Папочка Су Бон

Take you like a drug,

I taste you on my tongue.

      

© The Neighbourhood — Daddy Issues

      Одну из своих многочисленных слабостей Нам Гю обнаружил случайно.       Нам Гю, как обычно, сопровождал Таноса на всех его концертах, и после одного из них произошла такая ситуация.       Малолетняя фанатка поймала Таноса у сцены и позвала его по имени максимально нестандартно:       — Папочка Су Бон, дайте автограф, пожалуйста! — визгливым голосом попросила она, и стала совать в руки Таносу чёрный маркер и листок бумажки.       Нам Гю тогда прыснул от смеха в кулак — какой из Таноса папочка? Он ведь распиздяй. За ним самим нужен глаз да глаз, его самого нужно как ребёнка опекать и после неудачных концертов сопли ему подтирать.       Нам Гю до сих пор помнил, как потратил целый час на то, чтобы убедить распереживавшегося Таноса, что то, что он забыл строчки — это всё хуйня, слушатели этот косяк ему простят и всё будет нормас.       В общем, слова той девки он никак не мог с реальностью увязать. Особенно если учесть то, что Су Бон постоянно все свои деньги на всякую хуйню сливал. Ничему его не научили смертельные игры, потому что он сам воспринимал всю жизнь как игру, в которой нужно как можно больше всего к рукам себе прибрать.       Больше навороченных спорт-каров ради восхищённых взглядов, больше модных ковбойских шляп, чтобы перед фанатками щеголять и намеренно заставлять Нам Гю ревновать.       Короче, у Таноса было тело тридцатисемилетнего мужчины, но душой он в подростковом возрасте застрял.       Но ехидная насмешка быстро сошла с лица Нам Гю, как только он услышал, что Танос сказал:       — No problem, my little girl, — протянул он глубоким баритоном, и сверкнул не привычной голливудской улыбкой, а какой-то необычайно тёплой, отцовской.       Он бережно взял протянутый маркер и листок бумаги, размашисто его подписал, и взглянул на фанатку, как гордый папа на милую дочку.       Укол зависти и ревности больно впился Нам Гю между рёбер. Может, он бы тоже хотел, чтобы Танос назвал его «my little boy», а не как обычно дразнил этим сраным Нам Су. Эта ебучая кличка уже набила Нам Гю оскомину.       Первое время после концерта Нам Гю упорно пытался забыть об этом случае, но фраза «папочка Су Бон» вгрызлась ему в мозг. Она снова и снова в нём всплывала, и её не могло заглушить и заставить исчезнуть даже принятие конских доз.       Со временем Нам Гю начал понимать, что Танос и правда похож на папочку. Каким бы он ни был раздолбаем, всё же он вёл себя именно так, как ведут себя взрослые с малышами.       Он всегда мигом подскакивал и закрывал окошко, когда Нам Гю ныл, что ему дует. А когда Нам Гю в очередной раз рассказывал, какая же его сасэнка дура — кивал и внимательно слушал.       А когда Нам Гю заболевал простудой — Нам Гю мгновенно обнаруживал себя закутанным в плед, напичканным сиропом от кашля и накормленным бульоном, который сам Танос, чертыхаясь и обзаведясь парочкой ожогов, приготовил на кухне.       Рядом с Таносом Нам Гю хотя бы немного чувствовал себя любимым. Даже несмотря на то, что Танос постоянно коверкал его блядское имя. Именно так бы вела себя его мать, так что Нам Гю ощущал себя так, будто находился в родной, привычной обители.       Он так прикипел к Таносу как раз потому, что почуял, что с ним можно переиграть произошедшую в его жизни ссанину.       Злыдня-мать Нам Гю сдохла от героина, батя-трус собрал свои пожитки и ушёл за хлебом, как только ему исполнилось четырнадцать. Больше он его не видел. И Танос будто одним собой заменял их двоих, причём просто отлично. Он додавал Нам Гю ту заботу, принятие и нежность, которую в семье получить не вышло.       В общем, с тех пор Нам Гю не мог отделаться от мысли, чтобы ему хотелось бы называть Таноса папочкой, когда тот на себя его нанизывает. И даже когда тот просто стоит рядом и дышит.       Он и прежде замечал в себе эту ебанутую наклонность искать папочек во взрослых мужчинах, но именно рядом с Таносом она зацвела с новой силой. Ведь тот был старше его на десять лет, по-родительски щедро делился с ним таблетками, и все эти его фразочки: «Я, великий Танос, защищу тебя», которые тот говорил во время игр, заставляли именно эту роль в нём видеть.       Так что, решил Нам Гю, пускай тот сам себя винит за то, что своим спасательским, помогающим и покровительственным поведением вызывает такие мысли. Что распространяет на всю округу вайбы отца, ради чьего одобрения и признания хочется в лепёшку расшибиться. Что все к нему обращаются, как к «хёну», и сам Нам Гю жаждет звать его так до тех пор, пока язык не отвиснет.       Но самому Таносу он не собирался ничего говорить. Ещё чего не хватало тому знать о такой слабости Нам Гю. Он же придумает тысячу блядских шуток на эту тему и будет при любом удобном случае стебаться над ним.       Нам Гю бы сдох от стыда и без перерыва бы бомбил. Поэтому он помалкивал и, когда Таноса не было дома, втихаря дрочил, представляя, как тот называет его своим сыном.       Оргазмы были такой силы, что Нам Гю хотелось пиздануться башкой об стену от осознания, что он пал так низко.       На что он только не успел попередёргивать за свои двадцать семь лет, но почему-то только этот конченый фетиш вызывал у него удушливый стыд. Охота было кольнуть в вену и забыть обо всём этом позорном пиздеце, откисая в полном беспамятства трипе.       Он даже гуглил однажды, как избавиться от этого всратого кинка, и вот тут-то он и допустил ошибку.       Танос внезапно материализовался перед ним с его телефоном в руках, когда Нам Гю валялся на диване и на чилле потягивал шишку.       — Hey, Nam Su, у тебя чё, daddy kink?       Блять.       Нам Гю поперхнулся дымом.       Как же он мог забыть, что Танос — существо любопытное, которое суёт свой нос везде, особенно туда, где происходит что-то, что люди пытаются оставить скрытным.       — Ну и нахера ты копаешься в моём телефоне? — огрызнулся Нам Гю.       Сразу уйти в защиту, отрицалово, язвительность, чтобы Танос не мог его уязвить. Он прожигал взглядом телефон с открытой историей браузера, который Танос тряс в своей руке, как найденную улику.       Нам Гю хотел самому себе дать пиздюлей за то, что в наркотическом угаре забыл запаролить экран.       — Да расслабься, man, ничё такого нет в твоём фетише, — Танос примирительно поднял руки. — У меня самого траблы с батей были, и если тебе нравится такая тема, we can try...       Нам Гю тут же его перебил.       — Нет.       Танос подавился воздухом.       — Why not? — спросил он таким удивлённым тоном, как будто искренне считал, что у Нам Гю не может быть для отказа ни одной причины.       — Потому что, — тупо бросил Нам Гю. Но сразу понял, что этой фразы окажется недостаточно, и Танос продолжит его доёбывать. — Не хочу я, отъебись.       Боже, блять, только ещё не хватало, чтобы Танос видел, как он кончает от того, что его называют сыночком. После такого позорища и самому с жизнью захочется покончить.       Никогда он не допустит такого.       — Ты стесняешься что ли?.. Да брось ты, Нам Су. I know that you want it. And I can give you what you want, — говорил он так, как будто разговор шёл о чём-то совершенно нормальном, как будто о погоде за окном.       Нам Гю злобно махнул рукой.       — Не надо мне ничего, — буркнул он, и снова нервно затянулся травой. Но даже её сладковатый запах не умиротворял, как раньше, и не уносил раздражение прочь.       Танос напряжённо потоптался на месте.       — Okay, man, как хочешь. Я предлагал, — наконец отстал с этой темой Танос, и Нам Гю смог выдохнуть. — Maybe you just wanna fuck? Without all that, — Танос показал татуированным пальцем на телефон.       Ну, вот это уже другое дело. Просто так перепихнуться Нам Гю всегда за радость. В таком случае не будет никаких откровенных разговоров, которые выворачивают душу наизнанку, а значит, он останется в безопасности.       Прекрасно.       А то, что Нам Гю там будет фантазировать себе для того, чтобы кончить максимально сладко — это уже останется его тайной. И ею не придётся делиться с Таносом, а значит, рисковать и своей ахиллесовой пятой подставляться.       Идеально.       — Давай, — согласился Нам Гю, и встал с дивана, чтобы сбросить с себя все вещи.       Он стянул с себя оверсайз-толстовку через голову, по-быстрому избавился от чёрных джинсов, стараясь особо не пялиться на голый торс Таноса и ниже. А то будет невозможно удержать себя от того, чтобы тут же не накинуться.       Танос тоже быстро разделся, разбросал по хате все свои кислотные шмотки, — полётом лёгких шорт и лимонной футболки едва не сбив со стола свою электронку, — и плюхнулся на кровать, но не стал ложиться.       — Залезай на меня, — Танос приглашающе похлопал ладонями по своим бёдрам. — Давай попробуем в позе сидя.       Ого, что-то новенькое. Они никогда прежде не трахались в этой позе. Но Нам Гю был явно не против. Приятно всё-таки будет наблюдать, как на красивом лице Таноса друг за другом будут сменяться эмоции.       Как он будет от кайфа прикрывать глаза, когда Нам Гю будет сжиматься вокруг его члена, как будет дёргаться его кадык, когда он будет сглатывать слюну, и как от напряжения будет вздуваться на лбу вена.       Великолепное зрелище.       Нам Гю ощутил, как в боксерах стало тесно, и поэтому снял их мгновенно. Вид голого Таноса со стоящим членом вызывал у него дикое слюноотделение, и он чувствовал себя бешеной собакой, у которой от возбуждения изо рта скоро пойдёт пена.       Он прихватил с тумбочки тюбик смазки и кинул его в руки Таносу. Тот поймал его сразу.       Нам Гю неуверенно замер у кровати.       — И чё, прям в этой позе готовить меня будешь?.. — он сомневался, что в таком положении будет удобно его растягивать.       Но Танос был абсолютно уверен в своём плане.       — Ага, — кивнул он, и улыбнулся во все тридцать два. От его лучезарной улыбки ритм сердца Нам Гю сбился к чертям.       Ну окей. Нам Гю забрался на кровать, положил руки Таносу на плечи и сел на самого Таноса сверху. Колени Нам Гю сразу же приглашающе разъехались, — он был готов ко всему, что бы там Танос ни решил с ним сделать.       Но Танос решил не спешить с сексом, и вместо этого засосал его максимально нежно. Нам Гю без промедления ответил на поцелуй, он весь растаял от решительных движений его ловкого языка, от уверенных прикосновений его мягких губ.       Клубника, ананас, арбуз — такую жвачку съел Танос за пару минут до поцелуя, и именно такой, — летний, райский, сладкий, — у этого поцелуя был вкус. Нам Гю улетал от этого потрясного экзотического коктейля, как и от того, как бережно Танос положил ему ладони на выступающие скулы. Одурманивающе круто.       Какой-то Танос был сегодня необыкновенно осторожный. Прежде они всегда трахались как животные, — в первую очередь именно потому, что сам Нам Гю просил его самым грубым образом вытрахать из него всю душу, чтобы не чувствовать ничего, кроме члена Таноса и чистой боли.       Но то, что делал Танос сейчас, Нам Гю определённо было по вкусу, хоть он и никогда бы в этом не признался.       Видимо, Танос в конце концов совсем обезумел, потому что через минуту он разорвал поцелуй и прильнул губами к уродливому шраму от иголок на локте Нам Гю.       К ебучему символу невозможности без зависимости справляться с жизнью.       — Ты чё творишь?.. — ошалело спросил Нам Гю.       Этот жест был интимнее секса, он не был готов к такой степени уязвимости и близости, он не был готов к тому, чтобы Танос целовал самое его слабое место. Но ему нравилось это, он подавил в себе желание отдёрнуть руку, и, хоть и с трудом, но остался на месте.       В полном ауте продолжил смотреть, как Танос спокойно принимает его шрам, как будто не видит в нём ничего мерзкого.       Танос, не отрывая губ от шрама, поднял глаза на ошарашенного Нам Гю и признался:       — Мне всё в тебе нравится.       Нам Гю аж замер от приятного ахуя. И Танос даже не дал ему опомниться и переварить информацию, он сразу продолжил целовать его тело дальше.       Танос осторожно поцеловал татуировку Медузы Горгоны на другой руке, — Нам Гю шокировано на него уставился, — а затем пополз дорожкой поцелуев наверх, оставляя мокрые следы, пока не нашёл шею, и не остановил на ней всё своё внимание. Танос облизывал её так страстно, что Нам Гю только и мог, что откидывать голову, подставляясь под ласковые поцелуи, и стонать в голос, послав к хуям изначальное желание заклеить себе рот пластырем.       Вскоре Танос отцепился от его шеи и потянулся за тюбиком смазки. Он щёлкнул колпачком, вылил себе на пальцы с разноцветными ногтями прозрачную жидкость и поднёс указательный и средний палец ко входу Нам Гю.       — Relax, — зачем-то сказал Танос, хотя за хулиард раз, сколько они трахались, Нам Гю явно успел запомнить, что перед подготовкой ему нужно расслабиться.       Нам Гю загасил в себе тягу взять в рот пальцы Таноса, провести языком по чёрным татуировкам, облизывая каждый миллиметр кожи, и послушно расслабился.       Пока Танос медленно его растягивал, потихоньку проталкиваясь дальше, к простате, Нам Гю, наплевав на боль, торопливо насаживался на его пальцы. Побыстрее бы покончить с подготовкой, отдать весь контроль над собой Таносу, объездить его член и забыться в сокрушительном оргазме.       Он знал, как это классно — будто убойную дозу диссоциатива въебал. Он всю жизнь за этим гнался — за кетаминовым раем потери себя.       Самый действенный обезбол — полное растворение себя в чём-то, что сильнее тебя.       Размыть границы так, чтобы не догонять, где начинается другой и где заканчивается «я».       Перестать за себя отвечать.       Все чужие голоса, которые внутри тебя на тебя кричат, заставить замолчать; весь груз прошлого принудить исчезнуть хотя бы на час; через пройденный ад на время прекратить себя определять.       Безмятежный кайф.       Когда Танос просунул третий палец, он стал успокаивающе гладить Нам Гю левой рукой по ягодице, и Нам Гю ощутил, что ещё немного, и от такой нежности он расклеится, как кисейная барышня. Или раньше времени обкончается, потому что стояк ныл так, что Нам Гю чувствовал, что он почти что на грани.       Поэтому Нам Гю сказал:       — Всё-всё, можешь вставлять, — подгонял он, и втихаря прильнул носом к ярким фиолетовым волосам Таноса, принюхиваясь к запаху тропического шампуня. Вкусно.       Таноса, хвала небесам, не пришлось уговаривать.       — Okay, — согласился он, вынул из Нам Гю пальцы, — Нам Гю напоследок вокруг них сжался, — вытер их об одеяло и приставил член к анусу.       Танос начал медленно проталкивать в него член, придерживая руками Нам Гю за бёдра, чтобы весь его длинный член не вошёл одним махом и тот не охуел от боли. Нам Гю был бы и рад сказать «спасибо» за такую чуткую заботу, но благодарность оказалась непроизнесённой.       Наконец, Танос вошёл в него полностью, и Нам Гю не удержался от гортанного стона удовольствия. Сука, как же хорошо. Как же кайфово наконец ощущать себя наполненным. И не кем попало, а именно папочкой Су Боном.       Нам Гю, прикрыв глаза и закусив нижнюю губу, начал самозабвенно скакать на члене Таноса, и от каждого попадания члена в простату, его прошивало дрожью. Он вцепился в Таноса, как за оплот спокойствия, он так сильно оплёл его руками, что это уже было похоже не на крепкое объятие, а на истеричную попытку удержаться за спасательный круг в открытом море.       Танос поощрял его рвение, бродя руками по его телу и оглаживая каждый сантиметр кожи. Нам Гю ему вторил, и сам везде его трогал, постоянно останавливаясь на его мягких взлохмаченных волосах, которые были как сахарная вата наощупь. Прикольные серебряные колечки-украшения на его ухе он тоже обводил большим пальцем как-то по-особенному любовно.       Нам Гю вжимался в Таноса так жёстко, будто хотел слиться с ним полностью. Если б не животный ужас, что героин станет для Таноса могильной плитою, он бы кололся с ним с одной иглы и обменялся бы с ним кровью.       Абсолютно конченый.       Нам Гю весь повис на нём, как наркоша на дилере, без которого подохнет. По сути, так и было, — Танос был для Нам Гю поставщиком одновременно всего самого лучшего и всего самого хуёвого. Но одно было понятно — без Таноса жить Нам Гю было бы абсолютно невозможно.       Если Танос — доза, то Нам Гю бы принимал её всю свою жизнь, чтобы чувствовать хоть что-то хорошее, а не ебучую пустоту и перманентный ахуй от того, что вся его жизнь укатилась в глубокую жопу.       Он бы продолжал цепляться за него, чего бы ему это ни стоило, потому что Танос для него — идеальный наркотик, и без него он попросту откинется от ломки. От его внимания крыло жёстче, чем от кокса, и Нам Гю жаждал вечного прихода.       Похуй, что Танос постоянно дразнил Нам Гю, главное, что Танос продолжал оставаться рядом с ним, даже видя всю его злобу, даже несмотря на все его выкидоны. Нам Гю всё бы простил ему, лишь бы только оказываться выбранным им снова и снова.       Нам Гю предполагал, что и Танос про него думает что-то подобное.       Ведь Нам Гю был единственным человеком, который видел Таноса без всех его игр на публику, без сценического образа, без этого глянцевого имиджа, и всё равно продолжал любить его. Продолжал любить его со всеми его человеческими слабостями и страхами, со знанием о его зависимости, которую сам Танос скрывал ото всех и которой стыдился.       И поэтому Танос предпочитал держать его при себе, потому что с какой вероятностью Танос найдёт другого человека, который будет любить не ореол славы вокруг него, а его настоящую личность?       Они оба давали друг другу то, что им было больше всего нужно, так что продолжали держаться друг за друга даже тогда, когда Нам Гю от Таноса становилось — дурно, а Таносу от Нам Гю — душно.       Из-за общей зависимости и общего пиздецового прошлого они идеально подходили друг другу, они чувствовали друг друга на всех уровнях. Они, можно сказать, ёбаные родственные души.       А значит, будут торчать друг на друге и не слезут, даже если охуеют от того, как им тяжело друг с другом.       В кресте на груди Таноса лежали радужные «скитлс», — протяни руку и возьми, — но Нам Гю глядел лишь в огромные таносовские зрачки.       — You're so handsome, baby, — прошептал Танос, глядя на Нам Гю влюблёнными глазами, и Нам Гю поднял брови и чуть не выпал в осадок с этой фразы.       Baby?       Танос никогда так не называл его прежде. Но вдруг внезапно решил продемонстрировать своё красноречие.       Нам Гю сразу сообразил, что к чему, ему сразу всё стало понятно. Танос решил всё-таки окольным путём и хитростью дать Нам Гю именно то, что ему надо. Погладить его кинк, который Нам Гю так усердно пытался спрятать.       Окей, Нам Гю не против, а наоборот, только рад. Главное, чтобы только самому не пришлось ничего в ответ высирать.       И хоть Нам Гю было пиздец как приятно слышать это «baby» от Таноса, но он вспоминал, как Танос постоянно так звал своих фанаток, и его приподнятое настроение вмиг улетало к ебеням.       — Своих фанаточек ты тоже так называешь, — вылил Нам Гю свой яд, и приложил неебическое усилие воли, чтобы не добавить: «и не только после концертов, но, и, походу, в постели». Это было бы уже совсем.       Откровенно хуёвая идея вспоминать во время секса каких-то левых давалок, но Нам Гю просто никак не мог удержаться.       Танос скривился.       — Чего ты так прицепился к этим фанаткам, Нам Су? I'm just playing with these ladies, you know I love only you, — попытался он успокоить Нам Гю.       Но Нам Гю вперился взглядом на его украшенные кольцами пальцы, и сгорал от того, что никогда не увидит на одном из них обручальное.       Сколько бы Танос ни пытался убедить Нам Гю в искренности своих чувств, этого для Нам Гю всегда будет мало. Нам Гю хотел взять полный контроль над Таносом, хотел, чтобы тот послал к хуям всех своих фанаток, на весь свет заявил, что любит Нам Гю, но Танос на себя такую ответственность брать опасался, и, к тому же, потакать больной ревности Нам Гю не собирался. Танос хотел продолжать купаться в лучах фанатского обожания, потому что без постоянного восхищения он зачахнет.       Нам Гю пропустил мимо ушей последнюю ласковую фразу, и вместо этого снова зацепился за то, что Танос неправильно назвал его имя.       — Да Нам Гю, я, сука, Нам Гю! — сорвался он, и, загнанно дыша, в ожесточённом темпе начал двигаться. Вкалывал в себя его член, как шприц, надеясь, что станет легче хотя бы с сотой попытки.       Он едва сдерживался, чтобы не зарядить по тупой роже Таноса, который всё никак не мог понять, что ему нихуя не смешно, когда тот унижает его таким образом и при других людях, и даже когда они остаются вдвоём в одной квартире.       От гнева у него чесались кулаки, но всю свою ненависть он направил на себя, чтобы Танос его не выгнал. Он продолжал одурело и резко насаживаться на член Таноса, даже когда от боли перед глазами замелькали чёрные вспышки.       — Тише, тише, не злись ты так, — Танос попытался его утихомирить его бешеный темп, придержав за талию. — I got you, Nam Gyu, — примиряюще сказал он, начал успокаивающе поглаживать его по влажным волосам и напряжённой спине, и Нам Гю, несмотря на всю свою ярость, тут же размяк в его руках.       Пиздец. Это просто пиздец.       Как же, сука, обидно понимать, что вся эта нежность — разовая акция, и после этой ночи всё снова будет так же, как раньше. Танос будет благоволить тем, кто заслуживает его любви больше, потому что они все из себя такие добренькие, и они, в отличие от Нам Гю, не отравлены злобой, нуждой и грязью.       Танос будет смотреть на этих милых, сладких, конфетных девочек по-отечески ласково, в то время как на самого Нам Гю будет взирать как на дебила с последней парты. Ведь одноразовые поклонницы не влюблены, они ничего не просят, и поэтому с ними легко и приятно, а Нам Гю настолько влюблён, что один лишь его голодный, восхищённый взгляд ощущается как обременительная удавка.       Танос будет приобнимать их за талию, а самого Нам Гю отпихивать, как только очередная фанючка появится на радаре. Ведь не дай бог люди узнают, что их кумир любит мужиков, и он с Нам Гю — пара. От этой новости вся возобновлённая карьера рэпера пойдёт к краху, так что он продолжит Нам Гю прятать, как будто Нам Гю — какая-то постыдная тайна.       Танос будет называть их сеньоритами, а Нам Гю — Нам Су, как какую-то ссаную псину, которая конкретно уже заебала, и поэтому можно даже не утруждать себя тем, чтобы называть её правильно, — а зачем, и так ведь схавает.       Танос будет хвалить их и благодарить их за уёбские, убогие, абсолютно бездарные фан-арты, которые нарисованы, как курица лапой. А за наркоту и бухло, которое Нам Гю поставлял ему бесплатно, за все те разы, когда Нам Гю во время драк спасал ему задницу, промоутил его концерты и помогал сводить ему треки в программе, он даже спустя год спасибо не скажет.       Какое же блядство.       Нам Гю прямо сейчас порывался сорваться, встать с члена Таноса, и всю эту подаренную левыми сучками хуйню, все эти ссаные картины, которые тот развесил в их хате, взять и выкинуть нахуй.       Он чувствовал себя припизднутым сыночком, который конкурирует с сёстрами за внимание матери, и это осознание тоже не добавляло ему радости. Вроде ему не пять лет, чтобы такой хуйнёй страдать и бороться за доказательство своей значимости, но именно этим он и занимался.       Нам Гю хотел пиздануть себя кирпичом по виску и сдохнуть в канаве, последовав примеру своей матери. Он не выдерживал всего этого пиздеца, он не знал, как ему с ним справляться.       Охота снова ширнуться, чтобы хотя бы ненадолго отключиться от вонючей реальности, которая только и давала ему, что пожрать говна, и при этом ещё заставляла делать вид, что ему это нравится.       Нахуй всё это. Нахуй.       Будто почувствовав, что Нам Гю сейчас то ли заорёт, то ли заплачет, Танос крепче сжал его в объятиях.       — I love you, my little boy, — чувственно сказал Танос, и притянул Нам Гю к себе за шею, чтобы слизать все проклятия с его губ нежным поцелуем.       Он начал сам неспешно двигаться в Нам Гю, и этот осторожный, медленный, размеренный темп возносил Нам Гю к небесам. Танос попадал членом прямо в простату, и сладкие волны удовольствия, бегущие по его телу, отключали разум к хуям.       Так пиздато, как будто он словил экстаз от вещества.       Улётный транс, напрочь опустела башка.       Танос — всё, что он ощущал, и он балдел от того, что больше себе не принадлежал. Наконец-то исчез весь стыд и страх, он освободился от заебавшего «Я».       Нам Гю продолжал изо всех сил хвататься за широкую спину Таноса, впиваясь в неё ногтями и чуть ли не расцарапывая её в мясо. Ещё один охуительно точный толчок — и он ощутил себя так правильно и хорошо, что сказал то, что очень хотел, но раньше себе не позволял:       — И я тебя, папочка, — едва слышно выдохнул Нам Гю прямо Таносу в губы, и сразу же почувствовал прилив обжигающего жара в низу живота.       Он чуть не сдох от кринжа, пока выговаривал это, но вместе с тем эти слова сорвались с его рта как нечто очень естественное. Будто они всегда жили в нём, и для того, чтобы оказаться произнесёнными, они всего лишь ждали подходящего момента.       Танос весь просиял и довольно улыбнулся. А затем уверенно взялся за пульсирующий член Нам Гю кулаком и начал быстро-быстро двигать твёрдой рукой.       — Then cum for me, be a good boy, Nam Gyu, — шепнул Танос ему на ухо, и облизнул его, оставив на нём горячие слюни. — I will be very proud of you, — пообещал он, и Нам Гю мгновенно на это клюнул.       Нам Гю кончил в ту же секунду, приятно содрогнувшись всем телом и испачкав Таносу брызгами спермы руку. В кровь впрыснулась хуева туча гормонов удовольствия, они поменяли химию мозга, и Нам Гю заскулил, как сука. Какой же ёбаный позор и ужас.       — Amazing work, — похвалил Танос, и сам с хриплым выдохом кончил внутрь Нам Гю через пару мгновений, лишь увидев то, как тот разомлел от его грязных фразочек и в нирвану улетел.       Для Таноса, любящего покорять чужие сердца, не было большей услады, чем видеть, как от него сходят с ума. Особенно такие люди, как Нам Гю, которые сначала пытаются бороться с этим чувством, но в итоге ничего не могут сделать с ним, терпят поражение и сдаются.       Лучшая прикормка для артиста со сцены, для человека, живущего ради аплодисментов.       Как и его похвала для Нам Гю — заплатка на сердце, которое всю жизнь топтали берцами.       На время зарастается дырка в душе с небоскрёб размером.       Нам Гю поёрзал на его члене, чтобы сперма Таноса как можно сильнее впиталась в стенки. Вставать ему совсем не хотелось. Хотелось сидеть вот так вот, слившись воедино и сиротливо прижавшись к Таносу всем телом, и обнимать Таноса до тех пор, пока не настанет конец света.       Отходняк подкрался незаметно.       Нам Гю поцеловал землю.       Кровь похолодела в венах, зрение вновь обрело резкость, и на трезвую голову всё, что говорил Танос, — показалось наигранным бредом.       Нам Гю был убеждён — Танос пиздит. Нихуя он его не любит. Любил бы — не вёл бы себя с ним как с последним придурком. А так он просто тешит своё самолюбие, наблюдая, как Нам Гю бегает за ним, как собака за косточкой, без которой загнётся от пустого желудка.       Но Нам Гю позволил себе поверить в его любовь на секунду.       С голодухи человек съест даже отравленную пищу и сочтёт изысканным блюдом.