кроме короткого ножа на поясе. Белые волосы убрал под шляпу, и в полумраке комнаты его лицо, бледное и осунувшееся, казалось лицом чужого человека.
Таверна «Синий кит» стояла в нижнем городе, у самой набережной. Сюда редко заглядывали гвардейцы, и здесь можно было остаться никем. Просто человеком, который хочет напиться и забыться.
Он толкнул дверь, и его встретил привычный гул — смех, крики, звон кружек, запах жареного мяса и дешевого табака. Народу было много — летняя ночь тянула людей из домов, и таверна гудела, как улей. Тадмавриэль прошел к дальнему столу, в угол, где тени сгущались, и сел спиной к стене. Заказал пиво — темное, густое, с горьковатым привкусом, и когда кружку поставили перед ним, долго смотрел на пену, оседающую на стенках.
Он пил медленно, без удовольствия. В голове крутились обрывки мыслей — о службе, о городе, о том, что он должен делать завтра, послезавтра, всю оставшуюся жизнь. И между ними, как трещина в стене, — образ на мосту. Босые ступни на мокром камне. Капюшон, скрывающий лицо. И голос, сказавший: «Я уже дома».
Он допил пиво, заказал еще. И вдруг — хлопок двери, такой сильный, что стекла в окнах задребезжали.
— Hjelp! Noen må hjelpe! Помогите! Кто-нибудь, помогите!
В таверну ввалился мужчина. Он был молод, лет двадцати пяти, но выглядел на сорок — лицо серое, глаза безумные, одежда изодрана в клочья. На плече зияла глубокая рана, кровь заливала рубаху, капала на пол, и он, шатаясь, вцепился в ближайший стол, опрокинув чью-то кружку.
— Vampyrer! Vi fant... vi fant... — голос его сорвался, и он начал оседать на пол.
Таверна взорвалась криками. Кто-то вскочил, кто-то, наоборот, вжался в стул, женщины завизжали, мужики загалдели. Тадмавриэль был уже на ногах, прежде чем понял, что двинулся. Он отодвинул стол, шагнул к раненому, и руки его, привыкшие к мечу, сомкнулись на плечах мужчины, удерживая его от падения.
— Jeg er lege, — сказал он громко, и голос его, холодный и твердый, перекрыл шум. — Hold dere unna. Я врач. Не подходите.
Он не был лекарем, но Гвардия учила его всему, что нужно, чтобы не дать человеку умереть на месте. Он усадил раненого на лавку, прижал ладонь к ране — кровь сочилась сквозь пальцы, теплая, липкая, но не алая, как у живого, а темная, почти черная. Вампирская. Когти.
— Han må til en virkelig lege, — сказал он хозяину таверны. — Jeg følger ham. Ему нужно к настоящему лекарю. Я провожу его.
Он поднял мужчину, почти не чувствуя веса, и вывел на улицу.
---
Ночь была прохладной, туман рассеялся, и луна светила ярко, обнажая мокрые камни мостовой. Раненый дышал тяжело, хрипло, и каждый вздох его был мукой.
— Legehuset ligger ved kirken. Vi er der om ti minutter, — сказал Тадмавриэль, поддерживая его. Лекарский дом у церкви. Будем через десять минут.
— Nei... nei, jeg dør ikke, — мужчина замотал головой, и глаза его, воспаленные, с красными прожилками, смотрели куда-то в пустоту. — Jeg dør ikke. Men han... han... Нет... нет, я не умру. Но он... он...
— Hvem? Кто?
— Lars. Min bror. Vi dro... vi dro for å finne... Lars. Мой брат. Мы пошли... мы пошли искать...
Он закашлялся, и кровь брызнула изо рта. Тадмавриэль остановился, прижал его к стене, дал отдышаться.
— Fortell meg hva som skjedde. Fra begynnelsen. Расскажи мне, что случилось. С самого начала.
Мужчина смотрел на него безумными глазами, и в них, сквозь боль и страх, пробивалось что-то еще — желание рассказать, выплеснуть, чтобы не нести это одному.
— Vi er tømmerhoggere, min bror og jeg. Vi jobber langt i nord, ved foten av Svartfjell. Vi kjenner hver stein, hvert tre. Men det er et sted... et sted vi aldri har gått. Vi har hørt om det fra våre fedre, og deres fedre før dem. De sa: «Gå aldri dit. De som går dit, kommer ikke tilbake». Мы лесорубы, я и мой брат. Работаем далеко на севере, у подножия Черных гор. Знаем каждый камень, каждое дерево. Но есть место... место, куда мы никогда не ходили. Слышали о нем от отцов, и отцов отцов. Говорили: «Никогда не ходи туда. Кто уходит туда, не возвращается».
Тадмавриэль молчал, и рука его, поддерживающая раненого, стала жестче. Черные горы. Он знал эти места. Они были на картах Гвардии, но помечены как «неисследованные» — слишком далеко, слишком дико, и донесений оттуда никогда не приходило.
— Men for to uker siden... vi mistet flere tømmerstokker i elven. De drev nordover. Vi måtte hente dem. Det var godt treverk, vi kunne ikke la det gå tapt. Но две недели назад... мы потеряли несколько бревен в реке. Их унесло на север. Мы должны были достать их. Хорошая древесина, мы не могли ее потерять.
Он закашлялся снова, но отстранил руку Тадмавриэля, когда тот попытался усадить его.
— Vi gikk langs elven. Første dag, annen dag. Så kom vi til et sted hvor elven forsvinner inn i en kløft. Det var som om fjellene åpnet seg. Vi hadde aldri sett det før. Vi gikk inn. Мы шли вдоль реки. Первый день, второй день. Потом пришли к месту, где река исчезает в ущелье. Словно горы раскрылись. Мы никогда не видели этого раньше. Мы вошли внутрь.
Голос его стал тише, и в нем появилась та особая, ледяная нотка, которая бывает у людей, видевших нечто, что не должно существовать.
— Der var det... en dal. Skjult mellom fjellene. Og i dalen... et slott. Så høyt at det rørte ved skyene. Veggene var svarte, men de glødet rødt i måneskinnet, som om steinen var mettet av blod. Vi hadde aldri sett noe slikt. Vi visste at vi måtte snu. Men vi så... vi så lys i vinduene. Vi trodde det var folk. Vi trodde vi kunne be om ly for natten. Там была... долина. Спрятанная между горами. А в долине... замок. Такой высокий, что касался облаков. Стены были черными, но светились красным в лунном свете, словно камень пропитался кровью. Мы никогда не видели ничего подобного. Знали, что нужно повернуть назад. Но увидели... огни в окнах. Подумали, там люди. Подумали, можно попроситься на ночлег.
Тадмавриэль сжал зубы. Он уже знал, что будет дальше.
— Porten var åpen. Gården var tom. Vi ropte, men ingen svarte. Så gikk vi inn. Ворота были открыты. Двор был пуст. Мы кричали, но никто не отвечал. Потом вошли внутрь.
Он замолчал. Глаза его стали стеклянными, и Тадмавриэль понял, что сейчас, в эту минуту, он снова там, в том месте, откуда бежал.
— Inne var det... som et palass. Vegger av svart marmor, gulv av gull. Bilder overalt. Folk på jakt, folk som... som døde. Vi gikk og gikk, og korridorene ble bare lengre. Så hørte vi lyden av fottrinn. Mange fottrinn. Внутри было... как дворец. Стены из черного мрамора, полы из золота. Картины повсюду. Люди на охоте, люди... которые умирали. Мы шли и шли, а коридоры становились все длиннее. Потом услышали шаги. Много шагов.
Он вздрогнул, и рука его, сухая, горячая, вцепилась в рукав Тадмавриэля.
— De kom ut av veggene. Jeg vet ikke hvorfra. De var bleke, med øyne som rødt glass. De lo. De lo mens de tok Lars. Jeg prøvde å kjempe, men det var for mange. De kastet meg i en mørk celle. Jeg hørte Lars skrike. Han skrek lenge. Они вышли из стен. Не знаю, откуда. Бледные, с глазами как красное стекло. Они смеялись. Смеялись, когда хватали Ларса. Я пытался драться, но их было слишком много. Меня бросили в темную камеру. Я слышал, как кричит Ларс. Он кричал долго.
Тадмавриэль стоял, не двигаясь. Внутри него что-то сжималось, превращаясь в лед.
— Så ble det stille. Jeg vet ikke hvor lenge jeg satt der. Kanskje en dag, kanskje to. Så kom de og hentet meg. De dro meg gjennom korridorene, inn i en stor sal. Der var det... en. Han satt på en stol, høyere enn de andre. Han var vakker. Vakrere enn noe jeg har sett. Håret var brunt, som kastanjer om høsten. Øynene var blå, som is. Han så på meg, og jeg trodde jeg skulle dø av frykt. Потом стало тихо. Не знаю, сколько я просидел там. Может, день, может, два. Потом пришли и забрали меня. Потащили по коридорам, в большой зал. Там был... один. Сидел на кресле, выше других. Был красив. Красивее всего, что я видел. Волосы русые, как каштаны осенью. Глаза голубые, как лед. Он посмотрел на меня, и я думал, умру от страха.
Тадмавриэль почувствовал, как пальцы его сами собой сжимаются в кулак.
— Han sa ikke noe. Han bare så på meg. Så vinket han med hånden, som om han kjedet seg. Og de andre... de slapp meg. De lot meg løpe. Jeg løp gjennom korridorene, gjennom gården, over broen. Ingen jaget meg. De bare... lot meg gå. Он ничего не сказал. Просто смотрел на меня. Потом махнул рукой, как будто ему наскучило. А другие... отпустили меня. Дали бежать. Я бежал по коридорам, по двору, через мост. Никто не гнался. Просто... отпустили.
Мужчина заплакал. Тихо, беззвучно, и слезы текли по его серому лицу, смешиваясь с кровью.
— Lars er død. Jeg vet det. Han lot meg gå for at jeg skulle fortelle andre. For at jeg skulle spre frykten. For at ingen noen gang skulle våge å nærme seg det stedet igjen. Ларс мертв. Я знаю. Меня отпустили, чтобы я рассказал другим. Чтобы я сеял страх. Чтобы никто никогда не осмелился приблизиться к этому месту снова.
Он замолчал. Тадмавриэль стоял, и в груди его бушевала буря. Гнев. Ненависть. И еще что-то, чему он не хотел давать имя.
— Vi går videre, — сказал он, и голос его был сухим, как треск льда. — Legehuset er like ved. Идем дальше. Лекарский дом рядом.
Он поднял раненого, повел по пустой улице. Луна светила в спину, и тени их, длинные и черные, тянулись по камням.
— Hva heter stedet? — спросил он, когда впереди показалась колокольня церкви. Как называется то место?
— Jeg vet ikke. Ingen vet. Men vi kalte det alltid... Blodslottet. Я не знаю. Никто не знает. Но мы всегда называли его... Кровавым замком.
Тадмавриэль кивнул. Он знал теперь достаточно. И слишком много.
---
Лекарь, старый и шустрый, принял раненого, не задавая лишних вопросов. Тадмавриэль вышел на улицу и долго стоял, глядя на луну. В голове его все еще звучал голос лесоруба: «Он был красив. Волосы русые, глаза голубые. Он махнул рукой, как будто ему наскучило».
Лололошка.
Он знал это. Знал, как только услышал описание. И теперь этот образ — босые ступни на мокром камне, капюшон, скрывающий лицо, голос, сказавший «я уже дома» — обретал новую, страшную глубину. Дом. Да, дом — Кровавый замок, где стены светятся красным, где коридоры уходят в бесконечность, где вампиры выходят из стен и смеются, а их господин сидит на высоком кресле и смотрит голубыми глазами, как лед.
— Du lot ham gå, — прошептал Тадмавриэль в темноту. — Du lot ham gå for å spre frykt. Ты отпустил его. Ты отпустил его, чтобы сеять страх.
Он подумал о Ларсе, который кричал долго. О том, что Лололошка не пачкает рук. Конечно нет. Зачем, когда есть другие?
Он хотел ненавидеть. Хотел, чтобы ненависть заполнила ту пустоту, что жила в груди. Но вместо ненависти пришло что-то другое — холодное, тяжелое, как камень. Он думал о том, как стоял на мосту, смотрел на босые ступни и говорил «ты заболеешь». Как живому. Как человеку. Как тому, кто может чувствовать боль и холод.
— Jeg dreper deg, — сказал он вслух, и голос его прозвучал твердо. — Jeg skal finne det slottet, og jeg skal drepe deg. Я убью тебя. Я найду этот замок, и я убью тебя.
Но почему-то эти слова не принесли облегчения. Почему-то в ушах все еще звучало: «Он махнул рукой, как будто ему наскучило». И Тадмавриэль понял, что в этом жесте, в этой скуке, было что-то более страшное, чем любая жестокость. Потому что это была скука того, кто живет вечно. Того, для кого чужие жизни — всего лишь мимолетные тени, которые можно отпустить или задержать, не меняя ничего в себе.
Он пошел домой. Ноги несли его по пустым улицам, и луна светила, и ветер шевелил пыль на мостовой. Он думал о том, что завтра нужно будет поднять карты, найти Черные горы, найти ущелье, где река исчезает в скалах. Найти замок. И идти туда. Один. Потому что этот замок — его. Его война. Его тайна, о которой никто не должен знать. Никто, кроме него.
И в глубине души, там, где он не хотел смотреть, жила мысль: он увидит его снова. Увидит эти голубые глаза, которые смотрели на него без страха. И на этот раз он не опустит меч.
Ночь не принесла ему покоя. Тадмавриэль лежал в темноте, глядя в потолок, и мысли его метались, как затравленные звери. Совесть — если это была она — грызла изнутри. Но скорее это был жуткий, непозволительный интерес. Тот самый, который заставляет тянуться к огню, зная, что обожжешься. Он думал о замке. О чёрных стенах, светящихся красным. О голубых глазах, которые смотрели на лесоруба с таким равнодушием. И о том, как эти же глаза смотрели на него, когда он сказал «ты заболеешь».
Под утро он встал. Решение пришло не как удар, а как медленное, тягучее осознание: он должен увидеть это место. Своими глазами. Не для того, чтобы убить — нет, не сейчас. Для того, чтобы понять.
Он оделся в форму Гвардии — черно-серый мундир, серебряные шевроны, меч на боку. Оставил шляпу, не стал прятать волосы. Пусть видят. Пусть знают, кто идёт.
Коня он вывел из конюшни, когда город ещё спал. Луна висела низко, и туман, лёгкий, как дымка, стелился по мостовой. Никто не окликнул его, никто не спросил, куда он направляется. Он выехал за восточные ворота и взял курс на север — туда, где за лесами и горами, по рассказам лесоруба, находилось ущелье, поглотившее реку.
Дорога заняла несколько часов. Лес сменился скалами, скалы — узкой тропой, петляющей над пропастями. Воздух стал холоднее, и в нём появился тот особенный, металлический привкус, который бывает только высоко в горах, где ветер целуется с вечностью. Тадмавриэль ехал, и сердце его билось ровно, но слишком громко в этой каменной тишине.
Он нашёл ущелье по звуку воды. Рева не было — река впадала в расселину почти беззвучно, словно её глотала сама земля. Дальше тропа шла вдоль отвесных стен, и Тадмавриэль поверил коня, пошёл пешком. Камни были острыми, ненадёжными, и он ступал осторожно, держась рукой за холодный, влажный гранит.
А потом ущелье кончилось. И он увидел замок.
Он замер. Даже дыхание перехватило. Замок стоял в чаше между скалами, окружённый туманом, и луна светила прямо на него, делая чёрные стены почти фиолетовыми. Красноватое свечение, о котором говорил лесоруб, пульсировало в камне, как живое. Шпили уходили в небо, и на них, словно звёзды, горели редкие огни. Внизу, у подножия, клубился туман, и мост — тот самый, о котором он слышал — перекинутый через пропасть, казался нитью, соединяющей мир живых с этим, иным, царством.
Тадмавриэль пересёк мост медленно, бесшумно. Ворота были приоткрыты — широкая щель, достаточная для того, чтобы проскользнуть. Он вошёл во двор. Ни души. Ни стражи, ни теней. Только чёрные розы у фонтана, и в их лепестках блестят капли росы.
Он двинулся к боковой башне, где заметил полукруглое окно на уровне земли. Стекло было старым, с пузырьками, и он легко выдавил его рукой в перчатке, просунул руку, откинул засов. Окно вело в пустую кладовую — сухую, пахнущую травами и деревом. Он перелез через подоконник, и в тот же миг услышал шаги. Мягкие, крадущиеся. Он замер, прижался к стене.
Из-за поворота показался вампир — молодой, недавно обращённый, с алыми глазами и рваной раной на горле, которая не заживала. Тадмавриэль убил его одним движением, зажав рот, чтобы не вскрикнул, и серебряный кинжал вошёл в сердце без звука. Тело рассыпалось в прах, и охотник шагнул дальше.
Он пробирался по коридорам, как тень. Запоминал повороты, считал двери. Дворец был огромен, и в нём царила та особенная, древняя тишина, которая бывает только в местах, где время остановилось. Гобелены на стенах, витражи, мраморные полы, золотые подсвечники — всё это было прекрасно и жутко. Он почти забыл, что он здесь чужой. И что каждый его шаг может оказаться последним.
Он вышел в галерею с витражами, и здесь его настиг свет — лунный, проходящий через цветное стекло, ложился на пол коврами из рубинов и сапфиров. Тадмавриэль замер, поражённый красотой. И в этот миг из тени, из ниши между колоннами, шагнула фигура.
Лололошка.
Он был в длинном сюртуке цвета воронова крыла, без плаща, и волосы его, влажные от ночной сырости, падали на плечи. Он не выглядел удивлённым. Скорее — заворожённым. Глаза его, ярко-голубые, расширились, и в них зажглось что-то, что Тадмавриэль не смог прочитать.
— Du kom. Ты пришёл.
Голос его был тихим, почти неверящим. Он сделал шаг вперёд, и Тадмавриэль, не раздумывая, выхватил меч.
— Hold deg tilbake. Не приближайся.
Лололошка поднял руки — не в защите, а в жесте, означающем «смотри, я безоружен». В углах его губ дрогнула та самая грустная улыбка.
— Dette er mitt hjem, ridder. Du er gjest her. Это мой дом, рыцарь. Ты здесь гость.
Он сделал ещё шаг, и Тадмавриэль рубанул — быстро, как учила его Гвардия. Лезвие рассекло воздух, но Лололошка исчез, растворился в тени, и появился уже сбоку, у колонны.
— Vær så snill. Jeg vil ikke slåss med deg. Пожалуйста. Я не хочу с тобой драться.
Тадмавриэль замахнулся снова, и снова промахнулся. Вампир двигался с той же плавной, ускользающей грацией, что и на мосту. Он не нападал, только уклонялся, и в его глазах, помимо всего прочего, было почти веселье.
— Du får meg aldri slik. Ты меня не достанешь так.
— Så stå stille! Тогда стой смирно!
— Det gjør jeg ikke når du prøver å halshogge meg. Я не буду стоять смирно, когда ты пытаешься меня обезглавить.
Они замерли друг против друга. Тадмавриэль тяжело дышал — больше от напряжения, чем от усталости. Он понимал, что здесь, в этом замке, кишащем вампирами, его попытки убить хозяина — безумие. Они бы сбежались на шум, и тогда ему конец. Лололошка, казалось, читал его мысли.
— Du er omringet, ridder. Selv om du drepte meg, ville du aldri komme deg ut. Ты окружён, рыцарь. Даже если бы ты убил меня, ты никогда бы не выбрался.
Он медленно опустил руки.
— Men jeg vil ikke at du skal dø. Kom. Jeg skal vise deg noe. Но я не хочу, чтобы ты умирал. Идём. Я покажу тебе кое-что.
Тадмавриэль колебался. Меч в его руке был поднят, но он не наносил удара. Он смотрел на Лололошку, и в душе его боролись ненависть, любопытство и что-то ещё, чему он не давал имени.
— Du går foran. Ты идёшь впереди.
— Selvfølgelig. Конечно.
Лололошка повернулся и пошёл по галерее, и Тадмавриэль, не опуская меча, последовал за ним.
---
Они прошли через длинный коридор, где горели факелы, и вышли в сад. Он был небольшим, но удивительно красивым — дикий, почти запущенный, и в нём царила та особенная, лунная гармония, когда всё кажется серебряным и призрачным. Старые яблони, чьи ветви склонялись до земли, кусты жасмина, белые шапки цветов, и вдоль стен — лилии. Белые, крупные, с тяжёлыми головами, они росли повсюду, и их аромат смешивался с холодным дыханием ночи.
В центре сада, под старой яблоней, стояла каменная скамья. Мшистая, тёплая от луны. Лололошка сел на неё и указал на место рядом.
— Sett deg. Jeg skal ikke bite deg. Садись. Я не кусаюсь.
Тадмавриэль не сел. Он стоял, держа меч наготове, и смотрел на вампира снизу вверх. Лололошка вздохнул — старая привычка — и потянулся к ближайшему цветку. Пальцы его, белые, почти светящиеся, осторожно сломали стебель, и он поднёс лилию к лицу, понюхал.
— De lukker seg om dagen. Men om natten... da åpner de seg for månen. Они закрываются днём. А ночью... открываются луне.
Он заправил цветок за ухо — так, что белый венчик оказался среди каштановых волос, как звезда в ночном небе. Сияние лилии в лунном свете было почти нестерпимым, и Тадмавриэль вдруг, без всякой связи, вспомнил. Другое поле. Другой цветок. Другие волосы, золотистые, развевающиеся на ветру. Тейрасса. Он тогда тоже сорвал цветок и вложил ей за ухо.
Взгляд его на миг потерял фокус, и Лололошка, заметив это, склонил голову.
— Er du lei deg? Ты печален?
— Nei. Нет.
— Jeg tror du lyver. Я думаю, ты врёшь.
Лололошка похлопал по камню рядом с собой.
— Kom. Jeg skal ikke spørre om noe. Bare sitt her med meg en stund. Иди. Я не буду ни о чём спрашивать. Просто посиди здесь со мной немного.
Тадмавриэль опустил меч. Не убрал, но опустил. И сел. На самый край скамьи, так, чтобы между ними оставалось расстояние. Колено его почти касалось колена Лололошки.
Некоторое время они молчали. Луна плыла над садом, и её свет переливался на лилиях, на листьях яблони, на бледных лицах двух существ, которым не было места в этом мире. Один из них был охотником, чьё сердце вырезали и бросили в могилу. Второй — чудовищем, которое не хотело быть чудовищем.
— Er månen ikke vakker i kveld? Луна разве не прекрасна сегодня вечером? — тихо спросил Лололошка, не глядя на него.
— Jo. Да.
— Den ser på oss, men den dømmer ikke. Den bare er der. Alltid. Она смотрит на нас, но не судит. Она просто есть. Всегда.
Он чуть подвинулся ближе. Тадмавриэль напрягся, но не отодвинулся.
— Jeg kunne se på den i timevis. Når jeg er alene. Jeg sitter her og ser på månen, og jeg glemmer nesten hva jeg er. Я мог бы смотреть на неё часами. Когда я один. Сижу здесь, смотрю на луну и почти забываю, кто я.
— Og hva er du? И кто ты?
Лололошка наконец повернул голову, и их взгляды встретились. Голубые глаза смотрели на фиолетовые, и в них не было игры.
— Jeg vet ikke lenger. Я больше не знаю.
С этими словами он положил голову Тадмавриэлю на плечо. Движение было медленным, осторожным, как будто он боялся, что его оттолкнут. Тадмавриэль замер. Каждый мускул его тела кричал «убей», но он не пошевелился. Он чувствовал вес этой головы на своём плече, холод, исходящий от тела, и запах — не крови, не смерти, а лилий и чего-то ещё, неуловимого, похожего на мокрые камни после дождя.
— Du er så varm, — прошептал Лололошка, прижимаясь ближе. — Jeg hadde nesten glemt hvordan varme føles. Ты такой тёплый. Я почти забыл, каково это — чувствовать тепло.
Рука Тадмавриэля, та, что держала меч, дрожала. Он мог бы поднять клинок, вонзить его в шею вампира. Мог бы. Но вместо этого он сидел неподвижно, глядя на луну, и думал о том, что сейчас, в эту самую минуту, он изменил себе больше, чем за всю свою жизнь. И что это, возможно, уже не имело значения.
Hvorfor gjør du dette? Зачем ты это делаешь? — спросил он, и голос его был чужим.
Fordi jeg er ensom. Потому что я одинок — ответил Лололошка, не поднимая головы.
И это было всё. Не было ни оправданий, ни обещаний, ни игр. Просто правда, простая и страшная, как сама ночь.
Луна плыла по небу, лилии благоухали, и двое сидели на каменной скамье, и один из них почти забыл, зачем пришёл. А другой — мечтал о том, чтобы этот миг никогда не кончался.
Они сидели в тишине, и тишина эта была тяжелой, как налитая свинцом вода, но ни один не решался ее нарушить. Луна поднялась выше, и ее свет, холодный и чистый, заливал сад, превращая лилии в фарфор, а траву — в серебряную парчу. Где-то вдалеке, за стенами замка, ухал филин, и крик его был единственным звуком, который осмеливался вторгаться в это безмолвие.
Тадмавриэль смотрел на озеро. Оно лежало внизу, за невысокой оградой, черное и гладкое, как полированный обсидиан. И на этой черной глади, словно пятна лунного света, плавали лебеди. Их было трое, может быть, четверо — белые, огромные, с длинными шеями, которые изгибались с грацией, доступной только тем, кто не знает тяжести земли. Они двигались бесшумно, оставляя за собой едва заметные круги, и казались призраками, забредшими в мир живых из какой-то древней, забытой сказки.
Он никогда не замечал лебедей раньше. Или замечал, но не смотрел. Сейчас же он смотрел, и в груди его, там, где раньше была только пустота, что-то зашевелилось. Тейрасса любила лебедей. Она говорила, что в них есть что-то от ангелов — чистота, которую не замарать.
Лололошка все еще лежал головой на его плече. Он не двигался, почти не дышал, и только пальцы его, лежащие на коленях, шевелились, перебирая невидимые нити. Наконец он поднял голову и посмотрел на луну.
— Hvor lenge har du sittet her? Как долго ты здесь сидишь? — спросил Тадмавриэль, и голос его прозвучал хрипло от долгого молчания.
— Lenge nok til å se månen bevege seg. Достаточно долго, чтобы увидеть, как движется луна.
— Jeg mente ikke i kveld. Я не о сегодняшнем вечере.
Лололошка медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах не было удивления, только тихая задумчивость.
— Århundrer. Kanskje mer. Jeg teller ikke lenger. Столетия. Может быть, больше. Я больше не считаю.
Он провел рукой по волосам, откидывая упавшую прядь, и в этом жесте было что-то усталое, почти болезненное.
— Veggene her er tykke. De husker alt. Men jeg... jeg begynner å glemme. Стены здесь толстые. Они помнят всё. Но я... я начинаю забывать.
Он замолчал, глядя на лебедей. Одна из птиц, крупный самец, подплыл к самке, и они коснулись клювами, сплетая шеи в замысловатый узор. Лололошка смотрел на них, и в его взгляде не было ни зависти, ни тоски — только спокойное, почти отстраненное наблюдение.
— Hvorfor er det ingen vakter her? Почему здесь нет стражи? — спросил Тадмавриэль, оглядывая пустой сад. — Jeg gikk rett inn. Du burde ha stoppet meg. Я прошел прямо внутрь. Ты должен был меня остановить.
Лололошка пожал плечами, и этот жест был таким человеческим, таким естественным, что Тадмавриэль на мгновение забыл, кто перед ним.
— Jeg kjente lukten din lenge før du nådde porten. Jeg ba dem holde seg unna. Я почувствовал твой запах задолго до того, как ты добрался до ворот. Я велел им держаться подальше.
— Hvorfor? Зачем?
— Fordi jeg ville se deg. Потому что я хотел тебя увидеть.
Он сказал это просто, без вызова, без надежды на ответ. И Тадмавриэль отвел взгляд. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать с этим признанием, которое не было признанием, а было просто констатацией факта, как погода или время суток.
— Du er rar, — выдохнул он наконец. Ты странный.
— Jeg vet. Я знаю.
Лололошка улыбнулся уголками губ — той своей особенной, грустной улыбкой, которая не трогала глаз. Он поерзал на скамье, устраиваясь удобнее, но не приближаясь.
— Se på dem, — сказал он, кивая в сторону озера. — På svanene. Посмотри на них. На лебедей.
Тадмавриэль перевел взгляд на воду. Птицы все так же плавали, белые и неподвижные, как изваяния. Луна отражалась в их оперении, и казалось, что они светятся изнутри.
— De er vakre. De finner en partner for livet. Hvis en dør, den andre... den andre kan aldri erstatte det tapet. De forblir alene resten av sine dager. Они красивы. Они находят партнера на всю жизнь. Если один умирает, второй... второй никогда не может восполнить эту потерю. Он остается один до конца своих дней.
Голос Лололошки был тихим, почти шепотом, и в нем не было назидания. Он просто говорил, смотрел на лебедей и говорил, как будто думал вслух.
— Jeg så en gang en svane som mistet sin make. Den svømte i ring hele dagen, hele natten. Den sluttet å spise. Den sluttet å sove. Etter en uke var den død. Однажды я видел лебедя, который потерял свою пару. Он плавал по кругу весь день, всю ночь. Перестал есть. Перестал спать. Через неделю он умер.
Тадмавриэль слушал, и каждая фраза врезалась в него, как нож. Он думал о Тейрассе. О том, как она умерла. О том, как он остался. Он не плавал по кругу, не переставал есть, не переставал спать. Он продолжал жить. Но была ли это жизнь?
— Tro du at de føler sorg som vi gjør? Как думаешь, они чувствуют скорбь так же, как мы?
Вопрос повис в воздухе. Лололошка не смотрел на него, он смотрел на лебедей, и в его глазах, впервые, появилось что-то живое — не игра, не маска, а настоящая, неподдельная печаль.
— Jeg tror de føler den sterkere. Fordi de aldri lyver for seg selv. Я думаю, они чувствуют сильнее. Потому что никогда не лгут себе.
Тадмавриэль не ответил. Он смотрел на лебедей, на черную воду, на луну, и чувствовал, как что-то сжимается в его груди. Не боль — так, эхо боли, давно прошедшей, но не забытой. Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, и костяшки побелели.
— Du tenker på henne, — тихо сказал Лололошка. Это был не вопрос. Ты думаешь о ней.
— Hvordan vet du det? Откуда ты знаешь?
— Fordi du ser på svanene som om de var hennes øyne. Потому что ты смотришь на лебедей так, будто это ее глаза.
Тадмавриэль резко повернулся к нему, и его фиолетовые глаза горели гневом — но не на Лололошку, на себя. На свою слабость. На то, что его так легко прочли.
— Ikke snakk om henne. Не говори о ней.
— Jeg skal ikke. Jeg bare ser. Я не буду. Я просто вижу.
Лололошка опустил взгляд. Он смотрел себе на руки, на свои бледные пальцы, переплетенные на коленях, и смущение его было почти осязаемым — не краска на щеках, которой не могло быть, а поза, напряжение в плечах, то, как он невесомо прикусил нижнюю губу.
— Tilgi meg. Я прошу прощения.
Тишина вернулась. Лебеди уплыли к дальнему берегу, и озеро снова стало черным зеркалом, в котором отражались звезды. Тадмавриэль сидел, глядя в эту черноту, и думал о том, что он никогда не рассказывал никому о Тейрассе. Никогда. А этот вампир — этот странный, прекрасный, бесконечно одинокий вампир — увидел все с первого взгляда.
— Hvorfor er du ikke som de andre? Почему ты не такой, как другие? — спросил он, не глядя на Лололошку.
— Hvem? Другие?
— Vampyrene. Jeg har drept hundrevis. De var alle... tomme. Rovdyr. Ikke noe mer. Вампиры. Я убил сотни. Они были все... пустыми. Хищниками. Не больше.
Лололошка долго молчал. Когда он заговорил, голос его был тише, чем обычно, и в нем не было привычной грустной насмешки.
— Kanskje fordi jeg har levd lenger enn dem. Når du har levd lenge nok, blir tomheten... kjedelig. Du begynner å lete etter noe annet. Может быть, потому что я живу дольше них. Когда живешь достаточно долго, пустота становится... скучной. Начинаешь искать что-то другое.
Han så opp, og hans blå øyne møtte Tadmavriels fiolette. Он поднял глаза, и его голубые глаза встретились с фиолетовыми.
— Jeg fant ingenting. På århundrer. Helt til nå. Я не находил ничего. Столетиями. До сих пор.
Он не договорил. Не сказал, что нашел. Не сказал, кого. Но Тадмавриэль понял. И от этого понимания ему стало еще труднее дышать.
Он хотел встать. Хотел уйти. Хотел выхватить меч и покончить с этим безумием раз и навсегда. Но он сидел. Сидел и смотрел на луну, на лебедей, на этого вампира, который говорил о скорби так, как будто знал о ней все.
— Du er en idiot, — сказал он наконец, и в голосе его не было злости. Только усталость. Ты идиот.
— Ja. Det har jeg fått høre før. Да. Мне уже говорили.
Лололошка улыбнулся — на этот раз настоящей, теплой улыбкой, от которой его лицо потеряло свою фарфоровую отстраненность и стало почти живым.
— Men jeg er den eneste idioten som har en ridder i hagen sin. Но я единственный идиот, у которого в саду сидит рыцарь.
Тадмавриэль фыркнул — не засмеялся, но что-то в его груди расслабилось, отпустило. Он не заметил, как его правая рука, та, что не держала меч, поднялась и коснулась лилии, все еще торчавшей за ухом Лололошки. Он не погладил цветок, не сорвал его — просто коснулся лепестка пальцем, и лепесток дрогнул.
Лололошка замер. Его глаза расширились, и на одно краткое, невозможное мгновение в них мелькнуло что-то, похожее на испуг — или на надежду. Он смотрел на пальцы Тадмавриэля, на его руку, на профиль, освещенный луной, и сердце его, которое не билось, сделало бы скачок, если бы могло.
— Du skal ikke røre ved blomstene mine, ridder, — прошептал он, но в голосе его не было запрета. Не трогай мои цветы, рыцарь.
— Hvorfor ikke? Почему нет?
— Fordi de visner når du går. Потому что они завянут, когда ты уйдешь.
Тадмавриэль убрал руку. Он не знал, что ответить. Он не знал, что вообще можно ответить на такие слова.
Луна стояла высоко, лебеди уснули, свернув шеи под крылья, и сад погрузился в ту особенную, глубокую тишину, которая бывает только в предрассветные часы, когда мир замирает в ожидании нового дня. Тадмавриэль сидел на каменной скамье, рядом с вампиром, который говорил о верности и смерти, и чувствовал, как что-то в нем необратимо меняется. Он не знал, хорошо это или плохо. Он знал только, что сейчас, в эту минуту, он не хотел быть нигде, кроме этого сада.
Лололошка снова положил голову ему на плечо. Медленно, осторожно, как будто прося разрешения. И Тадмавриэль не оттолкнул его.
Они сидели так долго. Луна плыла по небу, лилии благоухали, и в черной воде озера отражались две фигуры — белая и черная, охотник и чудовище, которые на одну ночь забыли, кем должны быть.
Небо на востоке начало светлеть. Сначала едва заметно — серой полосой над черными горами, потом розовой, потом золотой. Звезды гасли одна за другой, и туман, поднимавшийся от озера, становился все плотнее, будто сама ночь не хотела уступать место дню.
Лололошка поднял голову с плеча Тадмавриэля. Движение его было медленным, почти сонным, но глаза — ярко-голубые, слишком яркие для этого рассветного полумрака — смотрели с тихой, спокойной грустью.
— Jeg må gå. Мне нужно идти.
Он встал, и его черный сюртук, влажный от росы, блеснул в первых лучах солнца. Поправил ворот, провел рукой по волосам, убирая их с лица. Лилии за его ухом уже увядали — лепестки потемнели по краям, и цветок клонил голову, как усталый путник.
— Takk for selskapet, ridder. Спасибо за компанию, рыцарь.
Голос его был тихим, почти шепотом, но в нем не было насмешки. Только что-то похожее на благодарность, слишком давно никем не востребованная.
Тадмавриэль не ответил. Он сидел, глядя на свои руки, и не поднимал головы. В его фиолетовых глазах отражался умирающий мрак, и нельзя было понять, о чем он думает.
Лололошка сделал шаг назад, другой. Он не оборачивался — уходил спиной, глядя на охотника до последнего момента. У каменной арки, ведущей в замок, он остановился.
— Månen kommer tilbake i kveld. Hvis du vil se den igjen... du vet hvor du finner meg. Луна вернется сегодня вечером. Если захочешь снова увидеть ее... ты знаешь, где меня найти.
Он исчез в темноте коридора. Бесшумно, как тень. Как сон, который тает с первыми лучами солнца.
Тадмавриэль остался один.
Скамья под ним была холодной, и камни, вросшие в землю, хранили ночную сырость. Он смотрел на арку, где скрылся вампир, и чувствовал, как внутри него затихает что-то, что не имело имени. Не боль. Не страх. Просто тяжелая, тягучая пустота, в которой эхом звучали слова: «ты знаешь, где меня найти».
Он встал.
Тело слушалось плохо — не от усталости, от чего-то другого. Он подобрал меч, лежавший на траве, проверил крепление ножен. Оглянулся на озеро — лебеди уже проснулись и плавали ближе к берегу, их белые шеи изгибались в поисках завтрака. На лилии, на каменную скамью, на темные стены замка, который теперь будет сниться ему по ночам.
И пошел.
Тропа назад оказалась длиннее. Или это он плелся медленнее? Камни под ногами были скользкими от росы, и он несколько раз поскальзывался, но удержался. Лес встретил его птичьим гомоном — проснулись зяблики, зарянки, какие-то маленькие птахи, чьих имен он не знал. Воздух был свежим, прозрачным, пахло мокрой корой и грибами. Ущелье, где река уходила под землю, пропустило его молча, только вода, казалось, шептала что-то ему вслед.
Он вышел к равнине, когда солнце уже оторвалось от горизонта. Тени стали короткими, и туман рассеялся, обнажая поля, покрытые иван-чаем. Шмели гудели, тяжелые, мохнатые, и ветер гнал по траве серебряные волны.
У городских ворот его окликнул стражник.
— General! De er tilbake. Vi så Dem ikke dra. Генерал! Вы вернулись. Мы не видели, как вы уезжали.
— Jeg dro tidlig. Jeg ville sjekke de nordlige stiene selv. Я уехал рано. Хотел сам проверить северные тропы.
Стражник кивнул, но в глазах его мелькнуло удивление. Тадмавриэль проехал мимо, не оборачиваясь.
Улицы Викии уже жили. Открывались лавки, торговцы вытаскивали товары, дети бежали к колодцам с ведрами. Женщины перекликались через улицы, обмениваясь новостями. Он ехал сквозь этот утренний гомон, и никто не смотрел на него дольше, чем на мгновение. Просто генерал возвращается с ночного патруля. Обычное дело.
Резиденция Гвардии встретила его прохладой и запахом воска. Эйрик уже был на ногах и ждал в приемной.
— General. Jeg har morgenrapporten. Генерал. У меня утренний доклад.
— Kom. Идем.
Они прошли в кабинет. Тадмавриэль сел в кресло, чувствуя, как в спину упирается жесткая деревянная спинка. Эйрик развернул карту, начал перечислять — обычные сводки, ничего важного, несколько пропавших овец на южных пастбищах, пьяная драка у трактира «Три короны», донесение о странном свете на болотах.
— Skal vi sende en patrulje til myrene? Отправить патруль на болота?
— Ja. Men ikke i kveld. Våre folk trenger hvile. Да. Но не сегодня вечером. Нашим людям нужен отдых.
Эйрик кивнул, свернул карту, вышел.
Тадмавриэль остался один.
Он сидел в кресле, глядя в окно. Солнце поднялось уже высоко, и его лучи ложились на столешницу, на карты, на чернильницу. В комнате было тихо — только муха билась в стекло, и где-то далеко кричали петухи.
Он думал о том, как сидел на каменной скамье, с веками на плече вампира, который говорил о верности и смерти. О том, как коснулся лепестка лилии, и пальцы не дрожали. О том, как сказал «ты идиот», и в этом слове не было ненависти.
Ingen får vite det. Никто не узнает.
Он поднялся, подошел к окну. Внизу, на площади, уже собирался народ. Торговцы сладостями выкатили свои лотки, и маленькая девочка в порванном платье тянула мать за руку к прилавку с медовыми пряниками.
— Mor, se! De har hjertene igjen! Мама, смотри! У них снова есть сердечки!
— Ja, ja. Bare ett, så spiser du ikke middag. Да, да. Только одно, а то обедать не будешь.
Девочка радостно завизжала, сжимая в кулачке пряник в форме сердца.
Тадмавриэль смотрел на эту сцену, и в груди его, там, где была пустота, вдруг что-то кольнуло. Не боль. Не зависть. Просто понимание, что этот мир — солнечный, шумный, живой — существует сам по себе. А он, Тадмавриэль, генерал Гвардии, охотник на вампиров, живая легенда, стоит у окна и думает о том, как под холодной луной, в саду с увядающими лилиями, на каменной скамье, сидел вампир, положив голову ему на плечо. И это было реальнее, чем все, что он видел сейчас.
Он отошел от окна, сел за стол, развернул карту. Работа. Донесения. Приказы. Он будет делать то, что должен. Но где-то в глубине, в самом темном углу его сознания, теплилась мысль, о которой он не расскажет никому: луна вернется сегодня вечером. И он знает, где ее найти.
Он не пойдет.
Он взял перо, обмакнул в чернила и написал первое слово рапорта. Рука его не дрожала.
Он проработал до вечера. Бумаги, карты, донесения — всё смешалось в одно серое пятно, и глаза уже не различали строчек, только буквы, складывающиеся в бессмысленные узоры. Тадмавриэль отложил перо, потёр переносицу. В кабинете было душно, даже несмотря на открытое окно, и воздух казался тягучим, как патока.
Он встал, прошёлся по комнате. Сапоги скрипели по доскам, и этот звук раздражал. Всё раздражало. Собственное тело, которое требовало покоя, но не получало его. Собственная голова, в которой не утихал какой-то внутренний, бессмысленный шум.
За окном смеркалось. Город готовился ко сну — закрывались ставни, зажигались масляные лампы, и где-то вдалеке женский голос звал домой заигравшегося мальчишку. Обычный вечер. Тысячи таких вечеров в его жизни. И тысячи впереди, если он не сдохнет раньше.
Он надел плащ, вышел. Не в мундире — в простой тёмной одежде, без знаков отличия. Сунул за пояс только короткий нож, на всякий случай. Меч оставил в кабинете.
Улицы были пустынны. Только редкие прохожие спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Он шёл, не выбирая дороги, и ноги сами принесли его в нижний город, к набережной. Здесь, среди складов и ночлежек, воздух пах иначе — рыбой, дёгтем, дешёвым табаком. И здесь были таверны, куда не заглядывала Гвардия. Места, где можно было остаться никем.
Он выбрал самую неприметную — с покосившейся вывеской и мутными стёклами. Толкнул дверь.
Внутри было шумно и дымно. Лампы коптили, и свет их был тусклым, жёлтым, едва рассеивающим густую тьму по углам. За длинными столами сидели грузчики, матросы, какие-то подозрительные личности с цепкими глазами. На него никто не обратил внимания — ещё один усталый мужик, пришедший выпить.
Тадмавриэль сел в дальнем углу, за стол, который почти не освещался. К нему тут же подошла подавальщица — женщина лет сорока, с обветренным лицом и тяжёлыми руками.
— Kva skal det vera? Чего изволите?
— Øl. To. Пива. Два.
Она принесла две большие кружки, поставила перед ним, глянула мельком, но без интереса. Он сунул ей монету и отодвинул одну кружку в сторону — для порядка, чтобы не наливали сразу следующую.
Пиво было тёплым, горьковатым, с привкусом дыма. Он пил медленно, большими глотками, и чувствовал, как напряжение, копившееся внутри, начинает понемногу отпускать. Не расслабление — скорее тупая, тягучая апатия, когда плевать на всё.
Вокруг говорили. Голоса сливались в одно сплошное гудение, и он не вслушивался. Кто-то ругался с хозяином из-за цены, кто-то рассказывал байку о призраках на старом кладбище, женщина в углу тихо плакала, уткнувшись в столешницу. Жизнь. Простая, грубая, грязная жизнь, которую он защищал каждый день. Но сейчас он не чувствовал себя её частью. Он был наблюдателем, чужим, залётным гостем, случайно заглянувшим не в ту дверь.
К нему подсел мужчина. Поздно, шатаясь, с мутными глазами и запахом перегара. Он что-то сказал — не разобрать, но Тадмавриэль покачал головой, и тот побрёл дальше, к другим столам.
Он допил первую кружку, взялся за вторую. В голове слегка шумело — не от опьянения, просто от усталости, которая наконец давала о себе знать. Он вдруг подумал, что не помнит, когда в последний раз спал больше трёх часов. Не помнит, когда в последний раз ел просто так, не потому что надо, а потому что хочется. Не помнит, когда в последний раз делал что-то не по долгу службы.
Эта мысль была неприятной. Он отогнал её, сделал ещё глоток.
В таверне становилось всё шумнее. Кто-то затянул песню, другие подхватили, и воздух наполнился хриплыми, нетрезвыми голосами. Женщина в углу уже не плакала — она спала, уронив голову на сложенные руки. Хозяин перетирал кружки, поглядывая на посетителей с привычной, усталой подозрительностью.
Тадмавриэль сидел, смотрел на свет лампы, дрожащий в луже пролитого пива, и думал о том, что вся его жизнь — это бег. Бег от чего-то или к чему-то — он уже не помнил. Когда-то, давно, у бега была цель. Потом цель исчезла, а бег остался. И теперь он просто бежал, потому что не умел иначе. Потому что остановиться означало упасть. А падать было некуда.
Он поставил кружку. Вторая была ещё полной, но пить расхотелось. Он вышел на улицу, и ночной воздух ударил в лицо влажной прохладой.
Луна стояла высоко. Он не смотрел на неё. Он смотрел на камни мостовой, на лужи, в которых отражался тусклый свет редких фонарей. И думал о том, что завтра будет новый день. Новые донесения. Новые приказы. Новые вампиры, которых нужно убить. И он будет их убивать, потому что это его работа. Потому что он это умеет. Потому что если не он, то кто?
Но в груди, там, где раньше жила ненависть, теперь была только тоска. Глухая, безымянная тоска, которая не проходила ни от работы, ни от пива, ни от бессонных ночей. Она просто была. И он нёс её в себе, как нёс свой меч — не спрашивая, зачем.
Он пошёл домой. Улицы были пусты, и шаги его гулко отдавались в тишине. В одном из переулков, у сточной канавы, кто-то спал — бездомный, пьяный, неважно. Тадмавриэль прошёл мимо, не глядя.
Дома он разделся, лёг на кровать. Не раздеваясь, не снимая сапог, просто упал лицом в подушку и закрыл глаза.
Он не спал. Он лежал и смотрел в темноту, и в голове его крутилось одно и то же — обрывки дел, лица, голоса, приказы. И между ними — пустота. Большая, чёрная дыра, которую он пытался забить всем, чем мог. Но дыра не заполнялась. Она только росла.
Он вспомнил, как когда-то, давно, ему казалось, что всё имеет смысл. Каждый убитый вампир, каждая спасённая жизнь, каждый приказ, отданный с утра. Смысл был. А потом он куда-то ушёл, и вместо него осталась привычка. Привычка вставать. Привычка одеваться. Привычка брать в руки меч.
Он сел на кровати, посидел так несколько минут. Потом встал, подошёл к окну. Над городом висела луна, и он смотрел на неё долго, неподвижно. Не как на красоту — как на что-то чужое, далёкое, не имеющее к нему отношения.
Он не знал, сколько простоял так. Минуту или час. Потом повернулся, лёг снова и наконец провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где не было ни снов, ни лиц, ни звуков. Только тьма. И в этой тьме — смутное, едва уловимое ощущение, что что-то должно закончиться.
Белую церковь он заметил случайно. Среди кривых улочек нижнего города, среди складов и ночлежек, где никогда не ступала нога священника, это здание казалось призраком — выбеленное известью, с узкими окнами, в которых не горел свет. Он никогда не заходил внутрь. Никогда не видел, чтобы кто-то входил. Она стояла на отшибе, у самой стены, притулившись между старым погостом и обрывом, где город обрывался в скалы.
Ноги принесли его сюда. Он шёл без цели, просто блуждал, и вдруг оказался перед дверью — тяжёлой, дубовой, с выцветшей резьбой. Ручка была холодной. Он толкнул.
Внутри пахло камнем, воском и чем-то ещё — древним, забытым, вроде пыли на старых книгах. Луна светила в окна, и её свет ложился на каменные плиты пола серебряными полосами. Скамьи, покрытые паутиной, тянулись к алтарю. Ни икон, ни распятий — только голые стены, белые, как сама смерть.
Он не сразу заметил фигуру у алтаря. Сначала просто тень среди теней, потом очертания плеч, изгиб спины. Кто-то стоял на коленях, опустив голову, и руки его были сложены в молитвенном жесте — но не перед богом, перед чем-то, что было выше понимания.
Лололошка поднял голову.
Они смотрели друг на друга в этой белой, стерильной тишине, и ни один не проронил ни слова. Луна плыла за окнами, и её свет переливался на каменных стенах, делая их почти живыми.
— Her er kaldt. Jeg liker det ikke. Здесь холодно. Мне здесь не нравится.
Голос Лололошки был тихим, без обычной певучести. Он смотрел на Тадмавриэля, и в его глазах, ярко-голубых, не было удивления. Только усталое, бесконечное спокойствие человека, который давно ничего не ждёт.
Тадмавриэль не ответил. Он стоял у входа, и рука его сжимала рукоять кинжала — того, что всегда носил за поясом. Он не знал, зачем пришёл. Но знал, что это должно произойти.
— Du ser annerledes ut i måneskinnet. Серее. Hardere. Ты выглядишь иначе в лунном свете. Серым. Жёстче.
Лололошка поднялся с колен. Движения его были неторопливыми, почти сонными. Он отряхнул колени — на них не было пыли, он знал — и сделал шаг вперёд. Остановился, глядя на охотника из-под полуопущенных век.
— Jeg har gått mye i det siste. Lange turer. Gjennom skogen, over fjellet. Jeg lette etter noe. Men jeg visste ikke hva. Я много гулял в последнее время. Долгие прогулки. По лесу, через горы. Я искал что-то. Но не знал что.
Он усмехнулся, и усмешка была горькой.
— Og så havnet jeg her. Foran et alter som ingen ber til. Og jeg tenkte... kanskje er det her svaret er. Kanskje hvis jeg ber lenge nok, vil noen høre meg. И вот оказался здесь. Перед алтарем, которому никто не молится. И я подумал... может быть, здесь и есть ответ. Может быть, если молиться достаточно долго, кто-нибудь услышит.
Тадмавриэль шагнул вперёд. Шаг был тяжёлым, как у человека, который несёт на плечах больше, чем может выдержать. Кинжал блеснул в лунном свете — короткое, острое лезвие, никогда не знавшее промаха.
— Du har rett i én ting. Ты прав в одном.
— I hva da? В чём же?
— At dette stedet ikke hører til deg. Что это место не принадлежит тебе.
Лололошка наклонил голову, и в его позе не было страха. Только странное, почти детское любопытство.
— Hvem hører det til da? Кому же оно принадлежит?
— De døde. Мёртвым.
Тадмавриэль сделал ещё шаг. Между ними оставалось не больше трёх локтей. Кинжал в его руке не дрожал.
— Jeg har drept utallige av ditt slag. Jeg har brent deres reir, spiddet deres hjerter, spredd asken deres for vinden. Jeg har aldri nølt. Jeg har aldri angret. Я убил бесчисленное множество твоего рода. Сжигал их логова, пронзал их сердца, развеивал их прах по ветру. Я никогда не колебался. Никогда не жалел.
— Men du nølte med meg. Но ты колебался со мной.
— Ja. Og det var min feil. Да. И это была моя ошибка.
Лололошка посмотрел на кинжал, на руку, сжимающую его, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.
— Så derfor kom du hit. Значит, поэтому ты пришёл сюда.
— Jeg kom hit for å rydde opp. Я пришёл сюда, чтобы навести порядок.
Он занёс руку для удара — быстро, по-военному, без лишних движений. Лезвие сверкнуло в лунном свете, и в этот миг Лололошка шагнул навстречу. Не отпрянул, не уклонился — шагнул прямо под удар, как будто хотел ускорить неизбежное.
Клинок вошёл в грудь. Сначала легко, почти без сопротивления — кожа, рёбра, потом глубже, туда, где у живых бьётся сердце. Чёрная кровь брызнула на белый камень, на руки Тадмавриэля, на рубашку Лололошки.
Вампир не вскрикнул. Он только выдохнул — долго, тихо, как будто выпускал из себя то, что держало его в этом мире столько веков. Ноги его подогнулись, но он не упал. Он шагнул ещё раз, на ватных, не слушающихся ногах, и оказался совсем близко — так близко, что Тадмавриэль почувствовал запах лилий, смешанный с кровью, и холод, исходящий от его тела.
— Jeg... — начал было Тадмавриэль, но не закончил. Потому что Лололошка коснулся его щеки — ладонью, в которой ещё теплилась жизнь — и поцеловал.
Губы его были холодными, солёными от крови, и в этом поцелуе не было ни страсти, ни отчаяния. Только тихая, спокойная благодарность. За то, что пришёл. За то, что не заставил ждать. За то, что сделал то, что должен был сделать.
Он отстранился. Глаза его, голубые, смотрели прямо в фиолетовые, и в них не было ни боли, ни страха. Только тот самый свет, который Тадмавриэль видел в них в первую ночь у озера — чистый, ясный, ненастоящий.
— Takk, — прошептал он одними губами. — For alt. Спасибо. За всё.
Потом его глаза закрылись, и он начал оседать — медленно, как падает снег. Тадмавриэль подхватил его, опустил на каменные плиты. Кинжал остался в груди, и чёрная кровь все ещё сочилась, пропитывая белый камень, расползаясь тёмным пятном, похожим на тень.
Лололошка был лёгким. Слишком лёгким для человека. Или для того, кто когда-то был человеком.
Он лежал на спине, раскинув руки, и волосы его, каштановые, рассыпались по камню, как осенние листья. Луна светила прямо в лицо, и оно было спокойным — без гримас, без масок, без той вечной, грустной улыбки. Просто лицо мёртвого. Того, кто наконец получил покой.
Тадмавриэль стоял на коленях рядом, и руки его были в крови. Он смотрел на это лицо и не узнавал его. Где-то в глубине сознания билась мысль, что он сделал это. Наконец сделал. Убил. И теперь всё должно было стать проще.
Но не стало.
Он поднял руку, чтобы закрыть Лолошке глаза. Пальцы дрожали — впервые в жизни. Он коснулся век, и они сомкнулись, послушные, как у спящего.
— Hvil i fred, — сказал он, и голос его был чужим — хриплым, сломанным. — Упокойся с миром.
Он встал. Плиты под ногами были скользкими от крови. Луна заливала церковь белым светом, и стены её, выбеленные известью, казались прозрачными, почти невесомыми. Где-то за окнами кричал филин — раз, другой, третий, — и крик его растворялся в ночи.
Тадмавриэль вышел. Не оглядываясь. Не прощаясь.
Он шёл по пустым улицам, и луна светила ему в спину, и тень его была длинной, чёрной, уродливой. Он не знал, куда идёт. Домой? В казарму? К себе? Неважно. Куда-то, где можно сесть и не двигаться. Где можно закрыть глаза и не видеть этого лица. Не чувствовать этого холода на губах.
В городском парке, у старого фонтана, он остановился. Вода не била — давно сломана. В чаше лежала прошлогодняя листва, и луна отражалась в мутной, стоячей воде. Он опустился на край, поставил локти на колени, уронил голову в ладони.
И просидел так до рассвета.
А когда солнце поднялось и первые лучи его коснулись крыш, он поднял голову. Встал. Пошёл. Впереди был новый день. И новый доклад. И новая война, которая никогда не кончится. Он шёл, и каждый шаг его был тяжелее предыдущего.
Но где-то в глубине, там, где раньше была пустота, теперь была тишина. Не та, которая лечит. Та, которая остается после того, как всё закончено. И неважно, правильно это или нет.
Дома он скинул плащ прямо на пол. Кровь уже засохла — чёрными пятнами на ткани, на пальцах, под ногтями. Он долго стоял посреди комнаты, глядя в одну точку на стене. Потом подошёл к тазу с водой, начал мыть руки. Вода окрашивалась в розовый, потом в бурый, потом снова становилась прозрачной. Он тер кожу с мылом, жёстко, почти до боли, пока она не покраснела и не начала гореть.
Сесть не мог. Лёгкость, с которой лезвие вошло в тело, всё ещё чувствовалась в пальцах — будто кинжал сам собой скользнул между рёбер. Он не рассчитывал силу, не целился — просто вонзил. И тело приняло удар без сопротивления. Как будто ждало. Как будто хотело.
Он вспомнил, как Лололошка шагнул навстречу. Не отступил ни на шаг — шагнул прямо на лезвие. И потом — этот поцелуй. Холодные губы, вкус крови. Своей крови — Тадмавриэль не пил, но она попала на губы, и он чувствовал её металлический привкус до сих пор.
Он вытер руки, снял рубашку, бросил в угол. Надел чистую — белую, сухую. В зеркале отразилось бледное лицо, фиолетовые глаза с красными прожилками, взлохмаченные волосы. Он не помнил, когда в последний раз выглядел так. Не помнил, когда вообще смотрел на себя в зеркало.
За окном разгорался день. Город шумел — привычно, назойливо. Телеги громыхали по булыжнику, торговцы перекрикивались, где-то плакал ребёнок. Мир не заметил, что этой ночью что-то изменилось. Только он знал. И тот, кто лежал на каменных плитах белой церкви с кинжалом в груди.
Он вышел из дома. На этот раз без оружия — только лопата, старая, из сарая. Зачем он взял её, понял не сразу. Ноги сами понесли его обратно — через весь город, мимо рыночной площади, мимо спящих ещё трактиров, к окраине, где обрыв и старая церковь.
Дверь была приоткрыта — он оставил её так. Внутри всё ещё пахло кровью. Лололошка лежал на том же месте, и поза его не изменилась — раскинутые руки, белое лицо, каштановые волосы, присыпанные извёсткой с потолка. Луны уже не было, и в сером утреннем свете он выглядел просто спящим. Кинжал торчал из груди — чёрная рукоять на белой ткани.
Тадмавриэль выдернул лезвие. Звук был влажный, противный. Он вытер клинок о штанину, убрал за пояс. Затем наклонился, подхватил тело под мышки — лёгкое, почти невесомое — и потащил к выходу.
Снаружи, у стены, где земля была мягкой, не заросшей травой, он начал копать. Лопата входила в грунт тяжело, с хрустом — камни, корни, слежавшаяся глина. Пот выступил на лбу, но он не останавливался. Яма росла медленно, неохотно, будто земля не хотела принимать того, кто никогда не был частью её тепла.
Он работал молча, размеренно, как делал всё в своей жизни — без лишних движений, без мыслей. Только когда яма стала достаточно глубокой, он бросил лопату, опустился на корточки.
Лололошка лежал рядом на траве. В утреннем свете он казался ещё бледнее — почти прозрачным. Тадмавриэль поправил ему воротник, сложил руки на груди. Кровь уже не текла, рана закрылась — просто тёмное пятно на рубашке.
Он перекатил тело в яму. Оно упало на дно с глухим стуком. Некоторое время он смотрел вниз — на раскинутые руки, на волосы, рассыпавшиеся по глине. Потом начал засыпать.
Земля падала комьями, закрывала лицо, плечи, руки. Когда яма заполнилась до краёв, он утрамбовал её ногой, разровнял. Взял лопату, повернулся и ушёл. Не оглядываясь. Не прощаясь.
По дороге домой он думал о том, что сделал. Стоило ли оно того? Он не знал. Ответа не было. Только тяжесть в груди — не боль, не облегчение. Просто тяжесть. Как камень, который не сдвинуть.
Дома он сел на кровать, не раздеваясь. Руки были в глине, на сапогах засохла кровь. Он смотрел на них и не видел. В ушах всё ещё звучало: «Takk. For alt».
Он лёг. Закрыл глаза. Не спал. Долго лежал, глядя в потолок, пока солнечные лучи не начали пробиваться сквозь ставни.
Где-то за окном смеялись дети. Жизнь продолжалась. А он лежал и вспоминал, как сидел на каменной скамье у озера, и рядом было тепло — чужое, вампирское, но тепло. И как цветок лилии увядал у того за ухом, лепесток за лепестком, в такт медленному дыханию ночи.
Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Это не помогало. Он знал, что не поможет. Но другого способа не было.
Солнце поднялось высоко. Тадмавриэль так и не уснул. Встал, умылся, надел мундир. В кабинете его ждали донесения. Он сел за стол, взял перо.
Рука не дрожала.
Он написал первое слово. Потом второе. Потом забыл, о чём писал, и долго смотрел в окно, где над крышами летали чайки и город жил своей весёлой, беззаботной жизнью.
Он больше никогда не приходил на то место, где под старой яблоней спала Тейрасса. И никогда не приближался к белой церкви на окраине. Там, под свежим холмиком, лежал тот, кто называл его рыцарем. И ветер развеивал лилии, которых никто больше не срывал.
Тадмавриэль работал. Служил. Убивал вампиров. По ночам не спал. Днём пил чёрный кофе и читал рапорты. Иногда, когда луна была особенно яркой, он выходил на балкон и стоял, глядя на север, туда, где за горами чернели стены замка, о котором никто не знал. Теперь он был пуст. Или нет — Тадмавриэль не проверял.
Он просто стоял и смотрел. А потом возвращался в комнату и закрывал дверь. Навсегда.
Примечания:
Как вам?
Мой тгк - https://t.me/+ZrkN5kNx6XA5Njk6
