Фейерверки 🎆

      Марату не было и восемнадцати, когда они с Айгуль, толкаемые в спину пересудами, подали заявление в ЗАГС. Мама с папой были рады, родители же Айгуль отреагировали холодно.       Марат помнит этот день. Без каких-либо костюмов и платьев — на Айгуль был широкий красный свитер и чёрная юбка выше колен, на Марате лишь костюм с плеча Андрея — он болтался на нём слегка в рукавах, но приятно пах каким-то летним, волнующим запахом. Айгуль слабо улыбнулась ему, заходя с родителями в фойе ЗАГСа, и больше никаких эмоций она не проявляла в тот день — лишь серьёзная сосредоточенность, почти отрешённость. Он много раз спрашивал себя после, мог ли он повернуть что-то назад, сделать всё по-другому, догадаться по этому странному, облачному дню позднего марта, непривычно дождливому и холодному, что они делают что-то не то — и его кольцо упало на пол, когда он пытался с ней обменяться (сразу послышался шумок среди родни), и новая лакированная обувь жала нещадно в узком носке, но он лишь шёл и шёл дальше, улыбался и обменивался любезностями, ведомый, словно безвольный бычок, некой внешней силой, которая была больше его — наматывала и наматывала его тонкий поводок на жернова безразличной мельницы, пока он не задохнётся. Но это будет после. Сейчас же он стоял и с улыбкой смотрел на Айгуль, которая теперь стала снова будто чуть незнакомкой, под новым большим именем — супруга.       Из всех гостей на свадьбе со стороны Марата был только Андрей. Он сидел на краю стола и вяло поднимал бокал за молодых. Улыбался смущённо, одними растянутыми губами. Марат слишком хорошо знал его лицо, чтоб поверить в его искренность. На возгласах «Горько!» от Марата не ускользало, как Андрей отводил глаза, утыкался взглядом себе в тарелку, подперев голову рукой. Но через миг оживлялся и принимался бодро и резво разговаривать с престарелыми гостями по обе стороны, накладывать им салаты и наливать спиртное. Напился нещадно. В какой-то момент Марат пошёл за ним в туалет и увидел только, как тот без конца ополаскивает лицо холодной водой. Марат подошёл сзади, робко дотронулся до его плеча, хотел спросить, но тот только резко развернулся и ударил кулаком по железной сушилке для рук, так что на ней осталась вмятина. Затем он уставился на свой кулак с рассечёнными костяшками и испуганно поднял глаза на Марата, вылетел пулей из ресторана. Марат не мог дозвониться до него несколько дней. Трубку брал этот ублюдок Ильдар и, будто наслаждаясь одним звуком своего голоса, мягко и вкрадчиво раз за разом отвечал, что он в душе не ебёт, где этот псих ненормальный, и что если его обожаемый пидор Андрюшенька сдохнет под забором, то этой стране будет только легче без этого тунеядца, который мать родную полгода в больнице не навещает.       Марат бросал трубку и возвращался на диван перед телевизором, листал каналы бесцельно, а затем срывался и брал машину отца, ездил по ночным улицам, искал его. Он до сих пор не знает, где Андрей был ту неделю, и долгое время старался не задавать себе слишком прямых вопросов, почему тот решил уйти прямо со свадьбы.       Не все друзья удачно сочетаются друг с другом.       Пока Андрей был в колонии, многое поменялось в стране — разрушилось то, что казалось навечно, и, словно отражая, как в зеркале, эти изменения, поменялось многое и на улицах, а затем и в маленькой, отдельно взятой жизни Марата. От Айгуль нельзя было отходить ни на шаг: в любой момент, без его защиты, ей грозило групповое изнасилование, которое могло закончиться и убийством — для сокрытия улик. Настало такое время, что убитые люди милицией даже не учитывались, если их труп не упадёт прямо на отделение или не придёт сам давать показания. Марат провожал её до школы и обратно, настаивал, чтобы она не выходила без него или отца даже за хлебом, но в самой школе, когда он подходил к ней, они большей частью просто стояли и смотрели молча в окно на пустой школьный двор. Марат боялся сказать что-то — казалось, любое неверное слово может нарушить что-то хрупкое, заставить её снова заплакать. А вот молчать было хорошо. Они смотрели на то, как весна сменяется летом, и Марату самому становилось легче — боль от смерти Вовы постепенно утихала, и он даже был рад, что не надо ни с кем это обсуждать по кругу.       Одного нестерпимо не хватало — Андрея. Марат не мог даже прийти на слушание дела — тот мужик мог узнать и Марата. Когда он рассказал всё матери, она впервые сказала ему своё твёрдое: «Нет — отец не переживёт, если ещё и тебя посадят вслед за твоим другом». Марат до сих пор не мог простить себе, что не пошёл. Долгими школьными переменами, молча смотря в окно вместе с Айгуль, он думал, что, по сути, может, и стоило прийти, и стоило сесть в тюрьму вместе с Андреем, ведь и он тоже виноват в краже — не меньше, а то и больше, чем Андрей. Стоял тогда у квартиры, мужику зубы заговаривал, а сидит теперь там Андрюха один. Он смотрел на зеленеющую молодую листву деревьев и отчаянно не видел никакого смысла или удовлетворения от этой условной «свободы», но потом глядел на Айгуль и сокрушался от своего эгоизма — ведь тут он испортил гораздо больше, чем чей-то видик. И ему теперь разгребать.       Когда Андрей вышел из колонии в июне следующего года, первое, что Марат заметил, — как те смешные вещи, что были на нём при задержании и которые он вынужден был надеть ещё раз, ему достают едва до щиколоток и середины запястья. Стоял тёплый летний золотой день. Марат взял машину отца и приехал за ним сам. Наверное, никогда не забудет эту стриженную бледную голову с двумя круглыми от удивления глазами, когда Андрей увидел его встречающим у ворот. Марат стоял с раннего утра, не зная точного времени выпуска, успел слузгать мешок семечек, отчего губы и язык казались искусанными и солёными. Вдруг, в какой-то момент, облупленные железные ворота с лязгом приоткрылись, и через щёлку протиснулся Андрей, вымахавший вверх и вширь в плечах, с каким-то бесформенным мешком в руке. Сердце Марата не то чтобы выпрыгнуло — нет, оно просто ухнуло куда-то вниз; весь окружающий мир зарябел и поплыл — был только Андрей, радостный, улыбающийся, смотрящий на него своим лучистым взглядом, из глаз которого, казалось, шёл особый свет и достигал до самого дна Марата, освещал всё, что было в тени эти полтора года. Через пару мгновений они бросились к друг другу, мешок Андрея мягко хлопнулся об спину, и, наверное, это был самый счастливый день, что Марат помнит. Парадоксальным образом — уж точно счастливее свадьбы.       Но Андрей и Айгуль не смешивались. Они были как масло и уксус — плавно обтекали друг друга по касательной. Когда Андрей вышел, Марат, словно пьяный, забыл обо всём. Хотел проводить с ним каждую минуту, каждую секунду — смотреть на него, трогать его, рассказывать взахлёб, что изменилось, пока его не было, чувствуя себя каким-то проводником в новую жизнь (первым и единственным), ерошить его волосы, показывать новые удары из фильмов Брюса Ли, смотреть по видаку (наконец-то дома появился, с работы отца) разные фильмы — все те, что появились, пока Андрей сидел в колонии и столько пропустил.       Он всё никак не мог насытиться, наполниться под завязку общением с ним. Звонил ему первым делом, как проснётся, и эти полчаса до его прихода казались вечностью. Как только Андрей появлялся на пороге, Марат увлекал его всем, чем только можно.       Стояло жаркое лето девяносто первого. По телевизору крутили «Лебединое озеро», и все вокруг только и твердили, что о политике, а всё, что Марат помнит, — как он без конца смотрел и изучал тело Андрея на диком пляже, когда тот, выйдя из воды и прикрыв глаза футболкой, ждал, пока капли на его теле высохнут. Марат не мог ждать так долго и поэтому придумал свою игру — насыпал тонкой струйкой тёплый песок ему на кожу и, пользуясь игрой, проходился по его почему-то замершему телу рукой, закапывал его со всей серьёзной тщательностью, только чтобы потом просунуть ладони под толщу остывшего песка и освободить его в шутку, а затем, смеясь, повалиться на него, называя песочным человеком и флагманом речной демократии (нахватался всё-таки из телевизора).       Но эти дни какого-то последнего мальчишеского невинного счастья закончились резко. В тот день, когда они в очередной раз пришли с реки, в прихожей зазвонил телефон. Марат, всё ещё смеясь и запустив пятерню в отросшие волосы Андрея, якобы отряхнуть от песка, но втайне желая просто оставить руку на его нежной шее на ещё каких-то несколько покалывающих мгновений, вдруг отчётливо почувствовал, что что-то бесповоротно ужасное случилось. Голос на том конце был слишком узнаваемый. И дело было не в том, что это Айгуль, а в том страшном, что он узнал сразу же в её голосе. Ещё прежде, чем она стала рассказывать, что произошло, — все его беспечные дни с Андреем карающей каруселью промелькнули перед глазами. Он сразу же оказался не там и не тогда, а снова в феврале восемьдесят девятого, когда он с перевязанным ухом и перебитыми рёбрами встречал Айгуль из кафе «Снежинка».       — Я шла одна… — доносилось из трубки, — их было трое… Один спросил, ну назвал меня этим словом, понимаешь? — Марат промычал в трубку утвердительно. — А второй… он… толкнул меня и стал, ну, юбка… и потом…       — Ты дома?       Айгуль продолжила, всхлипы доносились через потрескивание в трубке:       — Но потом… я убежала, я так бежала… Марат, я так… бежала… мне так плохо. Приди, пожалуйста. Мне так страшно. Мне очень, очень страшно…       — Я буду сейчас, ничего не бойся, буду… успокойся, пожалуйста, только.       С тех пор он не позволял себе такой роскоши, как делать, что хочешь, и быть счастливым. Есть вещи и поважнее этого — например, долг. Например, защитить слабого, особенно того, кто стал слабым по твоей вине.       Андрей с пониманием отнёсся, кивнув головой и уставившись в пол.       Марат снова не отходил от Айгуль ни на шаг. Молча сопровождал её из дома до магазина, с магазина до парка, с парка до дома — и так по кругу. Вечерами первым делом звонил Андрею, но тот часто уже спал. Тогда-то Марат и решил, что это отличная идея — сходить всем втроём на дикий пляж.       Айгуль и Марат пришли чуть позже полудня, Андрей уже был на их месте. Радостный, ждал. Улыбка расплылась по лицу Марата непроизвольно, когда он его увидел. Они соединили свои полотенца и достали бутерброды. Но разговор не шёл. Андрей слишком сильно улыбался, и Марат сразу считал фальшь в его голосе. Айгуль же казалась раздражённой, отказывалась идти в воду, но потом, когда Марат и Андрей увлеклись и начали подкидывать друг друга «бомбочкой», сказала, что у неё сильно разболелась голова, и засобиралась домой. Марат понял, что уговаривать её бесполезно, и, оставив Андрея на берегу, поплёлся за ней проводить до дома. Всю дорогу, вопреки обыкновению, она жаловалась, что он оставил её совсем одну, что совсем не уделял ей внимания, и что ей так не нравится и не подходит, она не хочет больше с друзьями, и ей нравится, как было до — когда они только вдвоём.       Но он продолжал видеться с Андреем. Марат заходил к нему сразу после того, как доводил Айгуль до дома. Бежал к нему вприпрыжку, и они гуляли до полуночи.       Когда наступили холода, то они шли сразу к Марату домой, и Андрей порой оставался у них спать. Марат уступал ему свою кровать, а сам ложился на пол. На Вовину ложиться никто не решался. Андрей ворочался во сне, падал пару раз на пол (как он умудрялся?!), тогда Марат накрывал его, спящего рядом, своим одеялом и пару раз сам засыпал так, обнявшись.       Однажды Марат проснулся — было раннее декабрьское утро субботы, и Андрей, во сне, видимо, опять свалился, лежал к нему в пол-оборота. И первое, что Марат увидел, открыв глаза, — это нежная открытая кожа его шеи, три маленькие родинки на ней. Андрей крепко спал на его руке. Золотые лучи рассвета вырывались из-под занавески и ложились полосами на его лицо и шею; длинные ресницы, светлые на концах, мелко подрагивали; пересохшие за ночь губы будто что-то шептали кому-то во сне. Андрей придавил приятной тёплой тяжестью, Марат боялся пошевелиться, чтобы не разбудить.       И тогда он почувствовал это ясно и бесповоротно — что не хочет ничего за пределами этой комнаты: ни вылезать из-под тёплого одеяла, ни чтобы Андрей просыпался и опять смущённо отодвигался, ни дальних путешествий, если там не будет Андрея, ни каких-то богатств, машин, домов, если он не сможет это разделить с ним.       Марат, окутанный этим облаком волнующего запаха Андрея, смотрел заворожённо на тёплую шею, так призывно раскрытую перед ним, и, не помня себя, поддался чему-то прямому и естественному — невесомо прикоснулся к ней губами. Шёлковая, чуть влажная кожа была сладковатой на вкус. Андрей низко простонал — непонятно, сквозь сон или наяву. Марат застыл. Приложился щекой к тому месту, что нечаянно целовал. Замер, прислушиваясь. Решил сделать вид (как же глупо! но что было делать?), что тоже спал. Андрей перевернулся на другой бок, его рука поднялась и зарылась в волосы Марата. Андрей сквозь сон заурчал и придвинулся ещё ближе. Сердце Марата сильно билось; казалось, оно одно сейчас разбудит Андрея своим грохотом. Он почувствовал, что утренний стояк не проходит, а упирается недвусмысленно в Андрея. Попытался отодвинуться, но Андрей, сквозь сон, только крепче обхватил его руками и вжал в себя. Губы Андрея были так близко — совсем перед его лицом. Опять всё внутри отчаянно засвербило, закручивало Марата. Он потянулся вперёд, уже ощущая горячий желанный выдох Андрея на своей верхней губе, как тишину квартиры прорезал резкий звук телефонного звонка.       Марат резко отодвинулся, мазнув Андрея губами по виску. Услышал, как мама берет трубку, и затем — её торопливые шаги по коридору. Когда она открыла дверь, Марат уже сидел на кровати, а Андрей, всё ещё лежа на полу, лишь приподнялся на локтях и сонно потирал глаза.       — Марат, тебя к телефону. Айгуль.       Через неделю Айгуль и Марат подали заявление в ЗАГС.

***

      Новости о свадьбе Андрей встретил странно. Марат зашёл к нему привычно вечером, они вышли на зимнюю, припорошенную снегом детскую площадку и подошли к скамейке закурить.       — Блин, ты можешь нормально зажигалку держать, Марат?! Чё у тебя руки дрожат, как у алкаша дяди Бори… — ухмыльнулся Андрей. — Вроде не так холодно сегодня…       — Слышь, тут это… — почему-то долго не мог собраться Марат с фразой, голос то пропадал, то появлялся, он чиркал зажигалкой, но искра гасла в темноте ночи раз за разом, — короче, можно раньше, чем в восемнадцать, жениться… оказывается, в шестнадцать можно тоже, если родители там, все дела… ну и это… когда мы будем женаты… то уже никто её не обидит, понимаешь… уже никто и…       Андрей смотрел как-то молча. Застыл с тлеющей сигаретой в руке, так и не поднёс её ко рту. Его лицо показалось почему-то совсем детским — таким, как в первый раз там, в автобусе.       Он тряхнул головой и сел рядом на заледенелую скамейку.       Марат вглядывался в лицо Андрея, с нетерпением и тяжестью ожидая его реакции — хоть какой. Андрей лишь рисовал носком обуви на снегу, поглощённый своими мыслями. Затем поднял голову и улыбнулся. Поздравил.       — Ты понимаешь, — говорил Марат, — мне не нужно будет теперь постоянно охранять её… она как бы всё — в браке, она не… порченная… — Андрей кивал, стиснув челюсти так, что его губы превратились в нитку. Марат продолжил: — Пойдём ко мне, слышь, тут дубак такой…       — Я не могу сегодня… Мне надо идти… там, дома надо кое-что сделать, я забыл совсем… давай завтра? — Андрей поспешно засобирался, выкинул зажжённую сигарету в снежный сугроб. — Я очень рад… Это прекрасные новости!..       — Андрей?       — …Я позвоню, идёт?       — Андрей…?       Но Марат только обескураженно смотрел в удаляющуюся в спину.       Долгое время потом Марат думал, ругал себя за то, что не догнал, не договорил, дал ему исчезнуть вот так. Андрей уходил — и забирал что-то внутри Марата, какую-то часть его, без которой Марат не мог. Забрал себе, поместил в себя.       А после свадьбы уехал в свой поганый Томск. Учиться в музучилище. Как будто в Казани их нет…       — Почему ты уезжаешь? — по кругу спрашивал Марат, через пару месяцев после бракосочетания, у Андрея. Май подходил уже к концу. Марат с удовлетворением смотрел, как Андрей изменился за год после колонии, любовался на его снова налитое жизнью лицо. Печать тюрьмы перестала сквозить в его скомканных движениях и озирающейся походке. Он распрямился, ещё более вытянулся. Но взгляд Андрея блуждал, будто он был не здесь.       — Так надо… Там Ильдар место для меня нашёл.       И снова этот Ильдар, подумал Марат. Убил его брата, теперь отнимает лучшего друга.       — Я буду приезжать, — добавил Андрей тихо.       — Зачем, зачем ты уезжаешь? Казань больше Томска, разве нет? Тут, что ли, нет музучилищ? Тут всего больше…       — Я уже документы подал, они мне дадут общагу, не надо будет вместе с Ильдаром жить… Я с ним больше не могу…       — Жил бы у меня, — сказал Марат и осёкся, видя красноречивый взгляд Андрея.       После свадьбы усилиями отца молодожёны Суворовы получили однокомнатную квартиру в новом, строящемся районе на окраине Казани. Марат вошёл тогда в новую, светлую, пахнущую ещё краской, свежо отделанную комнату вместе с Айгуль и их родителями с обеих сторон. Держал ключи. Хоть отношения с отцом у Марата так никогда и не наладились, но то, что отец смог каким-то образом выбить квартиру, было чудом, и он был благодарен от всей души. Казалось, отец сам был рад, надеялся, что брак, квартира, семья, ответственность благотворно повлияют на Марата. Упустили одного сына — не упустят другого. «А телефон когда проведут?» — спросил Марат. Первым делом хотелось позвонить Андрею, позвать его сюда.       Но со временем, когда они уже обжились в квартире и Марат приглашал его на чай уже как хозяин, он заметил, что долгие посиделки на кухне раздражали Айгуль — она жаловалась, что ей рано вставать, а они мешают своим шумом и смехом. Андрей стал реже и реже заходить, а потом и вовсе получалось, что Марат встречал Андрея у его дома, и они вместе гуляли по местам своего юношества. Сидели на теплотрассе, заходили поздороваться в парикмахерскую, проходили мимо комиссионки — там теперь был новый магазин самообслуживания. Часто после таких прогулок они заваливались к родителям Марата, и Марат старался игнорировать чуть укоризненный взгляд матери. Вместо этого тянулся к буфету и доставал чак-чак для Андрея, который он так любит. Сидел и смотрел украдкой, как тот ест, смеётся. Как мёд остаётся на его губах, делая их такими блестящими, пахнущими так желанно. Марат шумно отпивал чай и старался думать о чём-либо другом, но неизменно утыкался в них взглядом снова.       Мир менялся. Уже было не важно, с какого ты района. Улицы заполняли изогнутые иномарки — чаще всего пригнанные из Владивостока японские «Тойоты», но часто и новые чёрные «Мерседесы». Ларьки выросли, как сорняки, у каждой автобусной остановки. В магазины хлынули новые товары — от сладостей до шампуней. Бывшие друзья-группировщики — кто поднимался, кого находили застреленным. Марат радовался, что Андрей не вернулся к ним после колонии. Пару раз встречали Зиму на «Мерседесе», в новой кожаной куртке. Хадышевские всех подмяли, Зима примкнул к ним, предлагал работу Андрею — ходить с ними, братками, как они себя любовно называли. Андрей хоть и сидел без денег, но наниматься к ним не стал. Марат ему сразу сказал, может, излишне резко, что если он с ними свяжется, то про дружбу с ним, Маратом, может забыть. Почему-то подействовало.       Марат не хотел, чтобы мир менялся. Он был против этого. Пытался заставить время застыть в то последнее лето перед отъездом Андрея в Томск. Виновато отпрашивался у Айгуль погулять, обещая купить всё к ужину, что попросит; бежал на автобусную остановку, и через полчаса уже находил Андрея на площадке. Дальше все дни сливались в один, где он протестовал против неугомонной стрелки часов, пытался одним своим усилием задержать её, чтобы напитаться этим воздухом у его лица, насмеяться вдоволь, катать его по траве, в шутку угрожая за невинно ляпнутую непристойность, всё больше получая тайное удовольствие касаться его, прижиматься к нему всем телом, замечая, как Андрей не скидывает его с себя, а только продолжает смеяться, обнажает свои белые зубы и щурит глаза так, что они превращаются в розовые, влажные от смеха складки. Это и было его счастье — в то последнее лето, когда Андрей ещё был рядом.

***

      Отъезд Андрея сильно ударил по Марату. Вместе с глухим «почему» возник перед глазами тот факт, что Марату, наконец, придется посмотреть правде в глаза: то, что взрослые назвали браком, Марат не понимал совсем.       Первой брачной ночи у них не было. Не было и второй, и всех последующих. Айгуль были неприятны любые прикосновения выше колен. Она закрывалась в себе и мотала головой, чуть не плача. Даже касания к её груди вводили её в холодный ступор.       Они сразу, с плохо скрываемым облегчением, договорились, что пока у них «этого» не будет, ведь они не планируют детей, правда? Им ещё учиться. Марат пошёл на вечерку и устроился к отцу, Айгуль поступила в медучилище.       Решение жить вот так было чем-то естественным для Марата. Не совсем укладывалось в голове, как он может делать «это» с Айгуль, зачем? Он, конечно, понимал, что вроде так положено, но ему совсем не хотелось. Не тянуло целовать её, к тому же этого она и не любила больше, и сама никогда не начинала. Всё, что ей хотелось, — это чтобы он был рядом. Она нервно реагировала на его уходы, и когда Андрей уже уехал, будто выдохнула с облегчением.       Легче же для Марата не стало. Бесконечные вечера тянулись, как дорогие колготки, которые она так любила. Только теперь чёрная полупрозрачная ткань будто обхватывала его всего, пропускала всё через фильтр одиночества вдвоём — в этой полупустой, гулкой квартире на окраине Казани. Он приходил домой после учёбы на вечерке (управление и финансы), садился и бездумно щёлкал каналы телевизора — вместо фильмов и выпусков новостей смотрел рекламу. «Банк Империал. До Первой звезды нельзя. Пост.» Щелчок пульта: «Коля любит Мамбу, Толя любит Мамбу…»       «А Мамба, блять, в Томске», — горько шипел себе под нос Марат и переключал каналы дальше. Айгуль мешал мелькающий звук писать реферат, и он вскоре выключал. Шёл на балкон, открывал бутылку пива и смотрел с седьмого этажа вдаль — на яркие движущиеся огни ночной автострады. Иссиня-чёрная ночь накрывала город, машины внизу ехали как будто чуть медленнее: тяжёлые фуры с песком, быстрые легковушки. Куда им надо в эту ночь? Точно ведь в Томск едут. Почему его с собой не возьмут — на один день. Просто на один хороший день.

***

      Андрей звонил.       Несколько раз в неделю Марат садился в прихожей на пол — мебели ещё не было — и, затаив дыхание, вслушивался в телефонную трубку. Сквозь щелчки, шумы доносился его солнечный, цвета апрельского неба голос, перебиваемый жемчужными смешками. Они, как мячики, откатывались от стен прихожей, где сидел Марат, и попадали прямо в его, Марата, грудную клетку. Рождали в нём улыбку, застревали где-то внутри и тихо светились после того, как он повесит трубку и ляжет в холодную постель. Айгуль уже спала, Марат смотрел в потолок на всполохи от ночных огней улицы и вспоминал все подробности разговора, перебирал их, как драгоценные чётки в руках.       Потом всё чаще он слышал в трубке чужие голоса: «Андрюх, ты сольфеджио сделал?» — «Да, возьми там у меня на кровати», — отвечал он кому-то и возвращался к трубке. Кто-то тряс его за плечо — Марат буквально воочию видел чью-то руку, сжимающую плечо Андрея, почему-то переходящую на его талию, оплетающую, как скользкий спрут, его всего, отрывающую его от Марата. Порой уже другой голос издалека подтрунивал: «Опять со своим казанским братком? Давай, подходи, я в комнате буду, там чай поставил…»       Марат спрашивал про новых друзей с плохо скрываемой язвительностью, но Андрей только отмахивался: не пори ерунды. Марат ложился спать, и внутри, словно склизкий, пожирающий всё червь обгладывал его рёбра, выпускал яд в мозг. Ему без тебя хорошо. Новые друзья. Чай заварил. Ведь он же живёт с кем-то в комнате… — мрачно думал он. Кто-то с ним просыпается и засыпает каждый день, смотрит на него спросонья, шутит, разговаривает, слышит каждый день его голос… Почему-то так тяжело не было даже, когда Андрей был в колонии.       Он ворочался в кровати, слышал тихое сопение Айгуль. Не выдерживал, выходил на кухню и курил на балконе. Тёр лицо, пытался успокоиться. Нет, ну это же нормально — иметь ещё друзей?! В этом ничего такого… Конечно, все хотят дружить с Андреем… Вы его видели? Его улыбка, до сих пор в чём-то нежная и детская, всплыла в памяти… Как он смог сохранить её после всего того, что видел в группировке и в колонии? Как будто не давал никогда никому пизды, а только ходил маминым зайчиком на ёлку… Марат ухмыльнулся своим воспоминаниям. Это неизбежно… Центробежные силы жизни разнесут их по разным вселенным… Сольфеджио… Слово-то ещё какое… Марат не знал, что оно обозначает — непременно что-то красивое, может, поют там нежно хором под музыку…       Он наклонился, затушил сигарету о влажные железные перила балкона и долго смотрел, как красные искры одиноко летят вниз, рассекая черноту ночи.

***

      В какой-то день, когда они болтали по телефону, Айгуль всё так же бросала недовольные взгляды — «опять на телефоне со своим Андреем? Мне мама должна позвонить…» Марат услышал какие-то смешки на фоне. Властно сказал, удивившись своему голосу, который не успел спрятать:       — Андрей, блять. Ты тут или там?       — Я тут, конечно, тут. Да эти просто, стоят за мной в очереди на телефон и принялись чего-то меня в ногу тыкать… Отстаньте, блин! — рявкнул он куда-то в сторону и тут же засмеялся.       Марат сжал телефонный провод, накрутил его на кулак так, что он врезался в кожу:       — Андрей. Меня заебало так. Приезжай, а? На Новый год приедешь же?       Андрей молчал.       — Я приеду. Мне надо идти… До связи.

***

      Тридцать первого декабря он ждал Андрея уже с утра. Андрей приехал накануне вечером, сказал, что мама — её выпустили на день из больницы — Ильдар и Юля встретят его на вокзале, поэтому он сразу пойдёт домой. Марат не мог спокойно спать, зная, что Андрей в городе, но по какой-то причине он его ещё не видел. Взяв обещание с него, что тот придёт к ним с Айгуль на Новый год, он беспокойно расхаживал по квартире всё утро. Айгуль пригласила своих родителей, и с кухни доносились приглушённые её с матерью голоса и звон посуды. Отец Айгуль меланхолично искал новости по телевизору, часто и нервно переключая каналы.       Около десяти вечера, когда все уже сели за праздничный новогодний стол, когда оливье уже лишился своего девственного нетронутого состояния, а отец Айгуль уже опустошил в одиночку треть бутылки коньяка, по квартире разлился радостный перелив дверного звонка.       Марат подорвался так, что бокал с шампанским звонко опрокинулся и разбился, заливая пол. Мать Айгуль поджала губы и бросилась промакать салфетками.       Андрей стоял без шапки в дверях. Бывшие снежинки подрагивали кристальными каплями на кончиках волос. Он смотрел на Марата несколько мгновений, оперевшись на дверной косяк одной рукой, пока Марат не притянул его и крепко не обнял.       — Надолго приехал? — прошептал ему в шею. Андрей не ответил, лишь медленно провёл рукой по его спине и зарылся горячей ладонью в его волосы, шумно вдыхая воздух у виска Марата. И затем мягко разжал объятия, когда в прихожей приветливо показалась Айгуль.       Новый год был болезненный. Слишком сильно улыбалась Айгуль, слишком любезный Андрей — от этого свербело в зубах, тянуло что-то внутри на улицу, но сказать ничего было нельзя. Он пожалел, что пригласил его сюда: было только хуже, эти два мира — Андрей и Айгуль — плохо смешивались снова, только теперь он чувствовал свою расщеплённость, мучительную раздвоенность на Марата-друга (друга?) и Марата-мужа (мужа?).       Андрей только и успевал отвечать на вопросы со всех сторон: да, музучилище по классу фортепьяно, да, живёт в общежитии, Томск — хороший город, но холоднее, чем в Казани, это правда, конечно. Скучает, да, по родному городу, по сестрёнке. А? Что? Большая, да, умница, отличница. Нет, приехал только на пару дней, завтра уже поезд обратно.       На этом ответе Марат слишком громко перебил всех, спросив:       — Как завтра? Серьёзно?       — Ну да, завтра, в восемь утра…       Перед глазами запульсировало, в горле пересохло. Он взглянул на Андрея, тот виновато прятал глаза, смотрел куда-то в экран телевизора, рассеянно хвалил салаты.       После боя курантов родители Айгуль спешно засобирались — транспорт в честь новогодней ночи ходил до часу. Закрыв за ними дверь и вернувшись в комнату, он застал Айгуль за уборкой стола.       Андрей нервно поднялся:       — Ну и я, пожалуй, пойду? — неуверенно, извиняющимся тоном сказал он.       — Что? Ты-то куда?       Айгуль уносила недоеденные салаты. Крупная ложка выпала из хрустальной салатницы с резными толстыми стенками и рассыпала оливье по полу.       — Пора… Не хочу вас напрягать, честно. Всё-таки поздно уже, — повторил Андрей.       Марат обескураженно на него смотрел. Вот так, значит? Зашёл на два часа и уходит? Телевизор тихо жужжал — «Новогодний вечер с Аллой Пугачёвой» на ОРТ перебился рекламой палочек «Твикс».       — Стой, Андрюх. Дай тебя хоть до дома проведу. Там сейчас пьяных горой — по башке тебе дадут, мозгов не соберёшь…       — Да не надо, — протянул вежливо Андрей, но Марат взглянул на него так, что тот замолчал на полуслове и чуть улыбнулся уголком рта.       Новогодняя ночь выдалась не снежной, как все того хотели, а тёплой и слякотной. Шёл мелкий моросящий дождь в лицо — снежинки таяли, не долетев до земли. Повсюду слышалась канонада фейерверков. Люди гуляли семьями — с детьми и собаками, в шубах нараспашку. Дети бросали под ноги хлопушки.       — А поезд у тебя когда? — угрюмо спросил Марат, придерживая тяжёлую железную дверь для Андрея.       — Завтра. То есть уже сегодня, — хмыкнул Андрей. — В восемь утра.       — И сдалось тебе рано так обратный брать, — Марат не мог сдержать разочарования в голосе, — и вообще, мог и у нас остаться на пару дней…       Андрей промолчал.       — Слушай, а давай всю ночь гулять? — Марат развернулся и посмотрел на него. Крохотная снежинка приземлилась на воротник куртки Андрея и медленно таяла от тепла его шеи.       — А Айгуль? — тихо спросил Андрей.       — Да она щас всё равно спать ляжет, чё я её, не знаю, что ли? А ты… Когда ещё приедешь? Я тебя, может, ещё полгода не увижу… Давай до меня доедем, и я ей позвоню, скажу, что с тобой задержусь…       Андрей неопределённо кивнул и улыбнулся.       Они поймали попутку. Водитель заломил немыслимые двести, когда обычно это стоило не больше пятидесяти тысяч. Они сели вместе на заднее сиденье — впервые вдвоём за этот вечер, не считая водителя. «С Новым годом, с новым счастьем!» — обменялись поздравлениями. — «И вас, ребятки! Куда вам?» — «В Вахитовский, улица Бессарабенко, там я покажу, где остановиться». В машине было жарко натоплено, нога Андрея была вплотную прижата к Марату и тесно вжималась в него при каждом резком повороте. То ли от выпитого с тестем коньяка, то ли от близости Андрея Марата словно повело. Он чуть коснулся плеча Андрея, показывая в окно: вон, смотри, какой салют! Такие в Томске есть? Андрей перегнулся через него, чтобы посмотреть в окно. Марат тихо рассматривал его гладкую шею, короткие волосы на виске. Андрей заметил его взгляд и распрямился, смущенно улыбаясь чему-то своему.       Хриплый голос водителя раздался спереди:       — Тут? Или дальше?       — Что? А-а-а, здесь, в арку. Ага…

***

      Они вошли в тёмную, тихую прихожую. Вся квартира будто спала. Марат знал, что родители после смерти Вовы и после того, как Марат съехал, не праздновали допоздна Новый год, а ложились спать ещё до боя курантов. Но тут он услышал шаги из спальни — мама вышла их встречать. Удивлённо покачала головой после того, как поздоровалась с Андреем:       — А Айгуль где? — тревожно спросила она Марата.       — Да, мам… дома она… я ей щас позвоню. Раздевайся, проходи в мою комнату, — шепнул он Андрею, пока набирал домашний номер телефона и ждал гудков. Услышал, как мама спрашивает, хочет ли Андрей чая. Они скрылись на кухне. Свет ярко ударил в глаза, чайник накатывающе зашумел.       — Алё, — Айгуль сняла трубку. Уже по одному только тону Марат умел различать оттенки её настроения. Этот не предвещал ничего хорошего.       — Алё, Айгуль… Я тут это… маму с папой решил поздравить… С ними, наверно, посижу, не жди меня, ладно? Ложись уже…       Она долго молчала. Так долго, что Марат подумал, что связь оборвалась.       — Ты считаешь это нормально?       — О чём ты?       — Ты ушёл в новогоднюю ночь, оставил меня одну…       — Айгуль…       Она бросила трубку. Тяжёлый ком вины приглушил радость от новогодней ночи. Он набрал ещё раз номер, но она не брала трубку — выдернула, наверное, шнур. Что-то внутри дёрнуло его на мгновение к двери. Ещё не поздно вернуться, попросить прощения, остаться с ней. Но он увидел обувь Андрея, его шерстяной зимний шарф на вешалке — и явственно осознал, что он не сдвинется с места. А почему — не мог ответить себе честно.       Услышал на кухне тихие голоса.       — И как тебе там, в Томске?       — Хорошо, холоднее, чем в Казани… — привычно отвечал Андрей. Марат смотрел на него из темноты коридора, сжимая в руке трубку; длинные гудки. — Там место было… Ильдар Юнусович, — осторожно сказал Андрей и посмотрел неловко на маму Марата, — помог место в общежитии выбить… — Мама что-то тихо спросила, Марат не слышал что. — Да нет, что вы… какая девушка… столько учёбы, я еле сюда смог вырваться, через несколько дней снова экзамен… Ага, играю… Нет, что вы… боюсь, не успею сыграть, совсем рано поезд, да… Неет, — тихо засмеялся, — не надо больше торта, спасибо… — Какой же он смешной, такой вежливый постоянно при его маме. Марат не мог сдержать улыбки.       Ещё несколько раз набрал Айгуль. Мама вышла с кухни и ушла в спальню. Марат мягко повесил трубку.       Андрей сидел один за столом, глядел в окно — на разноцветные всполохи фейерверков, синие и красные мерцающие цветы на чёрном фоне беззвёздного неба.       Марат вошёл на кухню и выключил свет. Кухня погрузилась в полумрак, освещённая только фонарями с улицы.       — Так лучше видно, — сказал тихо, когда Андрей обернулся. — Может, выпьем? Хочешь?       — Ну давай… — сдавленно произнёс Андрей и подошел к окну.       Марат достал нетронутую бутылку водки из морозилки — «Довгань». Открутил в тишине крышку и разлил по двум найденным на полке стопкам.       Подошёл к Андрею, лёгким тычком в локоть передал ему в руки, на миг забирая себе ощущение его горячих пальцев. Андрей опрокинул всю сразу. Марат же понял, что совсем не хочет пить, был уже и так почти пьян. Поставил свою стопку на подоконник. Снаружи, сквозь деревянную дрожащую раму, доносились голоса и смех прохожих, перемежающиеся со взрывами фейерверков.       Андрей обернулся к нему и долго смотрел. Марат видел только его большие, потемневшие глаза и то, как влажно, почти лихорадочно они блестели. Вдруг его рука поднялась и коснулась Марата у уха. Маленький кружочек бумажного конфетти. Андрей ухмыльнулся и дунул на кружочек так, что он полетел по кухне. От этого детского, смешливого движения что-то, годами хранившееся, хрустнуло в Марате, разлилось наружу, ноги будто подломились на размякших на миг коленях. Он прикрыл глаза и медленно, почти невесомо, коснулся мягких губ Андрея, на которых всё ещё был вкус сливочного крема. Отстранился, не веря в то, что только что сделал. Один только миг Андрей смотрел на него потрясённо, а затем притянул его к себе и жадно накрыл его рот своим. Развернул его полностью и подсадил на подоконник. От резкого движения рукой полная стопка Марата звонко упала на пол, подскочила и укатилась с протяжным звуком. В воздухе повис эфирный запах алкоголя.       Андрей всё сильнее прижимал Марата к окну, задыхаясь, целовал его, обвив его полностью. Марат почувствовал его язык у себя во рту и невольно застонал.       В тот же момент в гостиной зажёгся свет. «Отец проснулся», — мелькнула мысль у Марата. Он одним движением схватил Андрея, пересёк в два шага кухню и ввалил его к себе в комнату. Запер дверь изнутри и, не включая свет, бросил Андрея на свою узкую, застеленную много месяцев кровать.       Прижал его бёдрами и оторвался от его губ только чтобы снять с него свитер через голову. Дикое, неистовое опьянение от того, что он может наконец-то целовать, ласкать его, — сводило с ума. Андрей, подхватывая это, улыбался ему в рот, сбивчиво шептал: «Марат, стой, подожди… что вообще…» Марат останавливался, но Андрей, будто забыв, что говорил мгновение назад, притягивал его обратно и снова жадно целовал. Марат спускался ниже — к его шее, к ключице — впивался в него, почти грызя его кожу, прокусывая её, пока Андрей, обвив его ногами, сладко и тихо стонал от каждого его движения. Андрей сдёрнул с него футболку, отстранил его и приподнялся на локтях, почти сел, держа на себе Марата. В полумраке комнаты искусанные губы Андрея темно контрастировали с белизной его лица и шеи — его кожа озарялась только цветными вспышками за окном. Красные. Ярко-розовые. Синие. И снова красные.       — Так… значит? А как же…? — прошептал Андрей.       — Не знаю… Я не знаю, Андрей. Просто… не хочу ничего без тебя, понимаешь?       Андрей притянул его снова к себе. Примкнул к его губам — долго, влажно, оттягивая его нижнюю губу, распаляясь всё больше и больше, сминая его и почти стукаясь с ним зубами, засовывая язык глубоко в рот, отчего Марат таял, впивался ему в затылок ногтями. Оторвал Андрея от своих губ и подтолкнул его голову к своей шее, замер от наслаждения. Открывал и закрывал несколько раз глаза, не веря во всё, что происходит. В голове крутилось только безжалостное: почему столько времени потеряно? Зачем всё в его жизни — без него? Завтра он уедет? То есть уже сегодня, через несколько часов? И разве существует время за пределами этой комнаты?       — Ты же не уедешь завтра? — грубо, неверящим голосом спросил он у Андрея.       — У меня билет…       — Я найду его и выкину. У тебя там есть кто-то, в Томске? Да? — нервно спросил Марат, стискивая непроизвольно, слишком сильно, запястья Андрея. — Ответь? Поэтому туда уехал?       — Дурак… — Андрей тихо рассмеялся и вытащил руки из-под ослабевшей хватки Марата. — Какой дурак…       Андрей прижал его снова к себе, и Марат посмотрел за его спину — в черноту окна. Начался снегопад. Шум от фейерверков и хлопушек стих, город погрузился в синюю, прозрачную тишину — такую, какая только может быть в предрассветные часы первого января 1993 года.