Ueber allen Gipfeln ist Ruh

Клаус знает, что он - враг Рейха. Он - враг Рейха не потому, что он плохой солдат, или потому, что продал государственную тайну вражеской державе. Он - враг Рейха потому, что таким родился. Неправильным. Бракованным. Сломанным. Клаусу нравились мужчины. Только мужчины. Он понял это лет в двенадцать, но поклялся, что унесёт эту тайну с собой в могилу. Нет участи позорнее, чем быть мужеложцем. Это хуже, чем быть евреем или славянином. Потому что человек не выбирает, у каких родителей родиться, но он может решать, кого ему любить. Не в кого влюбляться, но с кем быть. Маленький Клаус пообещал себе, что никогда не ляжет под другого мужчину. Не унизится. Не посрамит честь арийской нации. Было нетрудно играть правильного, нормального человека. Почему у него нет жены и детей? Да потому, что он посвятил себя службе Родине, у него нет времени искать невесту. Клаус жаждал искупления, которого ему никогда не получить, и отдавался службе Рейху со всем рвением. Почему он не ненавидит русских? Потому что он солдат, ему не важны эмоции. Клаус не мог ненавидеть таких же ущербных, как и он сам, просто не мог, даже если бы хотел. Хотя в тайне он считал всё это глупостью - опять же, никакой иван не виноват в том, что он иван. Другое дело - ненавидеть вражеского солдата, вот это Клаус мог, но, например, к заключённым лагерей он не питал какой-то особой ненависти. Оттого любая возможная злоба в нем принимала форму жалости. По крайней мере, до одного момента. Этот русский наложил на него неизгладимый отпечаток ещё в сорок первом. На одной машине положить целую роту "пантер", шутка ли - невероятно умелый танковый командир, Клаус не встречал таких среди немцев (а ему ещё с того момента, когда он впервые увидел мужчину, выкарабкавшегося из горящего танка, хотелось верить, что это ясноглазое волевое лицо принадлежит именно командиру, тому, кто его, Клауса, сразил, и никому иному). Клаус иногда вспоминал этого человека, думал о том, где тот сейчас, и с неутешением каждый раз решал, что гниёт в какой-нибудь канаве, так как ему было известно, что раненного им бравого танкиста вместе с последним выжившим членом экипажа забрали в плен. А что ждёт советского солдата в плену? Лагеря и гибель. Клаусу было жалко мужчину, имени которого он тогда не знал. Такой талант, такая отвага стоят многого. Вот бы он был солдатом Рейха... Стал бы национальным героем. А ещё у Клауса был бы шанс встретить его снова. Пожать руку, поблагодарить за службу. Может, попросить сделать фото на память, как делали с ним, стоило ему заявиться куда-то с официальным визитом. Хотя... нет, доблетный русский наверняка тоже не любил бы фотографироваться. Клаус не стал бы докучать ему этим, как докучали ему. Но настоящая катастрофа произошла только в сорок четвёртом. Когда на лагерной фотокарточке он узнал похудевшее, но всё такое же суровое русское лицо. Проклятье! Клаус бы выбрал этого русского в командиры, даже если бы тот в лагерях успел потерять обе ноги и онеметь! Достал бы его из ямы с гниющими трупами, куда его по неосмотрительности бросили раньше времени, вот этими самыми руками! Но безымянный русский оказался вполне целый, разве что похудевший, замученный и с располосованной спиной - но это было поправимо. Конечно, Клаус немедленно приказал перевести его в статус обслуги, что означало лучшее питание и более комфортные условия для сна, и, разумеется, велел, чтобы бедолаге оказали медицинскую помощь. Но это всё было так не важно. Главное, что у того самого солдата появилось имя и звание. Он не сказал никому за три с лишним года в лагерях. Молчал, как рыба, когда его пытали. А Клаусу сознался, как миленький! Того разбирало, хотелось глупо пританцовывать. Неужели для этого русского он тоже особенный? Лейтенант Ивушкин. "Ивущкин" - получалось у Клауса, он не справлялся с русским твёрдым "ш". Фамилия звучала нежно. Так можно обращаться к любимому человеку. Хотя кто будет так делать? Как выяснилось, Клаус будет. Потому что с каждым "Ивущкин" он всё отчётливее понимал, что опять вляпался. Нет, это не была его первая влюблённость, отнюдь. Клаус уже пережил ненависть к себе за то, что ему не милы женщины, и смирился со своей участью. Но на этот раз его сердцем завладел смертельный враг. Русский, с которым они схлестнулись в Нефёдовке, который оставил ему шрамы на пол-лица, которые Клаус одновременно ненавидел и которые лелеял вместе с воспоминаниями о том столкновении. Клаус должен был победить этого человека в схватке, только так они могли общаться, через бой, через боль. А он влюбился! Какой он жалкий. Полюбить врага... Только это может быть хуже, чем мужчине полюбить мужчину. Тогда-то он и решил узнать, есть ли у Ивушкина имя. Уточнил через Анну, нормально ли, что он обращается к нему по фамилии. Тот с готовностью представился, и оказалось, что зовут его Николай. Так они ещё и тёзки! Сама судьба столкнула их... Они должны быть противоположностями. Но стали частями одного целого. День и ночь, чёрное и белое. Клаус никогда не считал себя поэтом, но это было поэтично. Дни летели, как стая птиц. Клаусу было плевать на свой проект, плевать на русский танк, всё, о чём он мог думать, это Николай и их встречи для обсуждения учений. Они происходили слишком редко, не каждый вечер, и Клаус сгорал. Да, он, как и всегда прежде, не собирался давать волю своим чувствам, но ему необходимо было видеть Ивушкина, дышать с ним одним воздухом, делить с ним выпивку, почти касаться своим коленом его, когда он сидит рядом. Клаус не мог есть и спать, вертелся в своей постели по ночам, думая о Николае, о его вечно недовольном светлоглазом лице в обрамлении таких же светлых волос, о худом теле, которое он успел мельком увидеть сквозь тряпки в день их повторного знакомства. Наверняка, если бы заключённых не держали на воде и хлебе, он бы не был таким хрупким и тощим... Хотел бы Клаус увидеть его, каким он был в сорок первом. За этим следовали какие-то совсем противоестественные и неправильные мысли: фантазии о том, что это он, Клаус, в плену у русских, а Ивушкин за ним приезжает в поисках командира, который научит его водить трофейные немецкие танки... Пару раз руки Клауса так и тянулись к собственной промежности, но он не позволял себе ничего грязного. Нет. Николай заслуживает врага, который не будет удовлетворять себя, мечтая быть связанным, отхлёстанным и обесчесченным им. Клаус давно так не влипал. Давно не влюблялся до дрожи, до безумия. Всё было так плохо, что он решился озвучить мерзкое предложение Анне - предложил выйти за него. Заставил себя приблизиться к её лицу, целовать ей руку. Ей, русской пленнице лагеря, просто потому что она оказалась первой женщиной, которая подвернулась ему в такой момент. (Чтобы было проще, он представлял худую мужскую ладонь Николая - было даже приятно.) Клаус хотел убежать сам от себя. Он в последний, самый отчаянный раз попытался заставить себя быть нормальным. Жениться, полюбить женщину. Потому что он боялся, если не забудет Николая немедленно, сделать какую-нибудь глупость. И он и сделал. Клаус давно так не влипал. И именно это и сыграло с ним злую шутку. Ивушкин, его драгоценный Ивушкин ускользнул от него на том же самом танке. Потому что Клаус не был достаточно внимательным, потому что что-то упустил. Потому что доверял словам переводчицы. Клаус преследовал его, как хищник добычу. Догонял на земле и в воздухе. Он не мог упустить, не мог потерять. Он бы лучше умер, чем остался без Ивушкина. И, справедливо, он накликал свою смерть. Он не смог взять и шмальнуть прямо в лоб едущему ровнёхонько на него танку. Он делал вид, что красуется, сам себя успокаивал, сбивая башню, щит, гусеницы. На самом деле он просто не мог себя заставить. Он не мог убить Николая. А вот Николаю, очевидно, ничто не помешало убить его. Конечно. Он ведь нормальный человек - русский, конечно, но кроме этого здоров. Когда Клаус выползал из башни своего танка, он ни на что не рассчитывал. Схватился, конечно, за оружие, но больше для проформы. Ивушкин уже целился ему в лоб. Клаус задыхался - ну же, стреляй, закончи мои мучения. Закончи эту сладкую пытку, которую сам и начал. Но Николай не выстрелил. Николай отбросил оружие и протянул ему руку. Клаус её пожал. Потому что это было то, чего Ивушкин заслуживал. Заслуживал достойного соперника, который достойно умрёт. Наполовину сброшенный с моста танк вовсю клонился к воде. Наверное, это хороший конец для него. Умереть под тушей "пантеры"... Почему бы и нет. Клаус отпустил пальцы Николая. Не хватало, чтобы тот полетел в реку следом. Но Ивушкин, глупый Ивушкин всё сделал не так. Ивушкин перехватил его запястье стальной хваткой и рванул на себя. Танк полетел в воду. Клаусу ничего не оставалось, как растерянно повиснуть на Николае. - Warum?.. - пролепетал Клаус, еле ворочая языком. Он прекрасно знал, что его не понимают, но ему было всё равно, шок был слишком силён. Ивушкин хочет, чтобы он жил. - Не знаю, что мне с тобой делать, но сдохнуть я тебе не дам, - отозвался Николай, сгребая его покрепче. Клаус ни слова не понял, но ему было всё равно. Он доверчиво уронил залитую кровью голову на грудь Ивушкина. Прошло несколько часов. Всё, что Клаус понял - что русские идут к границе немецкого влияния, как он и думал, а он теперь их пленник: это было единственным, что для него перевела Анна. Русские много болтали между собой, но из их речи Клаус ничего не мог извлечь, конечно. Они выгрузились из танка, и, поочереди неся раненного товарища и немногие вещи, двигались к своей цели. Шли в основном по полям и лесам. Клаус, которого тоже включили в ротацию и периодически давали то носилки, то свёрток с едой, шагал молча. А что ему было говорить? Даже если бы Анна перевела его слова, он сам ничего не понимал. Ивушкин большую часть дня шёл рядом с ним, хотя в основном болтал с товарищами. Изредка он как будто обращался к Клаусу, но тот всё равно не мог ответить, потому что Анна не переводила чужих слов. - Горемычный ты... - говорил Николай, - Не был бы ты фрицем, был бы славным товарищем. Вечером, когда стемнело, наконец встали на отдых. Клаус измучился: у него болела голова, и он отчаянно надеялся, что это не последствия травмы, полученной в танке. Русские развели костёр, и Клаус, посомневавшись, сел с ними. Все косо на него покосились, но не прогнали, и хорошо. Разделив нехитрый ужин, русские не разошлись сразу спать, а затянули песню. Клаус этой песни не знал и слов не понимал, но, поддавшись общему настроению, тихонько мычал незатейливый мотив. Конечно, он у этих людей в плену, но он всё ещё помнит, что такое солдатская песня. Остальные, видимо, не услышали, как он тянул себе под нос, но Ивушкин, который сидел рядом, услышал. Когда песня закончилась, он усмехнулся и вдруг, повернувшись к Клаусу, продекламировал: - Ueber allen Gipfeln ist Ruh, in allen Wipfeln spuerest du kaum einen Hauch. Да, его русский акцент был отчётлив, но Клаус вполне всё понял. - Die Voegelein schweigen im Walde. Warte nur, balde ruhest du such, - оторопело закончил он. Все русские почему-то засмеялись. Но Клаусу не было никакого дела. Его удивило даже не то, что Николай знаком с великой немецкой поэзией. Его удивило, что Ивушкин решил пусть таким ограниченным образом, но как сумел, всё же включить его в общее веселье. Ивушкину было не всё равно. Не всё равно на врага нации, на того, кто убивал его соотечественников, на собственного пленника. Чуть позже Анна, очевидно, по просьбе Николая, перевела ему, что песня, спетая русскими, была о девушке, которая выходит на берег и поёт в ожидании своего любимого, который воюет за родину. Клаус усмехнулся: удивительно, но русские песни, кажется, не очень отличаются от немецких. Есть наверняка гимны о величии страны, но есть и простые песни о любви... - Das ist sehr schön, - искренне улыбнулся он. Николай, когда ему перевели, добродушно усмехнулся и похлопал Клауса по плечу, прежде чем идти спать, оставив товарища, кажется, мехвода, дежурить на ночь. Клаус в тот вечер лежал на жёсткой земле, не смыкая глаз. Но уснуть он не мог не потому, что ему было неудобно. Просто... Странным образом в плену у русских, которые неизвестно ещё, что с ним сделают позже, Клаус чувствовал себя самую малость менее ущербным и чужим, чем всю предыдущую жизнь в родной стране. Не важно, что этому поспособствовало. И, наверное, даже хорошо, что Николай, "Коля", как его кликали товарищи, никогда не узнает страшную тайну Клауса Ягера.