Спасительная ночь

Когда Чан впервые увидел Феликса, его первой мыслью было «цветочек». Он даже не может сказать, почему точно. Нет, тот в самом деле выглядит достаточно нежным, особенно со своими длинными розовыми волосами, доходящих до самого пояса с закручивающимися на концах двумя прядками у лица. С лёгкой рубашкой и штанах, что обычно носит, в которых он выглядит настолько свободно, что и не скажешь, что это в самом деле подходящий ему размер. Каждый взмах его руки изящный, даже если в нём есть что-то резкое. Его низкий голос бывает громким, но никогда не режет уши. А многочисленные украшения, что добавляют образу Феликса сияния, выглядят на нём просто идеально. «Цветочек» несмотря на то, что они почти одного роста, несмотря на то, что у самого Бана голос в разы выше, несмотря на то, что Феликс любит беготню с остальными хтоническими местными жителями, пачкаться в грязи и валяться в траве, из-за чего ткань рубашки становится зелёной. Ли даже так очень красивый. Чан много думает об этом. Вокруг него особая аура, и это неудивительно — Ли ведь фэйри. Но Чан никогда не видел настолько… нет, не притягательных — это неверное слово. Очаровательных. Чан привык держаться особняком. Не потому, что ему не рады или его отвергают, а просто так получилось. Ему-то наоборот всегда улыбаются, приглашают в гости или погулять, но Чан всегда вежливо отказывается. Он уверен, что такой доброты не достоин совсем. Несмотря на всю очарованность, Чан ни разу к Феликсу подойти не решался. Глядел украдкой и сразу отворачивался, краснея, если тот замечал и начинал смотреть в ответ. А если ещё и улыбался, то у Бана колени подкашивались. Чан так и планировал дальше существовать: смотреть иногда на Феликса издалека, проходя по улицам, наслаждаясь местной природой, и ничего больше. Не говорить с ним, не пытаться как-то привлечь его внимание или внимание его друзей. Нет-нет, ничего такого. А потом наступил тот самый день. День, когда всей нечисти не нужно прятаться. Вообще, не то чтобы они особо скрываются, организовав целую деревню для своей жизни, но, тем не менее, этот день всегда особенный. Каждое существо, каким бы оно ни было, считает своим долгом выйти на небольшой фестиваль в эти вечер и ночь. Так и Чан тоже. Он не хотел от этого дня много, просто немного пройтись меж торговых рядов, продающих всё на свете, начиная от вкусной и невкусной еды и заканчивая всякими украшениями, сделанными своими руками. Красиво. Ещё и всегда куча фонариков, ярких украшений, игрушек тут и там. Это хорошее и приятное время. Чан решает выйти примерно в десять вечера. Как раз к этому часу всё и начинается. Он не одевается как-то вычурно: просто накидывает на себя удобную чёрную рубашку и в цвет ей штаны и выходит так. Ну, ещё, справедливости ради, причесавшись. Более-менее прилично выглядеть всё же всем хочется. Он даже не успевает переступить за порог территории, где уже собралось множество существ на фестиваль, как слышит этот шум и музыку, играющую из будки охраны. Одни зазывают других зайти к ним и купить именно у них, ведь только здесь товар самый-самый лучший и качественный. Ничего не меняется из года в год, и от этого на душе приятно. По плану у Чана немного пройтись, а потом засесть где-нибудь у реки или подняться на мост и понаблюдать за слегка движущейся поверхностью. Увидеть отражающиеся в ней звёзды. Сжать перила руками, а потом всё же вернуться домой. Где снова будет тихо и пусто. И почему-то только от этой мысли становится как-то нехорошо. Неприятно. Но есть ли у него в принципе какие-то иные варианты? Пара шагов, и он уже протискивается сквозь толпу, пытаясь заглянуть на прилавки. Кто-то из проходящих мимо даже с Чаном здоровается, но Бан даже не успевает осознать, кто это был, когда рядом уже никого нет. Он поджимает губы и продолжает идти. Хотя начинает невольно оглядываться. Кто это? Его кто-то узнал? Кому-то… Кому-то есть до него дело?.. Но никто не появляется. То есть, нет, появляются просто кучи существ, но на Чана больше никто внимания не обращает. Относятся как к обычному прохожему, которого нужно обойти, кем он, собственно, и является, чего уж лукавить. Недалеко от высокой липы бегают эльфийские дети, пока через несколько шагов за ними одним глазом наблюдает высокая женщина с острыми ушами, мило болтающая с демоницей. Чан улыбается уголком губ, смотря на малышей с вертушками в руках и разрисованными масками, мотающимися на шее. Они явно чудесно проводят время. Чан любит это поселение за то, что здесь все равны. Каждый прибыл сюда по своим причинам, покинул родные края, где все были такие же, как и они, выбрав место, где похожего себе найти трудно. Вампиры, фэйри, эльфы, демоны, маленькие пикси, гномы, прочие сущности, даже нимфы, которые особо не показываются остальным, но также дружелюбны, — многие живут здесь. Чан даже знает, что в их деревне живёт оборотень, несмотря на то, что в нём слишком много человеческого в сравнении с остальными. Но тот тоже прекрасно прижился у них. Бану интересно однажды встретиться с ним. Чан настолько глубоко задумывается, что даже не замечает, что на самом деле стоит посреди дороги. Кто-то громко цокает сбоку от него, и Бан вздрагивает, извиняясь и сразу отходя в сторону, но, кажется… выбирает абсолютно неверную траекторию. Потому что спиной чувствует, как в кого-то врезается. Чан разворачивается и уже складывает ладони у лица в качестве извинения, как натыкается на такое до жути знакомое лицо. — О, Господи, прошу, извините, — как-то слишком тихо произносит Чан, смотря на Феликса, лицо которого, если прямо честно, не выражает и капли обиды. Наоборот, услышав извинения, он машет рукой, показывая, что в этом нет ничего страшного. Ещё и улыбается. Чёрт. А ещё… — Никогда не слышал, чтобы кто-то на подобных мероприятиях упоминал Господа. Начинает с ним говорить… Чан осознаёт, что никогда не стоял так близко к нему, до преступного близко. Настолько, что если совсем немного протянуть руку, то можно ощутить щекотку от его розовых волос, связанных в пучок, из которого слегка неосторожно торчат волосы. И всё равно так красиво. Естественно, Чан не будет его трогать. Даже не посмеет прикоснуться. Но случайная мысль пролетает в голове, которая заставляет его щёки покраснеть. Господи. — Почему бы и нет? — выдавливает из себя Бан, пытаясь отчаянно придумать, как адекватно продолжить этот диалог и не упасть в обморок. Фэйри-ауру Феликсу он чувствует всем своим телом и уже плывёт. — Я верю, что Господь приглядывает за всеми нами одним глазком. Несмотря на то, кем мы являемся. Феликс мычит, задумчиво кивая, и, вдруг оглянувшись по сторонам, протягивает руку, вновь улыбаясь. — Меня, кстати, зовут Феликс! Будем знакомы? Чан сглатывает. И неуверенно тянет руку в ответ, сжимая своей холодной ладонью феликсову, которая настолько контрастно тёплая, что всё тело обжигает, словно лучём солнца. А Чана солнцем обжигало часто. Хотя это ему не мешает днём выходить на улицу. Всего-то нужно закрыть все открытые участки тела тканью, и готово. — А я Чан, — он тоже пытается улыбнуться. И эта попытка явно Феликса очень радует. — Очень милое имя. Краткое и лаконичное, — Чан кивает, не зная, что ещё делать. — Ты здесь один? — Да. Вышел прогуляться. Люблю… Этот праздник. Не мог пропустить. Феликс кивает. — Я здесь впервые! Ну, я ведь переехал совсем недавно. Не упоминал ещё, да? Но, в общем, так оно и есть… Я здесь с друзьями, но они отошли «по делам». Даже догадываюсь куда. Фэйри влюблённых за версту чувствуют, а они ещё от меня что-то скрывать пытаются. Внутри что-то падает. А если… Если Феликс чувствует такое, значит, может ли он почувствовать и его? То, что у него образовалось внутри с той самой их первой встречи. С самой первой мысли о «цветочке» в его голове. — Но они милые, — продолжает Феликс. — Правда не уверен, что вернутся. Можем пройтись вместе? Если ты не против, конечно! Ещё бы Чан был против. И, несмотря на то, что в голове пульсирует мысль, что Бан этого не достоин, что ему нужно прекратить этот разговор здесь и сейчас и уйти туда, откуда пришёл, он соглашается, пока в груди начинает совсем легко трепетать. Неуверенно, потому что непонятно, можно ли вообще. А Феликс даже подскакивает на месте, стоит Чану согласиться. Он хлопает в ладоши, и его юбка, состоящая из двух слоёв, один из которых коричневого цвета, а второй — прозрачный в сеточку с пришитыми сверху бабочками, подскакивает чуть вверх. Только тогда Бан замечает, что Феликс именно в ней. Так волшебно, и так ему подходит. На его фоне он начинает чувствовать себя полным дураком. Ну, он, да, надел самое приличное, конечно. Правда рубашка жизнь повидала, а штаны полноценные шаровары. Рядом с Феликсом Чан словно чёрное пятно, которое зачем-то начало ползти рядом с ним. Хотя тот, кажется, его компанией исключительно доволен. Феликс особо не спрашивает Чана о его биографии или о чём-то в таком духе. В основном говорит какие-то мелочи о себе или о своих впечатлениях о своём месте, как новенький в этих краях. Немного раскрывает своих тех самых друзей, Хёнджина и Чанбина. И так оказывается, что тем самым единственным оборотнем здесь является именно он. А Чанбин такой же, как Феликс, фейри. Чан невольно задумывается, насколько они похожи. Похожи ли в принципе. Существует ли кто-то, кто вообще в целом может стоять и сравниваться с Феликсом? Хёнджин, наверное, так же думает о Чанбине? Влюблённо, очарованно и по-глупому. Только у него в сравнении с Чаном есть явное преимущество в виде взаимных чувств. Феликс говорит много, а Чан очень рад и счастлив. Сам он не знает, чем может заинтересовать и что рассказать, поэтому просто поддерживает диалог на самом обычном уровне, хоть и часто теряется. Иногда засматривается на окружающий их фестиваль, а иногда… На Феликса. Очевидно. Особенно, когда тот поправляет свои волосы или облизывает губы, заставляя их чуть поблёскивать в полутьме. Никаких лишних мыслей, просто это красиво. И залипательно. У Феликса очень красивый смех. А смеётся он много, и Чан счастлив, что этот так. Улыбка у него тоже великолепная. Они ходят туда-сюда, иногда останавливаясь взглянуть на товары торгашей, и Феликс иногда даже пускается в лёгкую болтовню с ними, но почти никогда ничего не покупает. Желает приятной ночи и идёт дальше, показывая Чану следовать за ним. А тот покорно шагает. Но вдруг они доходят до прилавка, полного украшений. Невероятно красивых, с выразительными камнями и цепочками. В форме цветов, растений, насекомых. Броши, заколки, серьги, кольца… И ничто из этого не выглядит ординарно. Одно не похоже на другое. Взгляд Чана цепляется за искусно сделанную заколку в форме трёх лилий. Он даже не представляет, как это было создано чьими-то руками. Здесь нет и капли магии, потому что иначе это бы чувствовалось. Она небольшая и выглядит совсем лёгкой, несмотря на золотое обрамление и камни посреди каждого бутона. Как же идеально она бы смотрелась на волосах Феликса. Цветы в волосах у цветочка. Кровь снова приливает к лицу. Чего-чего, а крови в теле Чана хватает, как нигде. Он сжимает пальцы и судорожно размышляет. Бан поднимает взгляд на женщину за стойкой и легко узнаёт в ней банши. Та ничего не говорит, просто улыбается и побуждающе кивает в сторону своих работ, которыми, судя по взгляду, очень гордится. Феликс, как только замечает, что Чан остановился, пристраивается по его левую руку и заглядывает на прилавок вместе с ним, хотя сначала явно хотел пройти мимо. — Что-то приглянулось? — интересуется он, и Чан отвечает ему тихим «да». А ещё указывает осторожно пальцем на заколку. — О, вау… — секунда молчания. — И правда очень красивая, — уже тише, чем все его реплики до этого. И Чану кажется это знаком. Он спрашивает о цене, и женщина руками показывает ему десятку золотых. К сожалению, банши не могут говорить, только кричать, предвещая самое худшее, оттого и получается так. Где-то внутри от напоминания об этом поселяется грусть, но Чан старается это не показывать и протягивает деньги. Когда их принимают и жестом указывают свободно забирать, Чан забирает заколку. Берёт её максимально аккуратно, очень боясь повредить или, не дай бог, уронить. Тогда он просто опозорится на тысячу процентов и больше не когда не сможет от этого отмыться. А он живёт-то уже не первый век… Они чуть отходят от прилавка в сторону, чтобы никому не мешать, и Чан крутит заколку у себя в руках. Феликс наблюдает за его движениями несколько заворожённо. — Та женщина настоящая мастерица. Это невероятное искусство. Чан мычит согласно, мысленно подписываясь под каждым феликсом словом. А потом Ли вдруг говорит: — Можно потрогать? Я легонько… И протягивает руку, но абсолютно не требовательно. Если Чан ему откажет, то Феликс просто уберёт её, даже если, возможно, немного растеряется. Есть у Бана такое чувство. Чан смотрит на заколку мгновение и после просто протягивает её Феликсу. — Можешь просто её забрать. Феликс замирает. — Ха?.. Чан отводит взгляд и почёсывает подбородок, чувствуя, что сейчас сгорит на месте. Сумасшествие какое. Почему он рядом с Феликсом чувствует себя так? Как будто ему шестнадцать лет, и он неуверенный в себе школьник, пытающийся привлечь внимание понравившегося ему мальчика. Ощущения максимально один в один. Чан даже уверен, что когда-то в его жизни даже было что-то подобное. До… всего. — Когда я увидел её, то сразу подумал о тебе. Что тебе подойдёт. Я… купил её тебе. Феликс хлопает глазами и неверяще переводит взгляд с заколки на Чана. А потом неловко принимает её, упирая в украшение взгляд. — Я ведь даже не просил… — Но тебе подходит. Очень, — только тогда Чан решается неуверенно вернуть к Феликсу взгляд, и натыкается на ответный. На лице Ли вдруг начинает сиять улыбка. Такая яркая, что глаза начинает слепить сильнее, чем фонариками на этом фестивале. — Спасибо! Мне… мне никогда не делали похожих подарков. А Чан готов сделать их тысячу. Две, три. Сколько угодно. Лишь бы Феликс чувствовал себя хорошо, лишь бы ему было хорошо и приятно. Феликс вглядывается в механизм заколки и быстро цепляет её на волосы, чуть убирая волнистую чёлку, а потом крутиться перед Чаном. — Ну, как? Правда идёт? — в тоне голоса прослеживается ожидание. Чан улыбается. — Просто прекрасно. Ты прекрасно выглядишь. И тогда Феликс на мгновение теряется, а потом, зачем-то пытаясь скрыть лицо, показывает Чану в сторону мостика, который Бан думал посетить один, когда только шёл на всё это мероприятие. — Может, туда пойдём? Идут они в тишине. Чан не знает, о чём думает Феликс, но тот и не выглядит так, будто в каких-то глубоких раздумьях. Его взгляд обращён к небу и галактике над ними. Тому, что для них совсем неизвестно и не исследовано. Исследованы ли достаточно они сами? На мостике никого не оказывается, что даже удивительно. Только рядом с рекой сидят редкие существа, как это заведено, парочки. Музыка фестиваля оказывается за спинами. Феликс поднимается первым и протягивает Чану руку, приглашая. Тот не ожидает такого совсем, но ладонь принимает, словно немного обжигаясь. Но об Феликса обжигаться как-то приятно. Это не больно. Это согревающе. Рук они не расцепляют, шагая дальше и слыша, как под ботинками скрипят деревянные панели. Останавливаются где-то на середине. Феликс подходит к перилам и заглядывает за них, где его не встречает ничего нового. Просто вода, у берега поросшая травой. — Весной и летом здесь растут кувшинки, — решает рассказать Чан, и Феликс резко оборачивается к нему с восторгом во взгляде. — Правда?! Никогда не видел кувшинки вживую! — он вновь обращает взгляд к реке. Молчит некоторое время, а потом. — Сходим вместе посмотреть, когда они зацветут? Чан не уверен. Нет, дожить они до этого момента доживут, куда только денутся. Но может ли он говорить, что будет аж весной, когда сейчас на календаре конец октября? Может ли хотя бы предполагать, что хотя бы будет в следующем месяце? Захочет ли Феликс его вообще видеть через какую-нибудь неделю? Можно ли быть во всём это уверенным, учитывая, что это первый раз, когда они говорят… И учитывать влюблённость Чана даже не стоит. Он решает ответить как можно искреннее, приоткрыв чуть-чуть сердце, которое не уверен, достойно ли того, чтобы его показывали: — Я буду очень этому рад. Феликс сжимает его руку крепче. Ли едва заметно отражается в воде, пока Чана не видно рядом с ним. Ох, эти вампирские штуки. И несмотря на то, что это фактор, на который никак нельзя повлиять, Чан ещё больше чувствует себя неверным рядом с Феликсом существом. Хотя он бы отдал всё, лишь бы снова взяться с ним за руки.

***

Не то чтобы Чан очень часто выходит из дома, но каждый раз, когда делает это, он начинает видеть Феликса буквально везде. У реки, в переулках, одного или с друзьями. Неважно, просто видит его везде, цепляет его взгляд и улыбается в ответ, когда тот радостно машет ему рукой. Иногда они разговаривают, но иногда и просто проходят мимо, движась куда-то по своим делам. Со дня фестиваля прошло две недели. Тогда они разошлись только потому, что Чанбин и Хёнджин внезапно объявились на том же мосту, и Феликс ушёл вместе с ними, хотя казалось (либо Чан просто с глупости всё это себе придумал), что уходить он совсем не хотел. В любом случае, Бан за себя может сказать, что не желал ни на секунду, чтобы то время с Ли заканчивалось. Они становятся друг к другу максимально дружелюбны. Чан не уверен, что это можно назвать дружбой, но очень тёплым приятельством — вполне. И от этого как-то приятно. Наверное, так бы могло продолжаться долго. Чан не хотел делать какой-то особый шаг на встречу, не желая мешать жизни Феликса, а что у Ли на уме Бан не знал. Но единственное, что он знал, так это то, что он сам ненавидит понедельники. Быть вампиром — значит смиряться с определёнными условностями своего существования. Но сколько бы ни прошло лет, Чан с ними смириться не может. Нет, ладно невозможность свободно ходить под солнцем, ладно болезненная реакция на серебро, но нужда постоянно подпитывать себя чужой кровью, чтобы жить дальше… Это самое ужасное и отвратительное, что только можно было придумать. Чану не нужно много подпитки: Ему достаточно выходить на поиски еды всего раз в неделю, и он прекрасно может на этом продержаться. В каждый понедельник он старается изо всех сил не навредить своей жертве, чтобы та осталась жива, осторожно усыпляет её и оставляет где-то на куче мягких листьев, чтобы она проснулась в относительном тепле и безопасности. А потом Чан молится Богу за каждую такую душу, чтобы она была счастлива и больше никогда не наткнулась на кого-то как он. Это ужасно, это ненавистно. Из раза в раз искать кого-то, кем можно пропитаться. Чан всё бы отдал, если бы существовала какая-нибудь синтетически созданная кровь, он в самом деле слышал что-то о таком, но в их деревне такое не доступно. Он не может ничего с этим сделать. Он ведь просто… просто хочет жить дальше. Ничего больше. На языке ещё чувствуется лёгкий привкус крови. Чан, опустив к земле взгляд, не хочет идти домой, несмотря на уже достаточно позднее время. Он просто шагает недалеко от входа в лес, пиная носком ботинка цветные осенние листья, и с болью на сердце, из-за отсутствия биения которого много лет назад он здесь и оказался, пытается смириться со своим сегодняшним поступком и жить дальше. Он знает, что его сегодняшняя жертва в безопасности. Возможно, немного покружится голова или что-то в таком духе, но жить точно будет. И Чан надеется, что жить счастливо, если его молитвы окажутся услышаны. Но вдруг Чан вздрагивает, слыша шелест листьев неподалёку от себя. Кто-то осторожно ступает по ним, ещё громко хрустя ветками, и Бан чувствует его уже на расстоянии. И совсем не удивляется, когда спустя несколько мгновений перед ним оказывается Феликс с глубокой платяной корзинкой в руках, полной трав, в которых он совершенно ничего не смыслит. Стоит их взглядам пересечься, как Феликс начинает сиять: — Оу, привет! — восклицает он, взмахнув свободной рукой в приветствии. И Чан пытается сделать это в ответ как можно радостнее, но, кажется, совсем не выходит. Потому что выражения лица Феликса резко превращается в обеспокоенное. — Хэй? Что-то случилось? Прошлый понедельник был легче — отмечает у себя в голове Чан. Если бы они встретились тогда, то было бы лучше. Чан не подавлял бы своим тяжёлым состоянием лёгкость Феликса. Но всё сложилось, так, как сложилось, и ничто нельзя изменить. Чан не уверен, что ему стоит сказать правду. «Я ненавижу то, кем являюсь, не хочешь послушать невероятную историю о моей жалкой и несчастной жизни?» Так? Или как ещё? Феликс делает пару шагов вперёд и останавливается в опасной к Чану близи. Опасной не для Ли, а для самого Бана, у которого от этого маленького расстояния всё скручивается. Феликс чуть наклоняется, пытаясь заглянуть Чану в глаза, но взгляд продолжает прятаться от него. Поэтому тот говорит: — Посмотри на меня, хм? Зрачки дрожат. Картинка начинает слегка плыть. Но Чан, чувствуя, что готов прямо сейчас пойти и прыгнуть в реку, прячась, лишь бы сейчас не стоять под этим мягким, нежным, но при этом пронзительным взглядом, всё-таки смотрит на Феликса. — Когда я сказал, что чувствую чужую влюблённость, как фейри, я имел в виду и все остальные чувства. Аура каждого человека, его эмоции, для меня как свои собственные. Поэтому я знаю, что тебе грустно, не пытайся делать вид, что это не так. Удар поддых. Значит, вероятно, влюблённость Чана Феликс тоже чувствует. На самом деле. Но продолжает ничего не говорить, а Чан продолжает ничего не спрашивать и планирует это делать дальше. — Мы можем присесть, — тихо предлагает Феликс. — Давай? Чан неуверенно, но кивает, и Феликс прикасается к его запястью и аккуратно ведёт за собой к старому пеньку, который заприметил взглядом. Сажает на него Чана, а сам садится напротив него на корточки. И несмотря на такое положение, маленьким ощущает себя как раз-таки Чан. — Плохой день? Хороший вопрос. Скорее плохая жизнь. И то после смерти. Но вслух Чан этого не говорит. Он просто кивает и выдавливает ядовитое, но не в адрес Феликса, исключительно в сторону мировой несправедливости и ненависти к себе: — Ненавижу быть вампиром. Правда, так искренне ненавижу. Брови Феликса болезненно надламываются. Он осторожно касается колена Чана, чтобы погладить большим пальцем. От этого прикосновения всё тело содрогается. — Почему? — сначала спрашивает Феликс, но после осекается. — Ничего, если ты не хочешь об этом говорить! Я могу просто посидеть рядом с тобой. Или уйти… Последнее — это то, чего Чан никогда бы категорически не хотел. Ни за что. Он открывает рот, собираясь с силами, и пытается выдать хоть что-то мало-мальски связанное, не дрожащее. Но болезненное до жути. — Я стал таким не по своей воле, знаешь. Потому что… Потому что меня насильно обратили. Феликс громко выдыхает. Словно его ударили поддых. Но молчит, Чана не собирается перебивать. — Это было давно. Настолько, что я точно не вспомню год, но тогда мне было в районе двадцати пяти. Теперь мне… Ха, в каком-то смысле навсегда двадцать пять. У меня была любимая работа, небольшой домик. Но после обращения всё это стало ничем, — на мгновение он замолкает, пытаясь подобрать слова. — Больше ничего не имело смысла. А потом… жажда. Она такая мерзкая, Ликси. Я не хочу пить кровь. Но мне приходится. Чёрт, мне приходится… Чан упирает локти в колени и прячет лицо в ладонях. Он хочет плакать. Как маленький ребёнок. Громко, навзрыд, без желания остановиться даже на секунду. Просто надолго зарыдать, чтобы выплеснуть всё то, что накопилось за всё это время. Как-то так вышло, что с момента обращения Чан плакал только один раз. Когда впервые выпил чужую кровь. Всё остальное время было просто безостановочно больно. А сейчас перед ним Феликс. Такой тактичный, заботливый к почти полному ему незнакомцу, ласковый и готовый выслушать. Чан его полюбил до того, как узнал поближе, а теперь кажется, что пути назад нет и вовсе. — Можно тогда я тоже расскажу свою маленькую историю? Чан выглядывает из-за пальцев, чувствуя, как с ладонями соприкасаются маленькие солёные капли, и видит, что Феликс сам отводит взгляд. Смотрит куда-то в район чановых коленей, но как будто и сквозь них. — Конечно, — сипло отвечает Чан. Феликс кивает, и тон его голоса какой-то слишком тихий и хрупкий: — Знаешь, мне кажется, в подобные деревни приезжают только глубоко раненые существа, которых не приняли в их родных городах и странах. Ты же ведь тоже не отсюда родом, правда? — Феликс поднимает взгляд, и Чан кивает ему. — Вот. И я приехал из места, где одни только фэйри — больше никого. Но я никогда не нравился всем вокруг. Знаешь, вот эти все «Феликс такой неуклюжий», «Феликс такой манерный», «Феликс совсем не старается, думает, что, если он красивый, то ему можно всё. Мерзость», — он закатывает глаза. — Изо дня в день, одно и то же. Родители меня никогда не защищали, поэтому я как-то был всегда… Один. Ком в горле становится всё больше и больше. Словно он теперь состоит не исключительно из боли Чана, а и из боли Феликса вместе с этим тоже. Да разве можно говорить такое в сторону Ли? Чан бросает взгляд к корзинке, оставленной рядом с пнём. Он слышал, что Феликс часто разносит уже пожилым существам в деревне лечебные растения. Просто так, раз в несколько дней, желая элементарно помочь. Но о нём говорили такие гадости..? — Я не могу колдовать. Хоть и фейри, — звучит практически неслышно. Как будто это просто небольшое колыхание воздуха. А Чану кажется, словно он летит в пропасть, у которой нет конца. — Одни из тех, кто травили меня, добавили в мою еду яд. Из-за него я больше не могу что-то делать. На большой процент я обычный человек… Последние слова звучат мокро. Тогда Чан замечает, как у Феликса вырывается маленькая слезинка, которую он раздражённо стирает. — Я понимаю твою ненависть к себе. Потому что я тоже терпеть не могу то, что я фейри, ещё и абсолютно бесполезный фейри, я… — Ликси, не надо. Только в этот момент Чан осознаёт, что зовёт его так уже второй раз. Идиот. Просто само вырывается. Зачем он переходит черту? — То есть, нет, прости, Феликс… Но тут его уже прерывает Ли, беря его руку. Чан замирает. — Ликси — нормально. Я не против. Называй меня так. Ха… В самом деле? — В самом деле. Чан вздрагивает, потому что не думал, что сказал это вслух. Но это подтверждение делает ему на душе чуточку легче. Они смотрят друг другу в глаза, прислушиваясь к звукам леса, что никогда не молчит, и Чан решается всё-таки договорить. — Ты последний, кто должен говорить, что ты бесполезный, Ликси. Ты так часто помогаешь другим, бескорыстно, просто так. Сейчас слушаешь меня, например. Кто-то другой даже не стал бы ко мне подходить. — Я бы не смог пройти мимо. — Об этом я и говорю? — Чан неловко улыбается уголком губ. — Никогда не меняйся. Хорошо? Феликс пытается ответить ему улыбкой. А ещё поднимается и неуверенно тянет к Чану руки. — Хорошо. Можно… Я тебя обниму? — Можно. И Феликс действует настолько быстро, что Чан даже не успевает договорить свой ответ. Эти объятия ощущаются в миллион раз теплее, чем держание за руку. Будто Чана поместили под самое пекло солнца куда-то на открытую поверхность, и вся кожа мгновенно нагревается. Но не достигает опасного пика. Волосы Феликса щекочут щёку. Чан обнимает его в ответ, оставляя руки у того на лопатках, чуть водя ладонями вверх-вниз. Даже не специально, абсолютно неосознанно. Так хорошо, когда Феликс зарывается носом в его одежду и прижимается поближе так, будто Чан не холодный, как сосулька. Ничего об этом даже не говорит. Нравится ли ему? Они не отпускают друг друга не меньше пяти минут. Потом Феликс всё-таки отстраняется, чтобы взглянуть Чану в глаза на какие-то мимолётные мгновения, кажущиеся вечностью, и отойти на шаг назад. Выглядят они немного забавно: оба заплаканные и ставшие такими растрёпанными за этот недолгий разговор. Феликс поднимает корзинку с земли. — Мне пора идти. Увидимся? — Увидимся, — кивает Чан и не сдвигается с места. Феликс делает ещё пару шагов в сторону, а потом вдруг бросает решительное: — Я придумаю, что можно сделать с кровью. Обещаю. И тогда Чан теряет дар речи.

***

После они не говорят об этом. Они в самом деле видятся после того случая ещё множество раз. Более того, ходят гулять, иногда держатся за руки, иногда обнимаются. Временами Чан даже пристраивается к Феликсу на плечо и, обвив его талию руками, так сидит. Зачастую молча, если только Ли не пытается втянуть его в какой-то разговор. Однажды Чан идёт вместе с Феликсом на сбор лечебные трав, и тот ему рассказывает, какие существуют виды, для чего они нужны и как их правильно срезать. Бан пытается несколько раз повторить, справляется, и Феликс за этого его хвалит с такой яркой улыбкой, что пробовать что-то хочется снова и снова. Лишь бы снова услышать «молодец!» из его уст. Чану не нужно чужое одобрение. Ему нужно одобрение конкретно от Феликса, потому что то ощущается как-то по-особенному тепло, возвышающе. И он ничего не может с этим поделать. Но рутина имеет свойство меняться. А жизнь переворачиваться на сто восемьдесят градусов. Кому, как не Чану, это знать? Обычно ни Феликс, ни Чан не приходят друг другу домой. Но в этот день Бан встречает Ли у порога после того, как слышит аккуратный, едва слышный стук в дверь, который заставляет его сначала напрячься. И, вроде, раз это Феликс, то всё в порядке, можно выдохнуть. Только что-то у Чана на душе появляется странное. Непонятное чувство какое-то, которое он не уверен, что ему нравится. — Привет. Можно войти? И больше Феликс ничего не говорит. Хотя даже в этих коротких фразах Чан улавливает очевидную нервозность, и от этого начинает нервничать сам. Он кивает на вопрос и отходит в сторону, быстро закрывая дверь, чтобы проводить Феликса из небольшого тамбура в зал. Небольшой, достаточно мрачный, но с двумя удобными диванами и низким столиком в середине. Феликс садится чуть ли не на самый краешек одного из них, и сжимает в руках тканевую сумку, которую Чан замечает только сейчас. Сам он размещается рядом, но не слишком близко. Хотел бы, в любой другой момент и сделал бы, но сейчас боязно это делать. Чан начинает раздумывать, как завести разговор. Как разбить тишину, вдруг повисшую между ними, но Феликс решает практически без подводки ударить того: — Помнишь, я сказал тебе про кровь? — Что? — лишь выдаёт Чан. Феликс чуть приоткрывает сумку, заглядывая внутрь. — Мне так было больно слышать о том, что ты ненавидишь себя за то, кто ты есть. И я понял, что ничего не могу с этим сделать, потому что не могу поменять свою сущность. Я и не хочу это делать, Чани. Поэтому я… — он просто решает протянуть Бану сумку. — Попросил Чанбина помочь. По выражению лица и глазам Феликса слишком трудно выяснить, что тот под всем этим подразумевает. Чан принимает сумку и, почти сжимаясь от тревоги, опускает в неё руку, чтобы достать… Пакет? Пакет, полный чего-то, похожего на кровь. Глаза Чана расширяются, а на плечи словно падают груды камней. — Что это? — Кровь. — Я вижу. Я… Чья это кровь? Чану страшно. Чану страшно услышать, что это может быть кровь Феликса. Что это может быть кровь того же ранее упомянутого Чанбина. Или Хёнджина. Или, Бог знает, кого ещё. Феликс бы не поступил так с ним? Он бы не стал приносить ему что-то подобное или жертвовать кем-то включая себя? Пожалуйста, только не это. Об этом успевает помолиться Чан до того, как Феликс произнесёт свой ответ. — Фактически, ничья. Из того, что ты рассказал, я понял, что самое худшее для тебя — это пить чужую кровь, поэтому решил попробовать придумать что-то, что могло бы тебе заменять настоящую кровь. Создать что-то, знаешь, искусственное. Я попросил Чанбина помочь, потому что из-за отсутствия магии я ничего не могу. Вышло вот это. Должно сработать! Мы предлагали попробовать это Сынмину, одному знакомому, который тоже вампир, и он правда насытился этим. Так что это должно тебе помочь. Чан теряется. Вроде, ничего из его глобальных страхов не сбылось, но он всё равно не знает, как к этому относиться. Потому что, стойте, такое правда возможно? Возможно жить и не мучить другие существа, выпивая их текущую по венам кровь? То есть, ему больше не придётся это делать? — Как это?.. — Всё просто, — Феликс улыбается. — Просто пьёшь её. Не знаю, в кружку налей или типа того. Как ещё это делают вампиры… Чан откладывает сумку на столик, преодолевает расстояние между ними и крепко обнимает Феликса. Как-то, что ни за что нельзя упустить из рук. То, что нужно беречь, как тепло и веру в сердце, чтобы счастливо жить. Он чуть елозит на месте и трётся щекой об плечо Феликса. Тот тихо хихикает и обвивает его плечи в руками, позволяя оказаться ещё ближе. — Спасибо. Спасибо, я… Я правда не знаю, как тебя отблагодарить за такое. — Есть кое-что. Чан отстраняется, но не отпускает плечи Феликса. — Что? Клянусь, я сделаю всё, что угодно. Достать звезду с неба? Выловить кракена? Перевернуть Вселенную? Чан понятия не имеет, как сделать хоть что-то из перечисленного, но он обязательно придумает. Если только Феликс попросит. Но просьба у Феликса, на его взгляд, какая-то странная. — Можешь показать свои клычки? Плечи Феликса Чан всё-таки отпускает. — Э-э-э? — недоумённо тянет он, почёсывая затылок. — В них нет ничего интересного… — Поэтому и хочу, — решительно произносит Ли. — Чтобы ты не считал их неинтересными. Мне они почему-то кажутся очаровательными. Чан невольно прикасается к губам, начиная сквозь них ощупывать острые клыки подушечками пальцев. — Почему?.. — Потому что ты весь сам по себе очаровательный, Чани. Бана полноценно кидает от этой фразы в жар. Он не то что не хочет теперь окончательно показывать клыки, так просто хочет спрятаться куда-нибудь в уголок, покричать там во всю глотку, а потом вернуться и попытаться продолжить диалог. Но делать он это всё, конечно, не будет. Феликс не отводит от Чана взгляд. Смотрит, чуть наклонив голову вбок, устроив руки на коленях. От него не чувствуется давление, он просто наблюдает за тем, что Чан будет делать. Ненавязчиво ждёт. И решиться из-за этого проще. Чан приоткрывает рот, и ему не нужно сильно изворачиваться, чтобы клыки стали заметны. Он нервно сжимает ткань штанов, а Феликс наклоняется, чтобы рассмотреть поближе. Чан понятия не умеет, что тот хочет там увидеть, но не двигается, пока тот не произносит: — Хорошенькие такие. И почему-то от этих простых слов Чану хочется плакать. Снова. Но в этот раз слёзы удаётся удержать. Он закрывает рот, но Феликс не отстраняется. Чан как-то даже сам становится ближе к нему. В комнате тихо. С улицы не слышно ни единого звука, если только пение птиц где-то далеко-далеко. Люди в этих окрестностях не водятся, потому что Чан поселился, говоря откровенно, на отшибе. Но от этого и лучше. Феликс подбирается ближе, и пальцами осторожно касается щеки Чана. Мягко гладит и шепчет, наклонившись ещё ближе: — А что будет, если я после этого тебя ещё и поцелую? Чан погибает. Господи, он погибает. Мыслей о том, что он Феликса недостоин, исчезают, когда тот сам проявляет инициативу. Когда сам ищет с ним встреч, пытается поймать взгляд. Чан не пытался ему навязаться. Феликс, выходит, сам хочет, чтобы тот был рядом. — Я… Полагаю, я тебе отвечу. Феликс ухмыляется. — Супер. Их губы встречаются в поцелуе. Феликс чуть приподнимается, нависая, и Чану приходится подставить позади себя руки, чтобы не упасть. Но после они меняют положение, и становится удобном им обоим: теперь нависает Чан, а Феликс прижат спиной к подлокотнику дивана. Для Чана этот поцелуй первый за огромное количество лет, но он старается изо всех сил, чтобы Феликс получил от него удовольствие. А сам Бан чувствует, что тот имел некоторый опыт, которым он пытается Чана занежить, приласкать и залюбить. Он это так хорошо умеет делать… Чан отстраняется первым и сразу натыкается не феликсову улыбку. — Ну, вот, клычки даже не мешают целоваться. Подтверждают свой статус хорошести. Закончив фразу, Феликс проводит по волосам Чана пальцами и чуть надувает губы. У того же… назревает вопрос. — Значит, ты… Чувствуешь ко мне то же, что и я к тебе? — Да, Чани. То же самое… — в его взгляде что-то сверкает. — Когда я впервые тебя встретил, то сразу почувствовал ауру влюблённости. Подумал ещё, мол, ого, такой горячий вампир запал на меня? Ой, каламбурчик… Но чем больше я общался с тобой, тем больше понимал, что я не могу не влюбиться тебя в ответ. Чан улыбается. Так, что за секунду щёки начинают болеть от того, насколько эта улыбка широкая. — Цветочек… — Хм? — Первая мысль, которая возникла у меня, когда я впервые тебя увидел, — «цветочек». Феликс наклоняется и целует Чана в скулу, мажа губами чуть в сторону. — Быть твоим цветочком ощущается, как высшее счастье. Чан и подумать не мог, что встретит свою любовь в крае, куда сбежал, чтобы спрятаться и подавить тёмные чувства, таящиеся внутри в адрес самого себя. Там, где планировал однажды просто раствориться, неизвестно, как и когда, главное, чтобы это просто произошло. Но в одну Хэллоуинскую ночь его спасли. И Чану не стоит забывать, что тогда он тоже спас одного маленького, раненого фэйри.