Металлический снег

Прошло десять лет после падения «насиженного ведьминого гнёздышка», к которому настолько привыкли сердца живших там, что оно с болью, чуть ли не с мясом оторвалось от них. И всё же потихоньку они привыкали к новому месту, новой жизни. Даже те, кто до последнего пытался держаться за измерение, мечтали даже погибнуть вместе с ним, бессильны были перед спокойным ходом времени, которому дела не было до них. Время шло, и они не могли его вернуть или даже приостановить. Они, волей ли, или неволей, но привыкали к новому укладу жизни, поддаваясь силе неостановимо текущего времени. В январе десятого года Ждана приехала в новую школу. Это был тёмный холодный вечер. У ворот остановилась машина, из которой вышла высокая стройная девушка двадцати двух лет, с пышными светлыми волосами и ясными ярко-голубыми глазами. В красивых сильных руках её лежал голубой свёрточек, а за спиноц висел небольшой рюкзак. Рядом с ней, таща большой чемодан, шёл высокий темноволосый юноша. Им на встречу вышла Виктория, которая все эти годы, по завещанию Инаи, заботилась о всех обитателях школы. Виктория давно ждала. Трясущимися руками она обняла Ждану, прижавшись слабыми губами к мягкой щеке девушки. Её дряблые щёки покрылись морщинами от широкой улыбки тонких сухих губ, когда она увидела маленькое нежное розовое личико и умные мутные глазки, выглядывающие из голубого пледа, в который был завёрнут младенец. Ждана передала младенца Виктории, и та, счастливая, пошла с ним внутрь. Сама же девушка стала помогать мужу заносить вещи. Вскоре пустующая комната, хранящаяся специально для Жданы, была устроена и обжита. Школа обновилась и ожила после приезда новой хозяйки. В феврале того же года Виктория спокойно оставила этот мир. Ждана с благодарностью радостно приняла пост директора и с достоинством стала исполнять свои обязанности. Её дочка Инна очень старательно помогала ей: мыла стол пролитым соком, размашисто подписывала бумаги и с пристрастием читала яркие книжки. А также помогала гулять с другими детьми. Инна была главной выдумщицей новых игр, главной зачинщицей веселья, за что её прозвали Маленьким Торнадо. Агата внезапно забросила свою библиотеку. Она внезапно обнаружила для себя большое наслаждение в детских играх, прогулках, катаниях с горки, лепке куличей из песка, чтении картонных книжек с детскими сказками и большими картинками. Её очаровывали детские каракули, их весёлый звонкий смех и милые рассуждения. К тому же в ней проснулся талант усмирять обиженных злющих детей. Марк, после потери Инаи, с головой ушёл в исследования, ничего не значащие ни для него, ни для кого другого. Несколько лет он проработал над совмещением артефактов с противоположными действиями, но, добившись успеха, благополучно закопал его под кучей других, куда более бесполезных опытов. А потом, в какой-то момент, перестал и как бы замер в ожидании чего-то. Жизнь замедлилась, перестала приносить боль, не сыпала больше на голову мусор ненужных идей. Исчезла суета. Внезапно для себя он осознал, что в жизни ему не хватало только веры. Он уехал на несколько лет в монастырь. Потом в другой, и в третий. Путешествуя по монастырям, он собирал истории подвижников, открывая для себя мир с новой стороны, с той стороны, которую он раньше всё время поспешно отворачивал от себя. Наконец он осел в одной из скромных обителей. София открыла музей из своей коллекции окаменелостей и рисунков разных животных, где стала проводить все свои уроки биологии, географии и истории. Этот вечный искренний восторг детей при виде застывших в камне некогда живых организмов и застывших на бумаге зверей, птиц, рыб, рептилий и даже простейших каждый раз заставлял её улыбаться. Она полюбила общаться с детьми. Её любимой аудиторией были дети от десяти до четырнадцати лет, которые всеми ручками тянулись к чему-то новому, неизвестному. Послушать её прибегали даже дети из села, и она с радостью делилась с ними тем, что так долго копилось понемногу, собиралось отовсюду и так долго потом пылилось на полках. Других учителей заменили новые, молодые выпускники. Дело в их руках шло ловко, и их присутствие освежало залежавшиеся традиции новым, незамутнённым блеском. Мальва продолжила старательно изучать медицину, создавая всё более эффективные лекарства. К ней стали приходить даже люди из ближнего села. И, хотя постоянное нахождение в обществе ей приелось, она старалась помочь, и, хоть сама и не была уверена в своих задумках на все сто, они всегда помогали. Продолжая искать уединения, она всегда была рада посетителям. Ей была приятно, когда к ней приходили, когда её спрашивали, благодарили. Юлия всё больше зарывалась в свою библиотеку. Под конец жизни она стала совсем нелюдимой. Когда кто-то заставлял колокольчик над дверью в библиотеку громко звенеть, она нехотя поднималась из-за высокого стола, который скрывал её осевшее тело почти с головой, и, ворча, подходила к посетителю с приевшимся вопросом: «Чего хотели?». Она раздражалась по любому поводу, но, что интересно, никогда не жаловалась. Хотя, на самом деле, было, на что. У неё постоянно болели ноги. Очень сильно, так что иногда и сидеть было мучительно, что уж там, стоять. Ночами её мучали кошмары, и она страдала от резких болей в голове и пояснице. А в ворчании и раздражении просто проявлялось нетерпеливое ожидание смерти. Тагир стремился к уединению. Его не тяготели жизненные обязанности: он выполнял их усердно и не без удовольствия, но всё же стремился скорее покончить со всеми делами, вырваться из лап беспрерывной суеты в какое-нибудь тихое уединённое место и провести там оставшееся свободное от занятий время. Да: он полюбил тишину. Он часто просыпался ещё до рассвета и ходил по лесу, прислушиваясь к запаху сырой земли, грибов и прелой листвы. Там, скрывшись от людских глаз, он заслушивался затейливым щебетанием птиц, шуршанием густой листвы над головой, скрипом клонящихся под ветром стволов деревьев, поскрипыванию снега под тяжёлым телом, и из всего этого узнавал, что Там его любят. И знал, что он их любит. Сразу после занятий он снова уходил, бродил по пыльным, вязким от грязи или скользким от утоптанного снега дорогам близь лежащего села, рассматривал причудливые старинные домишки, столь живописные и так болезненно напоминающие о неминуемом ходе времени рядом с уродливыми новенькими чистенькими коттеджами. Заглядывал в побитые резные окна, улыбался подходящей к косому заборчику, отгораживающему участочек земли с потемневшим от времени с резными вставками и чистыми окнами домишкой, старушке. Шёл дальше, за село, к лесу, потом в поле. Возвращался поздно. Бывало, всю ночь проходит: всё смотрит, слушает. Он любил всё это и ничего из этого. Он просто жил ради бесценной жизни в этом мире, созданного и для него тоже, жил, чтобы понимать это. Иногда, замечая на земле мокрый полиэтиленовый пакет, жестяную банку или другой мусор, он поджимал губы, вздыхал и уносил его до стоящих на выезде из села контейнеров. Он вовсе не верил, что это сделает мир лучше, но тот клочок мира, в котором он существовал, он машинально подстраивал под себя. Немного. Он ждал. А всё это скрашивало ожидание. Он ждал и верил, что дождётся. И он жил и верил. Ему нравилась жизнь, но и смерти он не боялся. Потому что верил. В начале лета – дате, с которой отсчитывалось окончательное образование школы, на пятнадцатилетие заведения Ждана собрала всех в саду. Из прежнего коллектива осталось совсем немного людей: Крис, Соня, Мальва и Тагир. Юлия ушла в Мир Иной осенью прошлого года, в солнечный ясный день. Её могилу укрывал от солнца пышный клён. Ради Жданы из дальних-дальних мест приехал на несколько дней Марк, а теперь уже отец Алфий, в длинной чёрной одежде и с густой пёстрой бородой, не скрывавшей доброй улыбки, в котором Соня с трудом узнала своего брата. Маленькая Инна при виде незнакомого мужчины смутилась, но, присмотревшись к этому добродушному существу, весело ему улыбнулась. Ждана – высокая, стройная, с вьющимися светлыми волосами, ясным взглядом окинула присутствующих. Ноздри чуть вздёрнутого носика немного расширились, когда она вдохнула полной грудью перед началом речи. Она опустила голову, думая, что же ей сказать. Непослушная прядь упала ей на лицо, защекотала нос. Исподлобья девушка наблюдала, как сотня пар маленьких глазок с любопытством и ожиданием поворачивались к ней. Среди этих глазок были и цвета молочного шоколада глаза её дочери, которая с восторженной улыбкой следила за каждым движением матери. Наконец Ждана подняла голову и неуверенно убрала с лица непослушный локон. - Друзья! – начала она, – Пятнадцать лет назад мы не ждали, что наша школа возникнет здесь, недалеко от милого села, на месте давно заброшенного, никому не нужного, всеми забытого здания. Что там говорить, мы этого всем сердцем боялись. Страшно было покидать родное гнездо, где были высижены зародыши нашей жизни! Но рано или поздно из яиц должны появиться птенцы, которым должно будет покинуть родное гнездо. Мы птицы, чьё родовое гнездо было разорено пятнадцать лет назад. Но нас это не сломило: напротив, мы стали расти и размножаться, и наше новое тёплое гнёздышко будет расти вместе с нами. Я верю, что те, кто… – её голос дрогнул, она сжала губы, выдохнула и продолжила совсем тихо, – кого нет с нами. Я верю, что они смотрят на нас. Я верю, что они нас оберегают. Я верю, что они любят нас и хранят, и что они молятся за нас Богу, – и прошептала, – Я верю, Иная. Я в это верю. На время под ясным солнечным небом приостановилась тишина. Марк отвернулся и закрыл ладонью дрожащие губы. Слеза стекла по щеке и потерялась в густой бороде. Тагир склонил голову и закрыл глаза. Его веки подрагивали под нечаянно сведёнными бровями. Мальва всхлипнула несколько раз, вытирая с щёк катящиеся по ним колючие слёзы и тря нос. Соня стыдливо, будто извиняясь, опустила голову и изо всех сил сжала в руках пустую сумку-планшет. Агата вздохнула и грустно улыбнулась милой девочке, поднявшей на неё удивлённые серые глазки. Крис вытянулся в струнку, поджал губы и приподнял брови, отведя взгляд. Ждана вздохнула и окинула взглядом присутствующих. - Идёмте, – негромко попросила она, – я хочу вам кое-что показать. Они вышли с территории школы и направились к местному кладбищу. До последнего никто не понимал, зачем Ждана ведёт их в столь унылое место, но, не пройдя и четверти пути, те, кто помнил, начали понимать. На возвышенности, ограниченной с одной стороны высоким, стройным сосновым лесом, с другой – кладбищем, росли цветы. Их колючие стебли порой сплетались в причудливые узлы, листья росли один на другом, а нежные белые бутоны бесстрастно покачивались при малейшем колебании тёплого воздуха. Тагир присел на колено рядом с одиноким кустом, коснулся пальцами прохладных мягких лепестков. - Мои старые знакомые, – прошептал он, наклоняясь и, коснувшись хрупкого бутона губами, тихонько вдохнул сладкий запах. Потом отстранился и встал, улыбаясь печальной улыбкой. Ждана тоже улыбнулась, глядя на кланяющиеся навстречу гостям никем не посаженные цветы. - Розы, – прошептала девушка, вторя шуршанию глянцевых листочков. Она склонила голову и с наслаждением вдохнула шёпот леса, поблёскивание туманных слезинок на шёлковых лепестках, красные лучи клонящегося к закату солнца и звонкую переливчатую трель жаворонка в роще, сливающиеся с собственными и общими печалями и радостями. Высоко в небе шуршал ветер, разнося лучики солнца по облакам, струясь в голубой вышине по тонкой скорлупе купола. Он ловил мечты и просьбы земных обитателей и относил их, просачиваясь сквозь лазурный купол выше, из мира в Царство, из времени в Вечность, из тлена в Жизнь, из помыслов человеческих к Вышнему Премудрому Богу.