Травница

Селена ворочалась уже битый час, тщетно стараясь уснуть. То ли отсутствие ее дорогого ортопедического матраса с эффектом памяти и гипоаллергенностью на ложе правительницы не давало без пяти минут королеве покоя, то ли что-то куда менее значительное, но зудящее, чешущуюся, словно укус мошкары в летнем зное. Новый мир не даёт передышек: непутёвый папаша вспомнил о нагуляной дочери, спустя пару дней официантку из паба вознесли на престол, из пропитанных дешёвым элем передников переодели в шелка. Служанок приставили. Селена мысленно усмехнулась, сардонически, с горькой издёвкой: теперь ее полы мыть не заставят, она, если захочет, сама возьмёт за шкирку эту доставшую ее Жозефину и впихнет веник в руки — даже скривиться теперь не посмеет! Будет покорно склоняться, опустит глаза, выполнит, что прикажут — Жозефина здесь такая послушная, как и подобает служанке, краснеет, бледнеет, мнет рукава, очи долу потупив. Так ей и надо, этой зазнавшейся, гордой ханже! Теперь Селена оторвётся тут хоть на ком-то, покажет, что с ней стоит считаться, она этого трона достойна куда больше, чем швабры с ведром. Амели тоже хороша, обмахивалась веером, поглядите, знатная дама, насмешка над самой Селеной — теперь ее личная служанка, но не справляется с элементарным. Конечно, Селена сама не знала, как делать прически драяд с их цветами и веточками, но ее ли это забота? Она здесь почти случайно и вынуждена приспосабливаться, учиться в полевых условиях, а вот для Амели и всех остальных эти знания должны быть такими же основными и очевидными, как для современного человека умение залить бензин на автозаправке или оплатить счета. Засунув руку под подушку и снова взбив почти слезшее с ног одеяло, королева решила, что с радостью завтра ее уволит. Или вообще казнит. Как настроение будет. Селена не знала, откуда в ней столько злости, столько желания выместить закипающую обиду — в конце концов, это ниже ее достоинства, надо быть выше этого, но... Голос внутреннего психолога, шептавший ей порой из постов в соцсетях, которые Селена иногда читала от скуки, листая ленту и попивая пятый стакан американо — на самом деле она не любила его, но пила по вредной привычке, как курят, жуют жвачку или хрустят пальцами, — утверждал, что для ее психики будет крайне неэкологично держать в себе негативные эмоции. Когда Селена считала, что непутёвые подчинённые правда заслужили ее замечаний, она с удовольствием прислушивалась к голосу здравого смысла из чьих-то цветастых аккаунтов и лишала премий, выходных и назначала сверхурочные во благо своего ментального здоровья. Почему она должна чувствовать вину за справедливое наказание некомпетентных сотрудников, когда они заслужили даже большего — просто искать замену половине кадров сразу было бы ещё более неэкологично для ее ментального здоровья, а головной боли и систематических мигреней Селене и без того хватало. Она проворочилась до утра, мучаясь то от жары, то от холода: сначала ветер слишком лихорадочно трепал занавески, так, что их хотелось с силой оторвать, — тончайшая материя, ручная работа, росписи из цветастых ниток — с удовольствием Селена запустила в них свои недавно нарощенные ногти с нюдовым покрытием и растерзала бы в лоскутки! — потом оконная рама без конца хлопала и звенела, непомерно раздражая — и не закрыть ведь, станет тогда слишком душно! И пахнет ещё так приторно — окна покоев Ее Величества выходят в сад. Впрочем, сад тут вообще везде, куда не глянь: повсюду клумбы и кусты, цветы благоухают, перебивая запахи друг друга. Селену начинало мутить, как в тесном лифте, в котором едут одновременно слишком много женщин, каждая из которых вылила на себя пол-литра духов. Привыкшая к динамичной жизни, наполненной запахами загазованного воздуха и ароматами кофе во время утренней пробки, королева думала, что амбре улиц Тотспела теперь кажется не таким и ужасным. Конечно, перед отелем тоже был сад, но в нем все не цвело так бурно и воздух не был пропитан пыльцой настолько, что было невозможно вздохнуть. Да и им занималась Прима — Селене особо не довелось поработать. Не то, чтобы очень хотелось. Наверное, среди драяд нет аллергиков. Интересно, как люди переносят такое изобилие пыльцы? Кажется, тот советник с часами, какие заинтересовали Селену только потому, что показались в полутьме тарахтящего драндулета похожими на ролексы, прикрывал лицо клетчатым платком, когда никто не смотрел. Селена отметила на автомате, как примечала любой беспорядок, всякое несоответствие ее расписанию или заминку сотрудника. Советник ей не понравился. Впрочем, как и известие о том, что местный король людей тут — ее бывший. Да и то, что дряхлая развалина Винс считает ее своей дочерью. Ещё и собственное имя раздражает. Вернее, то, что произнести она его не может. Взбешённая жарой, неудобной кроватью и противными мыслями, липнущими, как жвачка к подошве кросовки, Селена вскочила и подошла к окну. Уже светало, раннее утро за тюлевой занавеской словно смеялось королеве в лицо. После Тотспела этот мир казался слишком, даже гротескно ярким — как из детской раскраски. И цветы эти всюду... Вот бы что-нибудь здесь сломать! Растоптать, разрушить, вдребезги разбить какую-нибудь безмерно дорогую вазу, снести со стены семейный парадный портрет — Селена видела такой над лестницей, там была вся королевская семья. Захотелось как в детстве, когда она угнала со злости отцовскую машину, — что-нибудь учудить, только теперь ей за это ничего не будет. Ни-че-го! Выбежала в сад королева, лишь накинув поверх ночной кружевной сорочки тонкий халат и даже не обувшись. Острые камешки гравия впивались в ступни, застревали между пальцами и натирали, но ей было плевать. Это раздражало лишь больше! Пробежав чуть подальше фонтана, у которого покойная Маргарет рассказывала нежеланной приемнице о Спес и Холодной ночи, девушка остановилась у аккуратной клумбочки, которая, впрочем, не сильно отличалась от остальных. В укромном уголке у стены дворца росла какая-то трава с невзрачными желтыми цветочками — то ли сорняки, то ли что-то важное. Селена не понимала в ботанике, но желание натворить что-то плохое, безумное, что-нибудь испортить, возросло ещё больше. Сколько цветов, красивых, ярких... У садовника наверняка с ними было полно мороки. Это столько стараний, столько труда! Растоптать бы все это, смешать с землёй и увидеть, как за это Селене совершенно ничего не будет! Теперь она здесь начальница, она королева — будет делать, что пожелает, назло всем, назло Тарологу, назло... — Ваше Величество, — раздался позади чей-то робкий голос. Селена не успела даже ничего сообразить, повернулась, вся красная от злости и встрепанная, чтобы глянуть на пришедшую, и даже не сразу ее узнала. — Вы очень рано встали сегодня. В утреннем влажном свете, каком-то неадекватно сиренево-синем с золотистыми солнечными прожилками, Селена увидела женщину, которую за утро успела не раз вспомнить и мысленно обругать. В старой, но аккуратной одежде, изношенном бледном платье неопределенного цвета с закатанными рукавами по локоть, в переднике, замазанном землёй и цветными пятнами от пыльцы, перед Ее Величеством королевой Долины стояла нянечка принца, держащая в руках корзинку, наполненную какими-то листьями. Селена не сразу узнала надоевшую ей ещё в Тотспеле даму из-за косынки, какую Жозефина нацепила, подвязав волосы. Кажется, в подобных нарядах все люди — ну или драяды, — становятся на одно лицо. Она бы точно потерялась в толпе одинаковых служанок, невзрачных и бледных, ничем не отличных. — Жозефина? — хмыкнула королева, скрестив на груди руки и окинув ее придирчивым взглядом. Королеву несколько сбили с разрушительного настроя, пыл поугас, так что теперь Селене мысль о вандализме в саду казалось непомерно глупой и детской. Хотя...учини все же она погром — спихнула бы на Приму, делов-то! — Ты ещё что тут делаешь? — Я... — замялась женщина, удивлённая тем, что королева знает ее имя. Кажется, Жозефину не представляли, а Лилит вряд ли интересны простые служанки, даже если они в прошлом держали на руках больного принца и укачивали его до поздней ночи так, что после не чувствовали собственных рук. Отныне у Жозефины остались одни воспоминания и должность старшей прислуги — но все равно одной из многих. Незаметной и тихой, с тонким шлейфом благодарности молодого одинокого принца. Порой он приходит к Жозефине поговорить, посидеть рядом, не забыл ее доброту, хотя больше и пропадает в собственных мыслях. Жозефине не полагается желать большего — ей и так в свое время было оказано много чести. — Я работаю, Ваше Величество. Выращиваю полезные сорта растений, собираю их для настоев, мазей... Селена смотрит скептически. Подходит, небрежно осматривает: взгляд скользит по ее рукам в земле, по подолу, замазанному следами травы, тонкими ниточками прилипшей влажной листвы, по лицу — на щеке у нее след от пыли. Прежнюю Жозефину девушка ещё не видела такой чумазой и... заработавшейся. Не то, чтобы Селену в принципе интересовала занятость и рабочий день бывшей хозяйки отеля. Наверное, если подумать, и в Тотспеле она делала немало — разве что на это никто не смотрел, ведь без привычных, незаметных хлопот Жозефины и представить нельзя было жизнь в том мрачном особняке с призраками. А тут она ещё сильнее затеряется. В толпе служанок, в ранний час у грядки с какой-то травой — специально, только бы подальше от чужих глаз? — Ну работай-работай, — бросила королева, небрежно обойдя ее и демонстративно отвернувшись. — Ты тут вроде садовницы, что-ли? Не слишком завидная участь для бывшей нянечки аж целого принца. Жозефина оставалась невозмутима, а ведь Селене так захотелось ее разозлить. В груди поселилось глумливое чувство: теперь эта старая ведьма на нее не то, что голос не повысит — лишний раз косо не взглянет! Видеть бы, как она сдерживается, как бьётся в бессилии выплеснуть ненависть, а вынуждена только сдержанно кивать, ведь королева Лилит за неправильный взгляд может и не простить. Как же хорошо на душе от осознания этой чудесной власти! Словно подарок, который раскрываешь слой за слоем, снимаешь блестящую обёртку у всех на глазах. А после ломаешь. В Долине королева становится невыносимым капризным ребенком. Жозефина присела у клумбы, расстелила чистый платок, вытащенный из кармана передника, принялась раскладывать побеги — Селена увидела в этом просто кучу едва ли не компоста. Бесполезное занятие. — Я занимаюсь сбором лекарственных трав, Ваше Величество, — отозвалась Жозефина, расправляя листья неприметного лохматого пучка. Перевязав его ниточкой, служанка отложила это недоразумение в сторону, после вытащила крохотный ножичек, наклонилась почти к самой земле, что-то так высматривая. — Мне было доверено здоровье королевской семьи. Вот оно что. И здесь ведьма. Отра...тра...травница? Какое глупое слово — такой вакансии точно нет ни на одном сайте с поиском работы. Селена из принципа, только вернётся домой, проверит, чтобы лишний раз усмехнуться. Встав у служанки над душой, королева специально стала пристально наблюдать, что та делает — может, начнет путаться, смутится, что-нибудь скажет? Под надзором работать непросто — сотрудники Бридж Корпарейшн регулярно и согласно плану на собственной шкуре испытывают давление пристального взгляда начальницы, каким Селена прожгла за годы руководства не одну спину. Цепляться к какой-то служанке — мелочно, но должна же королева развлечь себя хоть чем-то? Она вот даже забыла, что стоит в саду босая и почти голая — в одной сорочке и лёгком халатике. Какая, впрочем, разница? Что ей ещё, ради этой ведьмы выряжаться? Да и разве королева не хороша в любое время дня и ночи в каком бы то ни было виде? Для Жозефины это должно быть едва ли не благословением Тара — увидить правительницу в подобном образе! Да, Селена всегда идеальна — даже в одежде горничной, а уж в королевском облачении, какое ей и подобает носить помимо деловых брючных костюмов — уж точно. Да и, помня о замашках старой карги, Селена ей сделала едва ли не самый щедрый подарок, какой только могла бы. — Здоровье королевской семьи, говоришь? — протянула Селена, все продолжая протирать спину женщины испытующим взглядом. На удивление, она не отвлеклась и не сбилась. Руки двигались отлаженно, размеренно — так Селена могла печатать на клавиатуре, параллельно отвечая на звонок. Не задумываясь. — То есть и мое теперь тоже? В голове созрел коварный план. Селена мысленно уже потирала руки, предвкушая сладость собственной забавы, как нашкодившая девчонка, решившая разыграть одноклассниц и все ждущая, когда они сядут на стул с кнопкой или поймут, что в их портфели налили воды. Станут разбирать промокшие книжки, побегут плакать, размазывать по щекам слезы в школьном туалете. А Селена будет наблюдать со стороны и внутренне радоваться, ведь шалость ее удалась. — Если Ваше Величество что-то беспокоит, — отозвалась Жозефина, поднявшись. Она смиренно сложила руки на переднике. Селена усмехнулась, решив, что женщина выглядит до того скромной, что смеяться над ней — себя не уважать, настолько она ничего здесь не выделяется. Яркий контраст по сравнению с той Жозефиной, которая в Тотспеле выела Лилит весь мозг чайной ложечкой. — Почту за честь быть вам полезной. О да, ещё как почтешь. Селена заранее предчувствовала, как знатно она поиздевается, поглумится над так задевшей ее в прошлом служанкой. Ради успокоения собственных нервов, восстановления душевного равновесия и просто для настроения. В конце концов, этот мир — всего лишь симуляция, а значит люди — и драяды — в нем не совсем настоящие. С ними можно развлекаться, как с NPC, и ничего за это Селене не будет! Тем более, положение благоволит как раз тому, чтобы расставить всех по выгодным позициям. — Да, это хорошо, — хмыкнула девушка, смерив травницу взглядом, полным скепсиса и желания то ли поддеть, то ли поставить на место. Она понимала, что Жозефина тревожится, когда на нее так пристально смотрят — ощущает себя на допросе, понимая, что провинилась? Наверное, это то же самое чувство, когда излишне въедливый учитель проверяет работу и придирается даже к почерку, что уж говорить про помарки, а ты с замиранием сердца думаешь: кол или на этот раз сжалится хотя бы до двойки? Дрожи-дрожи, госпожа Солсбери, впредь ты Селену батрачить не запряжешь! — Твои навыки мы оценим. У меня что-то теперь постоянно бессонница. Не знаю, воздух тут у вас, может, такой специфический? — не удостоив пояснением о том, где это «у вас», королева продолжила, обходя Жозефину со спины. Служанка стояла пристыженная, и Селене жутко захотелось ее посильнее напугать. — Неважно. В общем, мне бы очень хотелось избавиться от этой проблемы. Надеюсь, твоих талантов хватит помочь мне, а не справишься, ну... Кажется, местный штаб персонала на наличие палача я ещё не успела проверить. Посмотрим. Оставив ошарашенную служанку, Селена довольно идёт обратно, морщась от впивающихся в ноги камешков. Надо будет приказать всех их соскоблить и положить здесь нормальный асфальт. И королеве нет дела, где дорогие верноподданные его замешают, где найдут транспорт и прочие инструменты, которые каждую осень присутствуют под окнами ее офиса, потому что в Нью-Йорке опять кому-то приспичило начать ремонтные работы. Дело Селены — наслаждаться моментом, она намерена провести время, данное ей Тарологом, видимо, данное для переустройства Долины из монархии в республику, с пользой. С пользой для себя и своего удовольствия.

***

Вечер наступил быстро, укутав Долину приятной ночной фиолетовой дымкой. Более приятной, чем раздражающее весь день палящее в окно солнце. Королева Лилит вальяжно возлежала на низком диванчике у окна, радуясь тому, что ее величественную копну недавно вымытых волос обдувает прохладный ветерочек. Да, конечно, это не укладка из салона с профессиональным феном, но тоже сойдет. Тем более, королева утомилась за сутки — безделье, между прочим, отнимает немало энергии! Потому она настойчиво попросила ее не беспокоить, яростно крикнув неприличную фразу, которую тут, впрочем, вряд ли поняли. Селене давно не было так хорошо. Но все же в Долине ей было скучновато. Да, правление, коронация — это неплохо, но это лишь небольшие отрезки времени, промежутки. Если бы про ее историю сняли фильм, первые полчаса происходило бы самое увлекательное: таинственная девушка-бастардка, про которую вспоминает почти рассыпающийся папаша, знакомство со двором, смерть Маргарет, похороны и «Да здравствует новая королева!». Пышное воцарение на трон, а, ну ещё люди, конечно, тут тоже были, заезжали на своей ржавой рухляди полюбоваться новой правительницей, а потом укатили обратно. В целом, неплохо, но вот сейчас Селена вроде и рада, но в то же время чувствует, что в этом отрезке сюжет слегка, но просел. А ей самой подавай развлечений, праздника и какого-нибудь баловства. Безнаказанного, само собой. В дверь постучали. Властно ответив, чтобы не торчала на пороге, Селена закинула ногу на ногу, наблюдая, как ручка опускается, и в комнату входит уже знакомая, а сегодня даже ожидаемая, персона. Жозефина почти втиснулась в дверной проем, протерев плечом стену. Она была так неуверенна и зажата, что Селена поняла вдруг: вот на кого, получается, направлена та агрессивная реклама тренингов личностного роста, которая все лезла ей в рекомендации? Для людей, — или драяд? — подобных Жозефине, скованных и затюканных, которые боятся глаза поднять и лишний раз открыть рот. Интересно, те курсы правда кому-то помогли, или это все было очередным обманом? Возможно, когда Селена выберется из этой симуляции, она намеренно запишется, чтобы проверить. — Я сделала, как вы просили, Ваше Величество, — сказала служанка, прижимая к груди флакон с чем-то зелёным. Пахло полосканием от простуды, такое Селене заваривала мама, оно было противным и невкусным. Но, вроде как, работало. — Это настой на ромашке и корне пустырника. — Что, испугалась головы лишиться, а? — спросила Селена, взглядом ища, в какой бы горшок слить сваренное травницей пойло. Да, если так посмотреть, спор получался нечестным, но девушка предвкушала, как посмеётся над Жозефиной и ее стараниями завтра, когда опять придет в сад и покажет, что ее чудо-варево нисколько не целебное. Что тогда Жозефина сделает? Селене почему-то хочется, чтобы она расплакалась. Да, это словно поставить на место зазнайку из параллели, которая слишком задирает нос. Это низко и совершенно не по-королевски. Но Лилит все равно — она хочет, а значит, получит. — Или, может, тебе больше понравится петля? Знаешь, будет у тебя хоть какое-то ожерелье. Жозефина поджала губы, явно занервничав. Поставив флакон на стол у дивана, она смиренно стояла, сцепив перед собой руки и начав теребить при этом край рукава. Голубое платье смотрелось на ней, надо сказать неплохо. Селена задумалась, засмотрелась. — Если вы намерены так шутить, должна сказать, что подобные фразы неприемлемы, Ваше Величество, — вдруг сказала женщина, подняв на королеву глаза. Взгляд ее был серебристым, как растаявшая луна, дрожащая на ряби воды. Но края луны были колющими. Пожелание смерти — тяжкая угроза, подобными не разбрасываются без причины. Это ещё что за номер? Оказывается, у робкой служанки есть что-то вроде чувства собственного достоинства, которое она таким образом старается защитить? Или это желание поуказывать молодой и неопытной правительнице, пусть и нацепившей на себя корону, тем не менее оставшейся в чужих глазах всего лишь официанткой? В Селене взыграло недовольство и вместе с тем странное наслаждение оттого, что такая запуганная и загнанная женщина ещё старается трепыхаться. Забавно. — Может, причина тебе и найдется, — улыбнулась Селена, взяв в руки принесённый сосуд и даже для вида его открыв. Жидкость пахла знакомо, и тем не менее королева не собиралась ее пить. — Ладно, ступай. Лилит едва не сказала: «До завтра». Дверь захлопнулась, а содержимое флакона с радостным журчанием полилось звенящей струйкой в куст под окном королевской спальни. Со спокойной душой Селена легла в постель, чувствуя, будто выполнила свой негласный долг.

***

Следующим утром Селена бежала в сад с таким предвкушением, словно ей десять, наступило Рождество, и она точно знает, что под ёлкой лежит в цветной бумаге тот самый подарок, который она так усердно выпрашивала, обещая быть послушной девочкой, не хамить старшим и приносить одни хорошие оценки. Она опять накинула поверх сорочки лёгкий халатик, подумав о том, что Жозефина к тому же может ещё и смутиться от такого роскошного и откровенного внешнего вида своей госпожи. Да, госпожа Лилит — это звучит отлично. Конечно, лучше было бы приставить этот титул к своему настоящему имени, но так и быть, статус королевы девушка мужественно вынесет с псевдонимом. Тяжело и утомительно, конечно, наряжаться в шелка и быть ослепительно красивой, но Лилит справится, как делала это всегда, нося брючные костюмы и даже замызганный грязью фартук. Подойдя к клумбе, у которой опять трудилась ненавистная Селене служанка, девушка торжествующе возвысилась зловещей тенью и громко произнесла: — Ну и что же? Выходит, не сработала твоя волшебная микстурка? — воскликнула она, предвкушая страх и недоумения. Ещё хотелось бы слезы и мольбы о пощаде. Заверните Селене навынос. Но, на удивление, Жозефина спокойно распрямилась, отряхнув руки о подол, поправила чуть слезшую на лоб косынку и посмотрела в глаза. Ах, какая наглость, какая уверенность! — Конечно, Ваше Величество, — кивнула она, запустив руку в карман фартука и неожиданно достав тот самый бутылек, который вчера сама принесла в королевские покои. — Настой ведь следует пить, а не поливать им цветы. Если бы Селена могла посинеть от гнева, ее кожа приобрела бы изумительно глянцевый, как бампер новенького лакированного Мерседеса, благородный голубоватый оттенок. Смотря на склянку в тонких пальцах, девушка чувствовала, что облажалась, и вместо приятной мести и ощущения превосходства теперь испытывает ярость на одну лишь себя. Какая дура! Надо же было так смахнуть этот несчастный пузырек и не заметить! Наверное, Жозефина нашла его под кустом, когда пришла в сад работать. Ещё более искусно себя выдать было просто нельзя. — Ладно, живи пока, — буркнула девушка, совершенно не по-королевски насупившись. Лилит раздражало, что служанка ее подловила, а после, словно потеряв всякий интерес, опять вернулась к своим сорнякам на грядке. Перед ней, между прочим, королева в неглиже расхаживает, а Жозефине интереснее какие-то цветочки и веточки? Это форменное неуважение! — Твое счастье, что он просто выпал из окна, а идти вниз мне уже не захотелось. Жозефина ничего не сказала, молчаливо копаясь в земле и что-то в нее высаживая. Процесс был скучноватым, но взгляд Селены приковали к себе руки служанки. Вроде ничего особенного, но как же ловко она управлялась. Отрезала, рвала, заматывала. Быстро, ни одного лишнего движения. Лилит задумалась. Если вот так прикинуть, то сколько времени она сэкономит на утренних приготовлениях и вечерних переодеваниях, если перестанет милосердно терпеть нелепые попытки Амели зашнуровать ей платье и сделать прическу с цветами? Селена-директор бы одобрительно кивнула, сказав, что мысль это разумная, так как каждая потраченная зря минута может быть использована для куда более важных дел. Хотя больше сейчас девушка была Селеной-королевой — нет, скорее капризной принцессой, ставшей правительницей по воле случая, которая ещё не наигралась в куклы и постоянно хочет сладкого. Вообще, Селена никогда не была подобным ребенком. Иногда ей кажется, что она сразу родилась той четырнадцатилетней девочкой, которая назло отцу угнала его машину ради крохи внимания. Но чтобы истерить и чего-то требовать — никогда. А сейчас внутренняя принцесса хотела себе новую игрушку, которой будет весело сначала заплести косички, а потом оторвать голову и разрисовать платье. И эта игрушка — вот она, закопалась в землю едва ли не по локоть. Она не старая, а скорее... Винтажная, из редкой коллекции, которую запрещают трогать, на нее только смотреть и позволяется. Поэтому, наверное, так жаждется ее разбить. Разломать, посмотреть, что внутри какие черепки останутся, узнать, чем же она такая особенная, — это нормальный исследовательский интерес. Желание изучить, понять, глянуть ближе. А Селена к своим потребностям отныне прислушивается, ведь помнит, как важно для душевного здоровья заботиться о себе. В конце концов, на то ей и статус королевы — чтобы ни в чем себя не ограничивать.

***

Жозефина уже неделю как была камеристкой королевы Долины, невольно потеснив Амели, которую низвели в ранг обычных служанок. Женщина жалела ее, ведь понимала: Амели не со зла и не из вредности все теряет и путает, за что ее постоянно отчитывают. Она просто до дрожи боится новую госпожу, которой все постоянно не так. Та словно только и ищет, к чему бы лишний раз придраться, на какую ошибку указать и за это потом распечь по всей строгости. Жозефина успокаивала Амели, уверяла, что королева это не потому, что сама она по натуре такая ядовитая — просто тоже волнуется, в её жизни за такой короткий срок случилось столько изменений, что, конечно, спокойной остаться трудно. Нервы у нее не выдерживают, а Амели часто попадается под руку. Девушка верила, потому что видела в Жозефине поддержку, чувствовала, что может прийти к ней, положиться, как на старшую, попросить совета и при этом не быть осмеянной. Жозефина старалась быть ласковой и сердечной, хотела помогать, заботиться, быть полезной и нужной. Но теперь она не уверена в том, сказала ли Амели правду или, сама того не зная, соврала. Жозефина старалась смотреть на новую королеву с пониманием, войти в положение и не осуждать. Все же это непросто — вот так узнать, что тебя вызывают ко двору, а после быть ошарашенной новостью о родстве с неверным королем. Лилит должно быть, много думает о своей матушке, о том, чего много лет была лишена по немилости судьбы. Лилит должна была воспитываться принцессой, а стала официанткой в таверне, протирала полы и заляпанные жирными пальцами стаканы вместо того, чтобы учиться этикету и танцам. В её жизни было так много лишений, а сейчас заслуженная по праву рождения власть пьянит, оттого королева так ведет себя. Стоит перетерпеть, и все образумится. Так Жозефина считала, скромно работая в саду и никому не мешая до тех пор, пока не почувствовала к себе странный интерес со стороны Ее Величества. Это внимание было таким, какого женщина ещё не получала. Первое время было даже сложно определенно его описать. Жозефину словно старались проверить, но травница искренне не могла понять, в чем же провинилась, раз сама королева теперь так внимательна к ее работе. Сначала эта история с флаконом и просьбой сварить ей отвар, потом угрозы — Жозефина хотела помочь, правда решила, что королева мучается от бессонницы, а после нашла пузырек под розовым кустом на дороге. Зачем же тогда приказала? Может, передумала? Хотя что-то Жозефине подсказывало — из вредности. Чем-то вызванной, возможно, воспитанием или той средой, в которой девочка росла вместо стен дворца, но вредностью, из какой хочется раскрошить чужие старания. Но это ещё было терпимо. Лилит приказывала Жозефине являться к ней с рассветом, причем сама королева в эти моменты ещё видела десятый сон, — как оказалось, бессонница властительницу больше не мучила, — а когда ее будили, ругалась непонятными выражениями, но по тону служанка понимала, что это было нечто ругательное. Её Величество желала «наконец заняться собой, с утра пораньше», но каждый день как-то не задавался. Конечно, тревожащую королеву прислугу выгоняли за дверь и опять грозились подарить ей единственное ожерелье, которое она только заслуживает. Жозефина молчала, покорно возвращаясь к работе в саду. К ее внешнему виду у Лилит тоже было достаточно замечаний. Конечно, служанке не подобает приходить в покои к Ее Величеству с выпачканными землёй руками, ногтями, под которыми тонкими черными полосочками скопилась грязь, в вымазанной травой одежде, да и в принципе королева требовала, чтобы от ее камеристки не пахло садом. Чтобы привести себя в порядок, требовалось время, следовательно, просыпаться приходилось гораздо раньше. А вот ложиться позже. Королева любила принимать ванны ночью, говорила, это полезнее, чем купаться днём, помогает расслабиться, потому Жозефина была вынуждена сопровождать правительницу во время ее процедур, поддерживать температуру воды и следить за королевскими волосами. У Лилит были красивые, густые рыжие локоны. Которые следовало расчёсывать предельно аккуратно, чтобы случайно не дёрнуть. Жозефина на себе пока не испытала, но от Амели слышала, что королева в сердцах способна хлестко ударить, если ей не придется по вкусу прическа, или если корсет будет неудобно затянут. Или если получится не с первого раза вплести ей цветы. Но не это тревожило Жозефину. Она не считала себя тщеславной, не думала, что все внимание должно обязательно быть приковано к ней, но какое-то предчувствие, причем недоброе, шептало, негромко, но навязчиво, что Лилит делает так специально. Наняла ее личной служанкой, раздает приказы, противоречащие друг другу, злится без причин и старается вымотать. Жозефина правда устала, но вида не подавала, благодарная за то, что сама королева доверила ей свои повседневные нужды. Жозефина привыкла к труду, пусть и к тяжёлому, но если бы только он волновал служанку. Жозефина к концу недели начала чувствовать, что внимание Лилит потихоньку переходит позволительные границы. Девушка словно специально старалась её смутить, причем двусмысленно и умело, будто бы зная тот секрет, который Жозефина старалась в себе забыть. Королева позволяла себе выходить по утрам в сад в одном белье, нисколько не стыдясь своей телесности и открытости. Она гордо расправляла плечи, даже не думая о том, чтобы прикрыться или попросить принести накидку или плащ. Перед зеркалом Лилит крутилась очень долго, рассматривая не столько платья, сколько собственную фигуру, заставляя Жозефину держать в руках лёгкие ткани и невольно смотреть на отражение правительницы в столь провокационном и недозволенном виде. А в ванной и вовсе позволяла к себе прикасаться и говорила не отлынивать, качественнее натирать ее мылом, вспенивать волосы и смывать. Жозефина работала, как и положено трудолюбивой служанке, но щеки ее предательски краснели, руки тряслись, а во рту сушило. Лилит словно знала. И поэтому так относилась, так вела себя. Сама Жозефина понять не могла, что с ней происходило в моменты, когда королева смотрелась в зеркало и поправляла рукава. Когда приказывала нанести макияж или помочь переодеться. Она тушевалась, отводила глаза, но Лилит словно нарочно подбирала момент, когда служанка была обязана смотреть и трогать. И бесконечно, казалось, злорадствовала. Нет, Жозефина не чувствовала, что влюбляется. Это происходило иначе. Сейчас не было сладкой истомы, мечтаний, долгих взглядов и тяжёлого дыхания рядом. Воздух не становился спертым вином, густым, как кровь, и тягучим, душащим. Королева, конечно, была красива, но больше всего служанка чувствовала от нее непонятную опасность, угрозу, которую та воплотит, и причем очень скоро. Жозефина ещё не догадывалась, какое положение ей уготовано.

***

Селена внутри ликовала, мучая служанку все новыми и новыми требованиями. Вот так, пусть пострадает, постарается угодить, даже если Лилит никогда не будет абсолютно довольна. Да, для ее праздной жизни необходимо много чужих сил, потому пусть хоть кто-то разделит нелегкую королевскую участь. Пусть с утренней йогой, которой Селена планировала заняться по утрам, пока не сложилось, потому что королева все не могла оторвать свое тело от кровати, девушка не сдавалась. Да и видя, насколько это изводит служанку, она внутренне радовалась, потому что своим недовольством сумела кому-то беспрепятственно насолить. Портить другим настроение, тем более с утра пораньше — занятие очень приятное. На самом деле, Селена уже придумала план, как изведёт несчастную служанку окончательно. Она специально красовалась перед ней, стараясь вывести из равновесия, крутилась перед зеркалом и без конца меняла наряды. Королевская жизнь ей на то и дана, чтобы радоваться и ни в чем себе не отказывать. Да, конечно, на их земли зачастили дикари, но Селена решила, что эту миссию пройдет когда-нибудь потом, а пока, поставив ведущую линию сюжета на паузу, выполнит более приятные дополнительные задания. — Собирай вещи. Ты переезжаешь в смежную комнату, — заявила Лилит однажды, пока служанка поправляла ей прическу. У Жозефины точно был талант, который, пусть Лилит и не собиралась хвалить даже про себя, не то, что произнести вслух, признавала. А ещё у нее были красивые пальцы, такие хрупкие и тонкие, которые хочется только сломать. — Ваше Величество, — отозвалась Жозефина, заправляя локон рыжих волос королеве за ухо. Селене нравилось, с какой робостью и осторожностью она это делает. Успокаивало. — Я прожила в прошлой комнате с момента, как поступила на службу к королевской семье. Позвольте остаться там. Для работы в саду необходимо много инструментов, не хотелось бы нести их сюда. — Нет, не позволю, — ответила девушка, нахально улыбаясь. Чувствуя, как горячая жажда напакостить разливается по венам, приятно бурлит. — Я сказала, что ты переедешь — следовательно, так оно и будет. Так Жозефина поселилась подле своей госпожи, в смежной комнате, отделенной одной лишь дверью и тонкими стенками. Даже Амели, будучи прошлой камеристкой королевы, жила в собственной комнате на одном из нижних этажей, но никак не настолько близко к властительнице. Кажется, Жозефине оказана небывалая честь, но женщина чувствует, словно на нее все же накидывают то «ожерелье», которое так грозились подарить. — Мне не нравится твое платье, — однажды заявила Селена, окинув служанку оценивающим взглядом. Голубое, несложного кроя, Жозефина ходила в нем так давно, словно срослась с ним кожей. — Надень вон то. Оно куда лучше. Королева кивнула на ворох ткани, который достала из своего же шкафа, приказала примерить. — Ваше Величество, — опять начала Жозефина. Лилит уже знала, если речь ее начинается с этих двух слов, далее наверняка польются возражения. Эти жалкие попытки сопротивления забавляли. — Мне очень приятен ваш подарок, и тем не менее, я не могу позволить себе принять его. Это слишком... Селена только хитро улыбнулась, легко поднявшись с постели. Она любила развалиться на простынях, разметать волосы и руки по сторонам, позволить ветру обдувать свое тело. Блаженство. Подойдя ближе, королева подцепила Жозефину за подбородок, заставив взглянуть на себя. В этом жесте было что-то столь личное, почти интимное, что королеву захлестнуло волнение. — Что ж, раз ты перечишь мне, — произнесла Селена, положив вторую руку служанке на спину и на ощупь ища сзади что-то вроде застёжки. Конечно, Селена знала, что здесь придется повозиться, ведь в Долине Наваждения ещё не изобрели молний, и даже успела об этом пожалеть. — Я в любом случае заставлю тебя сделать так, как мне надо.

***

Прохладные пальцы скользили по телу, откидывая ткань. Жозефина стояла, замершая, заледенелая, терпеливо смирившись с тем, что королеве вздумалось её переодеть. Она зажималась, но Лилит настойчиво тянула за руки, призывая не мешать. Платье расстегивалось медленно, женщина чувствовала, как лишается последней защиты, того покрова, который ещё держал ее, за которым возможно было спрятаться, притвориться, что причуды королевы ее вовсе не тревожат. Ещё как тревожат. Волнуют. Пугают. Заставляют дыхание сбиться. Краснеть. Особенно, когда Лилит решает провести своими длинными ногтями вдоль ключицы, почти поцарапав. Юбка скатывается вниз по ногам, растекаясь по полу голубой лужей. Жозефина дрожит и готова сбежать, но ведь знает: больше некуда. Ее комната теперь за одной жалкой дверью от королевских покоев, она сама перестает себе принадлежать. Новое платье непривычно холодит кожу, словно прикосновения королевы, морозит и вместе с тем мягко гладит. Наряд открытый, даже вызывающий. Жозефине такое носить уже непозволительно. Оно темно-синее, с длинным шлейфом и рукавами, с открытым декольте, которого служанка стыдилась и готова была прикрываться руками, чувствуя себя совершенно безнравственной и порочной женщиной, посмевшей надеть на себя одежду кого-то другого. Такое яркое и чудесное, это платье совершенно не для королевской травницы, проводящей почти все свое время в саду. — Ваше Величество... — начала Жозефина, но ее перебил палец королевы, метко легший на губы. Более говорить она не смела, смутившись близостью правительницы. К ней тянуло прильнуть и одновременно отпрянуть, упасть перед ней в странной истоме и вместе с тем спрятаться, гонимая страхом. — О нет-нет, — качнула головой Лилит, разметав по плечам рыжие пряди. Переместив руку служанке на щеку, она нагнулась только ниже, шепнув почти в самые губы задыхающейся женщине: — Никаких возражений. Теперь ты обязана его носить. Понимаешь? Жозефина судорожно кивнула, совершенно теряясь, когда почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение, смешанное с дыханием адской бездны. Тар, должно быть, так карает ее.

***

Жозефина для королевы теперь — любимый антистресс. Раскраска по номерам, мандала, пазлы и прочее, что рекомендуют для снятия напряжения и восстановления душевного равновесия. Жозефина — как та радужная пружинка из детства, ее весело спускать вниз по лестнице, но стоит ей спутаться, игрушка перестает быть такой интересной. За ней любопытно наблюдать, как за рыбкой в аквариуме, прилипнув носом к стеклу. Ее можно выловить в пакет и смотреть, как она там смешно бультыхается, безнадежно стараясь продрать плавниками прозрачный полиэтилен. Жозефину забавно смущать и заставлять краснеть. А ещё гонять с невыполнимыми приказами. Однажды, восседая в саду под деревом, королева сказала, что желает мороженого. Конечно, никто в Долине не знал, что это такое, но Ее Величеству было все равно. Криво объяснив на пальцах, из чего оно должно состоять, Селена приказала, чтобы исполнили к вечеру, а иначе полетят головы. Конечно, роль исполнительницы всевозможных приказов правительницы была доверена личной служанке. Следовательно, отчитываться о качестве выполненной работы тоже предстояло именно ей. Под вечер Селене действительно сготовили нечто, не особо похожее на мороженое, но сервированное вполне со вкусом. Креманки, ложечки, салфетка на серебряном подносе в закатных лучах блестели дороговизной, и королева любовалась одним только видом приборов, к которым ей следует привыкать. Жозефина стояла тут же, в новом синем платье, которое королеве безумно нравилось. Служанка выглядела в этом наряде, словно сошедшая с обложки Vouge модель — не сутулилась ещё и не прикрывала бы руками грудь, стыдливо опуская глаза, была бы вообще мечтой. Подарить ей какое-нибудь колье, что-ли, раз чувствует себя в таком роскошестве раздетой? Наверное, стоит ее задаривать, все же Селена негласно решила, что травница в дальнейшем станет ее фавориткой, а в сериалах она видела, что правители своих любимцев балуют. Не то, чтобы королева влюбилась, но... — Да, не Баскин Роббинс, но тоже сойдет, — ухмыльнулась Селена, облизывая губы. На них крем смешался с яркой помадой, и Лилит наслаждалась тем, как Жозефина завороженно наблюдает, не смея отвести глаз. Да, конечно, она боится, но нельзя не отметить что их необговоренная игра служанке вполне по душе. — На, тоже попробуй. На уже ожидаемое возражение, стандартно начинающееся с «Ваше Величество», Лилит недовольно цыкнула, призывая не спорить. Потянув женщину за руку, королева заставила ее присесть тут же, под деревом, почти столкнувшись с девушкой плечом. Слишком близко. Ложка, наполненная кремообразной светлой субстанцией, пахнущей ванилью и лимоном, призывано блестела в изящной ручке королевы Долины. Она звала: ну же, Жозефина, поддайся. Позволь. Разомкни губы, попробуй... Жозефина медлила. Она ощущала привычный трепет, но вместе с тем страх рядом с правительницей. Сумасбродной и капризной, точно ребенок, думающей лишь о себе... Красивой, манкой, пламенно горячей, словно порок во плоти. С губами в сладости, ради создания которой всполошили целый дворец. Она поддалась. Закрыла глаза, ожидая понять новый вкус, но... Никак не ожидала, что ее настолько крепко поцелуют.

***

Жозефина не знала, почему не противилась, почему сама страстно льнула, ловя поцелуи сквозь разумные слова о приличиях. Если заметят? Ваше Величество, это безумие. Женщины не занимаются подобным! Это постыдно, неправильно!.. Мы оскверняем королевский сад этим срамным занятием!... Отпустите меня, не надо!... Но вместо того, чтобы разубедить, защититься, Жозефина металась по траве, зарываясь пальцами в листья, почти плача, стеная. И моля только о том, чтобы королева не отпускала. Лилит была резка, порывиста. Задирала юбку любимого синего платья, сжимала колено до синяка, оставляла на бедрах нежные полосы. В свете заката кожа Жозефины, влажная, полупрозрачная, походила на то мороженое, которое было давно забыто в креманке. Ее хотелось целовать до следов, чтобы заставить запомнить, оставить отпечаток своего присутствия, власти. Только ее... Нежные бедра, молочно-белые, Селена с силой разводила, несмотря на протест, прикасалась властно, по-собственнически. Пальцы скользили упрямо, доводя до дрожи, до срыва. Лилит жаждала ей обладать, заставить мучиться от страсти, порыва совсем не любви — своей прихоти. С Жозефиной приятно развлечься, упоительно выводить ее на эмоции, заставлять мучиться и стонать. Она откидывается на траву быстро, со сбившимся дыханием, почти утопает под корнями дерева. Жозефина очень красива вот такой, распаленной, горячей, ещё не остывшей после близости. Еле может прийти в себе. В волосах, растрёпанных, выбившихся из аккуратной прически, разворошенной королевскими пальцами, запутались листья с кусочками жажды, желания. А в глазах ее промелькнуло холодное понимание, пошедшее ко дну зрачков при виде лица королевы.

***

Спустя месяц службы в качестве личной служанки Ее Величества Жозефина с горечью поняла, в чем на самом деле впредь заключается ее новая роль. Не в одной только помощи королеве в её повседневных нуждах, но и в занятии более тонком — приносить ей радость и удовольствие. В основном, почему-то, в постели. Жозефине стыдно было думать о том, что теперь у нее словно две жизни: в первой она приличная и заботливая, услужливая, старается усерднее работать в саду, приносить пользу, а вот вторая... Вторая словно ей не принадлежит. Комнату ей выбрала Лилит. Переодела в платье, которое нравилось ей, но смущало служанку своей открытостью. Дарила украшения и одежду, но не чтобы порадовать — чтобы самой любоваться, переодевать свою фаворитку, наряжать, словно любимую куклу. Лилит жаждала её тела, даже когда сама Жозефина была не готова. Устала за день, что-то болело, ныли колени или спина. Смущалась, просто не была в настроении. Королева не терпела отказов: она получала свое, изматывая до утра, до потери голоса по ночам. На следующий день у Жозефины неизменно тянуло все тело, ведь королева вновь выдумала что-то новое и приказала служанке изогнуться в такую позу, какую несчастная травница себе и представить бы не смогла. После той страсти, сочащейся принуждением, Жозефина сбегала в сад, переодевалась в привычную одежду. И вновь занималась растениями. Высаживала цветы, собирала болиголов и васильки на заре, умытый росой и ее слезами. Прикусывала губы до боли, опухшие, зацелованные. Которые ей тоже не совсем уже принадлежали. Это больная привязанность, Жозефина знает. Она чувствует, что ей только пользуются, развлекаются, с ней интересно играть, не спрашивая. Жозефина для королевы — колечко, которым можно любоваться, подбрасывать, крутить, нанизывать на ниточку, но никак не любить его. А травница ведь этого и боится. Боится, что не сможет ненавидеть, думать только о том, как жестоко, как несправедливо с ней обращаются. Жозефина понимает, что Лилит — она все же добрая, она хочет любви в ответ, но не может ее попросить. В её поступках забота пополам с насмешкой. Тот вечер в саду под деревом, со сладостью, которую служанка так и не сумела попробовать. Она понимала, что саму тянет, хочется ответить, поцеловать. Лилит жестока и груба, но только с виду. Внутри у нее — большое сердце, но только мало кому оно может открыться. Жозефина могла бы не мучиться, могла бы позволить себе пасть пред ней на колени добровольно. Если бы Лилит так настойчиво не принуждала. — Ты куда это собралась? Спи ещё, рано же, — пробубнила Лилит, проснувшись одним утром оттого, что невольная любовница начала выбираться из кольца рук, в которое королева заточила ее, заснув после очередной ночи в такой несколько неудобной позе. Обычно, когда Лилит просыпалась, служанки рядом уже не было, после нее оставалось только тепло на постели и смятый край белоснежной подушки. А ещё запах свежести, мягких волос в васильках. — Если Вашему Величеству более ничего не требуется, я пойду исполнять свои обязанности, — ответила она с дежурной строгостью. Спешно натягивая чулки, Жозефина поправляла подвязки, стараясь не поднимать головы. Словно избегала, желая скорее уйти. Сбежать. Селена чувствовала, словно ее бросают, предпочитают бездушные, бесполезные травки, которые вскоре станут компостом, а не общество нежной, страстной, любящей королевы. Как будто она для Жозефины — вторая ставка на работе, на которой женщина изматывается в ночную смену, чтобы наутро опять надеть фартук и закопаться в землю по локоть. Неужели этой несчастной, жалкой травнице не мила королева Долины? Ей не льстит внимание правительницы, не нравятся жаркие объятия, в которых закрытая и скромная бывшая нянечка принца тонет, задыхаясь желанием? Да что ей ещё, в самом деле, надо?

***

Лиам стал замечать, что его нянечка теперь куда более тиха и задумчива, чем обычно. Раньше принц думал, это из-за того, что война с дикарями затянулась, целебных отваров требовалось больше, вот его прекрасная, светлая наставница и страдает. Сочувствует всем павшим и раненным, тем, кто не вернулся, кого жестоко разодрали. Жозефина боится смерти тех, кто ей дорог, она не хочет потерять дом, старается изо всех сил спасти от ранений, кого только способна выходить. Лиам знает, как она переживала за него самого, когда принц отправлялся на поле битвы с копьем, как боялась, что вернётся он уже мертвым телом. Она лила слезы, Лиам видел. Но подойти и спросить не решался, не думал, что вправе мешать, задевать рану, которая и так сейчас ноет. Но, стоило увидеть нянечку, распластанную в саду, упавшую лицом в душистую пурпурную клумбу, все сомнения вмиг отпали. Лиам заметил ее не сразу. Бессонно проведя ночь, юноша вышел на воздух, вдохнуть утренней прохлады, пахнущей росой и скорбью. В пыльце витал привкус крови, эфемерной, неуловимой, но принц ощущал ее осадком железной пыли на языке. Отголосок битвы, длящейся уже несколько дней, приносил чувство отчаяния. Все понимали: необходимо попросить помощи у соседей. Заставить королеву открыть глаза, понять всю серьезность, опасность, смирить свою гордость и отправиться на переговоры. Вот только Лилит, почему-то, не видит в войне с дикарями проблемы. Как ни убеждал ее Винс и Мэри, она не желала их слушать, все свое время тратя на праздные баловства. Ещё и частенько в компании его нянечки. Вельможи шептались, что неспроста новая королева приблизила к себе одну из служанок. Подозревали, в этом есть тайный заговор. Некоторые вспоминали о талантах Жозефины к целительству, шептались, может, Ее Величество в положении, вот и пристроила травницу рядом, чтобы избежать позора. Решить побыстрее, чтобы ничего не раскрылось. А после Жозефина куда-нибудь пропадет, и найдут ее на берегу Риверсоул, разбившейся. Свидетели такой темпераментной правительнице ни к чему. Другие слухи, самые оскорбительные, которые дошли до Лиама из одних уст и по секрету, были о том, что его прекрасная, нежная и добрая нянечка, праведница во плоти — на самом деле ведьма, которая опоила Лилит каким-то дурманящим зельем, и на самом деле это она держит при себе королеву, а вовсе не наоборот. Хочет править из-за спины, раз с Лиамом не вышло, распоряжаться Долиной, как вздумается, а за все будет отвечать королева, которая против дерзкой служанки ничего поделать не может, околдованная чарами. Хотя Лиам знает, что это все только сплетни. Его любимая Жозефина, ослабшая и измотанная, не стала бы делать подобной низости, даже если бы обладала умением колдовать. — Что с вами, нянечка? — взволнованно спросил Лиам, обхватив Жозефину за плечи и перетянув к себе на колени. Она была болезненно бледна и едва дышала, уставшая, дрожала, как в судорогах. — Вы меня слышите? Скажите хоть что-то! Жозефина тихо вздохнула, с усилием открыв глаза. Она ощутила, что лежит головой на чем-то мягком и теплом, молодой принц с тревогой смотрит ей в лицо, желая понять, в чем дело. На миг ей стало спокойнее, легче от того, что кто-то родной беспокоится, хочет помочь. Повернув голову набок, уткнувшись щекой в ткань одеяния Лиама, она слабо произнесла: — Нет... Нет, ничего, все в порядке... Я просто... Немного устала, вот и все... — Почему вы всегда так к себе относитесь? — с упрёком произнес юноша, проводя рукой по ее лбу. Горел. Наверное, температура. — Я ведь вижу, вы нездоровы. Вам нужен покой. Лилит вас совсем не жалеет. Жозефина дернулась, хотя была на пределе. С усилием подняв голову, она постаралась посмотреть на воспитанника и возразить: — Нет... Королева здесь ни при чем. Она не... Договорить Жозефина не нашла в себе сил. Принц положил ладонь ей на щеку, всматриваясь в уставшие красные глаза. Она поняла, как Лиам серьёзен, как обеспокоен здоровьем столь любимой драядки. Врать ему не хотелось. Жозефина сама учила его говорить только правду, быть честным, как подобает благородному существу, созданному Таром, — сама она своих наказов нарушать не должна, иначе что же за лицемерие это будет? — Не волнуйтесь, нянечка. Вам дадут несколько дней отдыха, обещаю, — уверил принц и аккуратно, чтобы не навредить, не сделать больно столь хрупкой женщине, подхватил ее под колени, поднимая на руки. — Все будет хорошо, не тревожьтесь. Я распоряжусь, чтобы никто не смел вас беспокоить. Жозефина благодарно обвила руками его за шею, прижимаясь лицом к светлым волосам и обессиленно вздыхая. Проваливаясь в забытье, травница, правда, успела подумать о том, что ее милый мальчик вряд ли остановит королеву, которая наверняка позднее захочет узнать, куда пропала ее ненаглядная и негласная фаворитка.

***

Селене думалось, она все делала правильно. Да, может, порой слегка заигрывалась, но это ведь слегка, да и по глазам королева видела, что Жозефина на самом деле довольна и просто делает вид, что смущена и из робости иногда старается ещё возражать. Отбрось она свои глупые сомнения, поняла бы, как здорово быть в милости у королевы, которой позволено все и которая может исполнить любую прихоть своей фаворитки Это ли не счастье, не радость? Подобную доброту подобает ценить, а не уходить от нее с первыми лучами, бросая холодное: «Если Вашему Величеству более ничего не требуется». Она что же, не понимает, как королева успела на нее запасть, неужели не видит, что Лилит увлечена? И да, если бы это была ещё, скажем, Мэри, молодая девушка, советница, с которой можно обсуждать политические вопросы, лёжа после страсти на простынях... Это могло бы выглядеть красиво и дорого, будь её похождения по мирам Таролога фильмом. А тут... Увлеклась простой служанкой, уже не особо юной, ещё и так, что уделяет ей слишком много внимания и своего времени, которое могла бы потратить с пользой. Что Жозефине не так, в самом деле? Да, может, сначала Лилит и воспринимала ее, как свое развлечение, лекарство от скуки и просто забавный объект для наблюдения, с которым интересно взаимодействовать. Мять ее, тискать, ласкать, гладить по волосам, сжимать с силой в объятиях, практически не давая воздуха. Раздавать нелепые указания, которые она умудрялась исполнить, переодевать ее в новые платья, какие служанка никогда бы не решилась примерить. Это все было, конечно, здорово, но... Селена все больше думала о том, что заполучила ее, но не полностью. Да, Жозефина податлива, теперь слова поперек не скажет, наученная тем, что королева всегда сумеет заставить сделать так, как ей надо, покорная, позволит касаться себя, поддастся в ответ, но... Все равно Лилит чувствовала, словно она для своей фаворитки — нелюбимая работа. Или нет, за работу хотя бы платят, а тут — словно наказание отбывает. Терпит. Никакой радости, удовольствия. Ответного чувства привязанности. Глаза ее пусты, полны слез, которые она смахнет, чтобы Селена не видела. Жозефина не откроется Лилит, не расскажет, что тревожит ее, промолчит. Выждет, когда солнце встанет, выдохнет с облегчением, уходя к своим грядкам, которые, кажется, ей любимее королевы. Лилит чувствует, что даже страсть их — формальная. Она не сближает, не делит общий секрет на двоих. Хотя Селене казалось, что невозможно открыться сильнее, чем будучи распластанным на простынях в середине ночи. Лилит теперь хочет не только развлечение с до того так бесившей женщиной — теперь хочется искренности, чувств, понимания. Хочется любви, ощущать, как тобой дорожат, как преданы. И как Лилит теперь заставить Жозефину испытать все вот это? На самом деле, Селена не собиралась ввязываться во что-то долгосрочное и обязывающее. Просто несколько уединенных встреч для придания жизни вкуса, небольшая интрижка, приятная для обеих сторон. Немного припугнуть, повеселиться, все же Жозефина — не настолько хрустальная дева, чтобы пораниться от простой шутки. Это должно было быть несерьёзно и на один раз, максимум — два. Это полезно для здоровья — чувство близости, приятно трепещущее в груди от чужого присутствия. В конце концов, Жозефина не должна принимать это все настолько близко к сердцу. Она уже взрослая девочка, чтобы понять — не все отношения нужны для вечной любви и фейерверков на свадьбе перед титрами, как в мультфильмах. Пусть найдет для себя удовольствие в том, что королева так в ней заинтересована. Это же приятно, разве нет? Неужели она сама так не делала в молодости? Селене вдруг стало интересно, как бы Жозефина могла смотреться юной девицей во всех этих летящих тканях, лентах и с цветами в длинных волосах. Должно быть, роскошно. Стоит попробовать переодеть ее во что-то такое, расплести волосы, пустить ручейками вен синие ленты по косам. У Жозефины они ведь длинные, вьются на кончиках. Селене нравилось перебирать, путать в пальцах, пока та лежала, обессиленная, озаряемая неяркой лазурной луной. Красивая, трепетная. Молчавшая, возразить не посмеет, отпрянуть. Нет, Селена не думает, что могла её чем-то задеть или как-то обидеть. В самом деле, не на что даже обижаться! Лилит просто хорошо проводила время и дарила возможность своей служанке тоже провести его соответствующе. Это не преступление — хотеть немного чужого общества рядом. И совесть Селену грызть не должна! Как и мысли о том, что по-другому она просто не придумала. Лилит показалось, это лучший вариант, наиболее эффективный и действенный. Как ещё она могла заполучить Жозефину настолько быстро и безотказно, как ещё было уговорить ее? Просто так она бы явно смутилась, зажалась... Может, оттолкнула бы в страхе, сказала «нет»... Селена не хотела чувствовать, как ее вновь отвергают. Пусть она умом и понимает, что Деймон в то время был справедлив, и стоит даже признать, что отчасти благодаря ему Селена стала той, кем стала, все же... Он словно сделал ей операцию, спасшую жизнь, но раскурочил при этом полтела, которое все ещё постанывает, ощущая фантомные боли. Не хотелось думать о том, что ее вновь могут подвергнуть подобному вмешательству. А ещё не хотелось думать, что, даже будучи королевой, Селена не уверена в себе, внутри ее жрет сомнение: а способна ли она нормально любить, умеет ли? Для нее любовь — больная тема, непроработанная травма, которую страшно задеть. Селена не хочет вновь чувствовать себя той девочкой, которая стояла десять лет назад на коленях, умоляя уходящего кавалера остаться. Не хотела, чтобы её сердце смогли задеть, посмотреть повнимательнее и увидеть, что она на самом деле — ранимая и раненная душа, которую так просто обидеть. Лучше Селена будет дурной и властной, чтобы никто не смог добраться до ее уязвимой стороны, забившейся в уголок, боящейся, что не заслуживает человеческого — или драядского, черт с ними! — принятия, сочувствия. Чего-то искреннее, чем разрушительная страсть по ночам. Которая, на самом деле, старается заменить пустоту, компенсировать. Да, Селена читала много постов по психологии в свое время, знает пару умных терминов, чтобы легче себя оправдывать. Оттого она не собирается признавать, что в ней и в ее поведении есть какая-то проблема. Это все Жозефина: она слишком ранимая, и не вина Лилит в том, что глупая служанка не может благодарно принимать королевскую милость и ответить тем же. Не Селена же обижается, убегает к своим цветочкам и, должно быть, там плачет, пока никто не замечает. Ей нужно дать время, пусть побудет одна. Селена же не найдет в себе сила на то, чтобы извиниться, пойти, утешить. Разделить боль, какую сама причинила. Нет, Жозефина всему причиной, и все тут. Она сама все усложняет! Селена думала о том, чтобы взять ее с собой в Альтергроу. Ехать туда не хотелось, равно как и сталкиваться с болезненным прошлым в глубине одних янтарных глаз, смотреть на него и чего-то просить, унижаясь. Селена самой себе клялась, что не заплачет больше из-за него, не вспомнит, не пойдет ничего вымаливать — достаточно! А здесь Деймон — король людей, у которого придется выторговывать помощь, а иначе их всех скоро пожрут дикари. Селена возьмёт Жозефину с собой хотя бы затем, чтобы не... Не чувствовать себя лишённой контроля, без земли под ногами. Без поддержки и помощи, сопереживания, которое ей на самом деле не нужно, но Селена решает, что лучше, пусть будет про запас, мало ли. С Жозефиной спокойно. Комфортно, уютно. Можно просто молчать. На самом деле, Селена почти всегда так и делает: ничего ей не говорит и самой приказывает лишний раз не открывать рта. Жозефина покорная: слушается, не возражает. Иногда это злит, хотя Селена именно этого и требует. Она уже не в силах понять, чего хочет и как это получит. И получит ли вовсе? Как ей вытряхнуть нежность из зашоренной травницы, как заставить довериться, принудить полюбить? Что Селене сделать, что подействовало бы наверняка, без вариантов отступления назад, с гарантированным эффектом? Может, опять пригрозить казнью? Хотя иногда кажется, Жозефина ее не особо боится. Уже привыкла, что королева может только словами разбрасываться. Стук в дверь прерывает раздумья. Селена лениво откидывает одеяло, потягивается, думая, промолчать ли, притвориться ещё спящей, чтобы отстали? Проигнорировать, затаиться, и непрошенный визитер свалит? — Лилит, открой! Это очень важно! Ну чего там опять?

***

Получить выговор от Лиама было неожиданным и занятным опытом — Селена и предположить не могла, что этот болезненный тихий юноша вообще способен на кого-то ругаться. Тем более на королеву Долины. Его попытки казались девушке равносильными негодованиям свадебного голубя, привязанного к нитке за лапку. Довольно забавными, но несерьёзными. Он тянул ее куда-то за руку, а Лилит шла больше из любопытства, чем из желания разобраться, чего принц так всполошился с утра пораньше. — Лилит, образумься! Разве так можно! — возмущался Лиам, тащя королеву куда-то вниз по лестнице. Селена ещё не бывала на нижних этажах замка и не знала, что там находится. Да и не то, чтобы было особо интересно. — Ты замучила ее до обморока! Селена не успела спросить, о ком идёт речь, как перед ее носом раскрылась неприметная дверь, и девушку буквально втолкнули в темное и тесное пространство. Первая, кого королева успела увидеть, была Амели, склонившаяся над кроватью с чашей и тряпкой в руках. Она старательно промакивала лоб лежащей на постели больной, в которой королева с трудом, но узнала свою камеристку. — Не очень выглядишь, — бросила Лилит, чуть поежившись от холода. Сквозило, тянуло откуда-то снизу. Она была права: лицо Жозефины было непривычно бледным, она лежала неподвижно и не подавала никаких признаков жизни. Не умерла ли? — Она вас не слышит, — проронила Амели, пугливо отходя в сторону. Служанка была растрепанной, лицо заплаканное, пальцы мелко дрожали, отчего жидкость в чаше рябила, чуть плеща через края. — Его Высочество нашли госпожу Жозефину сегодня утром лежащей на земле... — Лилит, — Лиам прервал Амели, благодарно кивнул ей и сделал жест, просящий девушку выйти. Она послушно засеменила к двери. Выгоняет для разговора без лишних свидетелей? Интересно. С каких пор Лиам стал таким деятельным? Селена смотрела на происходящее, как на драму в трёх актах, сама не принимая в ней участия. Она не то, что не посочувствовала Жозефине — Лилит возмутилась. Нахальная травница смеет вот так ее бросать! Смеет заболеть, чтобы не видеться с королевой, нашла повод отстраниться, оставить, и как раз в тот момент, когда Селена собралась сделать над собой усилие и отправиться на поклон к бывшему! Возмутительно! — Лилит, я прошу тебя. Оставь ее в покое, перестань изводить. Жозефина не сделала никому зла, чтобы так с ней обходиться. Она много лет служит королевской семье и... — И мне тоже теперь послужит, — бросила Селена, смотря не на Лиама, а словно сквозь него в высоко выбитое окно. Оно же многим интереснее увещеваний принца. — Даю ей день — завтра отправится со мной в Альтергроу. Я приняла решение: постараемся договориться с людьми. — Невозможно! — вскинулся Лиам, вставая перед кроватью больной, стараясь заслонить ее от королевы. Думает, Селена придушит его нянечку прямо в постели? Лилит усмехается, наблюдая, как принц морщится от негодования. Они с Винсом хоть и не родственники, но, девушке кажется, в старости Лиам будет очень похож на отчима. Такой же надоедливый зануда с длинными светлыми-седыми патлами. — Исключено, Жозефина не поправится так скоро, да и она боится воды Риверсоул, ей будет невыносимо плаванье! Одумайся, Лилит! Возьми с собой Мэри, но не... Селене надоел этот разговор. Тяжело вздохнув, она сложила руки на груди и посмотрела на Лиама так, как смотрят на неразумных детей, старающихся убедить родителей в том, что точно-преточно видели за углом летающую тарелку с пришельцами. Он что же, не понимает, что Селене плевать на его просьбы и она все равно сделает так, как хочет? Неужели Лиам до сих пор не осознал, что королева Лилит себе на уме и точно никого не будет слушаться? — Я скажу так: или мы едем завтра в Альтергроу вместе, или не едем вовсе и нас всех перебьют дикари. Даю выбор. Видишь, все очень демократично, спрашиваю мнения, позволяю принимать взвешенные решения. Когда очнётся, передайте — пусть решит до вечера. Лиам ещё старался кричать что-то вслед, упрашивать. Говорил что-то о жестокосердии, о самодурстве, о том, что Лилит — самоуверенная и несправедливая, думает, может принуждать и требовать от тех, кто не может ничем ответить. Селена уже не слышала, кипя от злости и возмущения. Только Жозефина очнётся, она ее хорошенько встряхнет, всю дурь выбьет! Только вот королева не знала, что ее камеристка пришла в себя даже раньше, чем ожидалось, разбуженная громким спором.

***

«Я знаю, зачем вы пришли, Ваше Величество, — вспоминала Селена, угрюмо бродя по палубе, вдыхая соленый воздух и раздражённо скребя каблуками пол. В голове словно эхом звучал тот разговор под вечер, когда девушка все же оттолкнула Лиама, настырно не желавшего пускать королеву к своей служанке. — Я не стану... Не стану ничего выбирать...» Селена бесится уже постфактум, желая разорвать ослабевшую женщину, еле привставшую на постели. По ней складками струилась сорочка и растрепалась коса, глаза были смяты усталостью. Селена чувствовала к ней почти что жалость до того, как Жозефина заговорила. Надтреснутым, ломанным голосом, сыпящимся, словно песок на прибое. «То есть как? Бросишь Долину из-за собственной гордости? Смешная. Любишь же ты свою страну!» «Люблю, — прошептала Жозефина, складывая руки на коленях. Сцепила пальцы, опять покорна, но смеет спорить. Раздражает! — Но выбирать не буду. Это ваше решение — не мое. Не отдавайте мне свою ответственность». Лилит взбешена, расстроена. Она готова скрести ногтями Жозефине по шее уже потому... Что она, черт возьми, права! Да, Селена боится сама решать, сама идти, сама признаваться, встречаться с трудностями. Ей страшно и горько, а Жозефина этого почему-то не видит и так бессердечно ее оставляет! Жестокая женщина! «И чем же займешься? Сомневаюсь, что станешь соблюдать постельный режим». Она тяжело отклонилась на подушку, утерла ладонью лоб. Ее усталый и болезненный вид... Он трогает Селену сейчас, когда девушка далеко и все же отправились в это клятое Альтергроу одна, а вот прошлым вечером... «Вы знаете, где я буду». «А, ну да. Тебе грядки любимее...» Селена знает, что завела скандал ни о чем и без причины. Ей не в чем обвинять Жозефину, не в чем упрекнуть. Она в глубине души знает, что заставить служанку не в силах, не может взять ее за шиворот и приказать: «Люби меня! Живо!». Никак не повлияет на то, что та чувствует, как ни старается. Селена все вечно портит... «Растения ничего от меня не требуют. Я и сама с радостью отдаю им себя. Я люблю их искренне, а не по принуждению». В отличие от вас. Селена в сердцах сказала, что прикажет вырыть весь сад, только бы Жозефине назло. Лишь бы ей больше не было, кому отдаваться. Чтобы у королевы не было больше соперников. А она лишь сказала: «Как вам угодно», словно ей все равно. Потому что знает: сожженными, поломанными розами ее сердце не перевести, не закрутить так пружину, чтобы билось для одной только королевы Долины. Селена чувствует то отчаяние, в которое сама себя загнала. Она хочет орать на саму себя, ругаться и драть волосы, вдруг осознав, что наделала. Она бы бросилась в воду, будь чуть более импульсивной, но, конечно, такой глупости не совершит. Она ведь ещё в своем уме.

***

У Жозефины от боли душа трескается осколками зеркала, дрожит и ломается, отчаянно ноет. Никогда ещё женщина не чувствовала себя столь униженной, оскорбленной. Она совершенно не гордая, часто терпела несправедливость, но то была служба короне, придирки по мелочи, совершенные пустяки. Жозефина терпела обиды, но никогда ещё не позволяла собой так безжалостно пользоваться. Разрешать, допускать подобное было мерзко, отвратно. Но она допустила, дала повод думать, что с ней можно так обходиться! И пусть Лилит — королева, и что же? У Жозефины есть достоинство, которое она намерена отстаивать! Даже если временно прикована к постели. Никогда ни о чем не подозревающий король, наивный, как ребенок, больной точкой невозврата, которого Жозефина, как старалась, лечила хотя бы от тех болезней, которые ещё поддавались, никогда не ведающий о жизни двора, на этот раз не остался в стороне. Доковылял, навестил, хотя Жозефина и посчитала это лишним. Для старика было опасно ходить по лестнице без сопровождения, а ведь на этот раз он пришел один, без подмоги. Учтиво постучался. Жозефина открыла, ведь на следующий день уже набралась сил для того, чтобы подняться и даже немного пройтись. Она удивилась визитеру, ведь кого-кого, а Винса точно не ждала. — Ваше Величество, — почтительно склонилась она и тут же ощутила, как закружилась голова, а перед глазами забегали цветные мушки. Схватившись за дверь, Жозефина устояла на ногах, внутренне журя себя за слабость. — Не надо, девочка, не расшаркивайся, — проскрипел король — от болезни его голос был ещё более хриплым и глухим. Он поднял руку, призывая служанку выпрямиться. Для короля Винса Жозефина была «девочкой» уже около двадцати лет. В тот год, когда Маргарет избрала себе второго мужа, она и вправду была юна, ухаживала за болезненным слабым принцем, а король, недавно взошедший на престол подле своей венценосной супруги, относился к ней снисходительно. Жозефина в ту пору была пуглива и робка, боялась лишний раз кого-то побеспокоить, встревожить своим присутствием, едва ли не по углам пряталась от чужих взглядов. На нее смотрели свысока, как и подобает взирать на служанок. Даже если они заботятся о тебе, твоём пасынке и ещё неродившихся детях. О которых Жозефина скорбела не меньше Маргарет, ведь каждая из дочерей королевы не успевала вырасти — затухала. Спес была единственной, кому посчастливилось, но ненадолго — воды Риверсоул захватили, забрали ее у четы правителей. А после и сами они ослабли, стали разваливаться. Винс был признателен за то, что Жозефина продолжала его терпеть. Да, это ее долг, ее служба, но старому королю уже кто только мог, негласно высказал свое отношение. Его считали бесполезной рухлядью, которой бы скорее дожить своей век и уйти на покой, в новый мир Тара, а не мешать внебрачной дочери непрошенными советами. Винс хотел изменений, хотел принести пользу, что-то ещё суметь сделать, но никому не нужны были стариковские амбиции. Конечно, он — уже отжившее, отозревшее, сморщенная почка, которую до сих пор почему-то не сбросило дерево. Хотя уже давно бы пора. Обновиться, как перед зимой делает сад, сбрасывая отжелтевшую листву. Винс — те зажухшие листья под снегом, которые ещё почему-то не сгнили. Все мозолят глаза и мешают. Никому впредь не пригодящиеся. Жозефина не смотрела на него так, словно тоже хотела бы избавиться, но положение не позволяет, и она вынуждена ему помогать. А ведь помогать приходилось часто — у Его Величества постоянно что-нибудь, да прихватит, заболит, заноет. С таким количеством несчастий лекари посылают в землю, говоря, что уже ничего не возможно поделать, а тут... Травница о нем вот до сих пор заботилась... — Ваше Величество что-нибудь беспокоит? — встревожилась Жозефина, уже позабыв о кружащейся голове. — Послали бы кого-нибудь, в самом деле, зачем же самим... — Меня постоянно что-нибудь да беспокоит, тебе ли не знать, — буркнул он, протягивая к женщине свою морщинистую, покрытую темными пятнами руку. Жозефина вздрагивала, невольно думая, что руки её прекрасного мальчика тоже когда-нибудь могут превратиться в такие... Только, должно быть, она уже этого не увидит. — Но я пришел не поэтому. Слышал, моя дочурка тебя совсем извела. Вот, проведать решил, узнать, как ты. Жозефина опешила, ведь совершенно не ждала, что король окажется осведомлен и даже захочет выразить ей сочувствие. Не зная, что и думать, травница приняла его предложенную сухую руку и вложила в нее собственную ладонь. — Не стоило, Ваше Величество. Правда, все не так плохо, как можно подумать. Обо мне заботятся Лиам и Амели. Скоро я вернусь к работе, обещаю. — Пойдем, прогуляемся по саду, Жозефина, — проскрипел он, и слова эти звучали не как приказ, а как приглашение. Словно Винс спустился на нижние этажи один, рискуя здоровьем, только затем, чтобы ее пригласить, позвать.

***

Винс был не настолько надоедливым и скучным, как казалось многим. Да, конечно, король был себе на уме, слишком симпатизировал людям и старался командовать, хотя от его приказов не было практической пользы, но Жозефина считала, что нехорошо было бы из-за этих мелочей относиться к нему предвзято. Он никому не сделал зла, не совершил почти ничего дурного, — кроме измены Маргарет, конечно, — чтобы так открыто его презирать. Лилит имела право злиться, но вот остальным стоило бы смирить гордость и признать, что за те годы, в какие он правил рядом со своей женой, он, не принес особой пользы, хотя бы не навлек проблем. И это было уже неплохо. — Лилит же отправилась таки в Альтергроу, знаешь? — сказал Винс, с силой опираясь на женскую руку. Жозефина привыкла быть его сопровождающей, потому эта тяжесть не казалась ей слишком непосильной. Хотя Его Величеству стоило бы поберечь колени и присесть. — А ведь ещё упиралась, говорила: «Нет, никуда не поеду, пусть хоть сгорит эта Долина!». Упрямица, никогда дельных советов не слушает. Жозефина согласно кивнула, опустив глаза, посмотрела под ноги. В груди опять неприятно заныло, стоило вспомнить о королеве и о том выборе, перед которым она посмела поставить травницу. Решать за себя судьбу королевства, сбрасывая эту ношу так легко, словно стянула перчатки. А Жозефина выбирай, взвешивай. Давайте, госпожа, принуждайте ее, поставьте теперь не только перед собой на колени, но и привяжите к кораблю в качестве носовой фигуры — пусть она первая встретит лицом бурю. Жозефина же безвольная, она все стерпит и все сделает. Ее ни во что не ставят, не считаются. Ее можно не спрашивать, хочет или нет, можно тягать за волосы и прижимать с силой к подушкам. Жозефина же — всего только служанка, ей не больно, не страшно, она ничего не чувствует. Ее невозможно обидеть, заставить злиться. Жозефина же — удобное развлечение! Личная забава королевы, ее можно перебирать как нитку жемчуга между пальцев, а после разорвать и смотреть, как рассыпается по полу! Нет положения унизительнее, чем быть для кого-то веером. А ведь Лилит ещё и любви требует! Какой и откуда бы ей появиться! Жозефина пусть и пристрастна к девушкам, может, и есть за ней подобный порок, но его одного мало для того, чтобы думать, будто она может влюбиться уже потому, что ее потянули в свою постель. Возможно, там ей бывало и хорошо, приятно, но... Пожалуй, ложе королевы было единственным местом, где травнице было с ней хорошо. И то не постоянно, а лишь когда отнималось дыхание и перекручивалось сердце в истоме. А дальше... Лилит становилась невыносимой, и как бы ни хотела женщина увидеть в ней нечто, что спрятано, скрыто от посторонних жестоких глаз, ранимое и трепетное, с каждым разом она убеждалась, что светлые чувства королева в себе только прячет. И если они есть там, где-то глубоко, то Жозефине до них добраться не разрешат. Тогда почему она должна быть нежной и чувственной? В обязанности служанки не входит удовольствие госпожи во всех аспектах жизни, и если Лилит так думает — что ж, она сильно заблуждается. Жозефина не знает точно, но думает, если любовь и бывает, выглядит она совершенно не так. Винс все продолжал говорить о чем-то, травница его не слушала, так, несколько раз кивнула для вида, погруженная в свои мысли. Да ему и не надо было ее внимания. Наверное, старику просто было одиноко, вот и захотел побыть в чьем-нибудь обществе. — ...слушай, не хочу тебя пока волновать, но все же, — сказал он в потоке слов, потянув женщину за руку. Она обернулась, все ещё витая в собственных мыслях, — Порой просыпаюсь, чувствую, будто бы ноги отнялись. А потом как заболит, что, думаю, может, и лучше уж пусть ничего совсем не ощущают. Хотя страшно от собственных мыслей становится после: как же, совсем бы слечь не хотелось. Как подумаю, каково это, до дрожи пробирает, ужасно. Это я вот тебе сказать могу, никому бы другому не стал... Жозефина резко остановилась. Посмотрела на Винса так, словно впервые его увидела. Только сейчас заметила его измождённый вид. Словно глаза просветлели, ясность в голове наступила. Вот оно... — Ты чего? — удивился король, недоуменно подняв седые брови. Его глаза, прозрачные, оживились, встревоженные. — Да не переживай так, ничего со мной ведь пока не сделалось. Но от боли что-нибудь же придумаешь? У тебя много средств есть, может, новое какое сваришь? А то все прошлые на меня уже что-то не действуют. — Д-да, конечно, Ваше Величество... — голос травницы дрогнул, сорвался на шепот от собственных страшных мыслей.

***

Милая. Добрая. Сердечная, светлая. Чувственная, нежная. Прекрасная, трепетно уязвимая. Красивые руки, стеклянные пальцы, вечно холодные и затертые. Такие мягкие волосы с каплями седины. Почему Селена говорит ей такое, когда остаётся одна, в собственном воображении, а не наедине вживую? Почему только в фантазии, лёжа в одной из кают на качающемся корабле, способна признать, как неправа была, как жестоко поступала? «Дорогая, прости». «Я тебя сильно ранила». «Знаю, тебе очень больно». «Ты мучаешься по моей вине». «Жозефина, ты мне ничем не обязана». «Я ужасно с тобой обошлась». «Ты вправе меня не прощать». Вместо всех этих слов, которые королева прокручивала в голове, представляя, как бы извинилась, как постаралась бы выразить, что на самом деле она не такое бессердечное чудовище, каким себя показала, она лишь сухо кивает, когда опять видит свою служанку. У Жозефины на лице безразличие. Словно не переживала за свою королеву, а ведь Лилит ездила к этим варварам-людям, ещё и через опасную реку! Договориться старалась, без поддержки, без помощи! Черствая. Даже видеть не рада. А ведь Селена весь свой маникюр объела, пока думала, как там обходятся с ее камеристкой, как ее здоровье, которое королева сама же и заставила пошатнуться. Хотя в груди и скребло упрёком: явно о ней заботились получше, чем это делала ты, милостивая правительница, вытряхивающая искренность пополам со слезами. Ты ведь не умеешь ни любить, ни извиняться. Тебе только своего счастья надо, о других думать совсем не умеешь. Только мучаешь и издеваешься. За что же с тобой по-хорошему? Царственный титул ещё привилегий тебе не даёт. Эгоистка. Селена все думает, как подобрать слова, как решиться. День катится к вечеру, а она все не может начать. С людьми она договорилась, пусть для себя и решила, что предложение Деймона отвергнет. Но что от этого, когда все мысли занимает одна тревога. К которой страшно подойти, начать простой разговор, раскаяться. Наверное, для искренних признаний своих ошибок Селена ещё не доросла. Избалованный и капризный ребенок. Наигралась, сломала, а теперь сказать нечего. — Жозефина, знаешь, в Альтергроу было невыносимо. Так ноги теперь гудят... Это Селена ей так говорит, что раскаивается. Это она вместо: «Я так сожалею, что пользовалась тобой и совершенно не слушала». Опять о себе и своих потребностях... Да что с ней не так! И если свое же имя Селена не может произнести из-за проклятия Таролога, то вот попросить прощения она не способна уже по собственной воле. Всесильная королева боится. Даже не спросила, как Жозефина себя чувствует, сразу загнала работать. Селена себя ненавидит, но не может произнести ни звука, просто смотрит, как женщина присаживается перед ней с чашей очередной мази. Обычно Лилит на что-нибудь жаловалась под вечер, и служанка тут же приносила ей целебное снадобье. От боли в пояснице. От сухости кожи. Для шелковистости волос, что-то очень похожее на современный кондиционер. Ещё масла для рук и ногтей, для тела. Лепестки и травы в ванну для аромата. Всем этим Лилит беззастенчиво пользовалась, совершенно не благодаря. — Подержите на коже немного. Пусть получше впитается. Должно немного покалывать. И ушла вымыть руки, оставив Селену сидеть на постели со скатанным на колени подолом. Чувствуя себя уже совершенно последней дрянью, королева решает, что вот сейчас, не мешкая, берет себя в руки, вдыхает-выдыхает и как есть извиняется. Просто скажет, что думает, не подбирая слов. В этом не должно быть чего-то сложного. Возможно, Жозефина отходчивая и быстро простит. Хотя откуда Селене знать, может, она наоборот злопамятная, затаит обиду и однажды устроит переворот, задушив королеву во сне подушкой? Лилит ведь настолько свою фаворитку любит, что даже толком ее характер не опишет. То есть, когда та не запугана и не старается возражать. В обычном состоянии Жозефину девушка почти и не видела, ведь не позволяла проявиться, сказать, чего бы та хотела, что ей нравится помимо цветов... Чуткая и понимающая, что тут ещё сказать... По ногам проходит прохлада, но Селена не обращает внимания, погруженная в свои мысли. Она думает, что, вот когда извинится, обязана будет начать играть по правилам этого дурацкого Таролога, чтобы хоть немного продвинуться. Так и быть, заключит союз с людьми ради мира, попробует вытерпеть Деймона. Он вроде здесь не такой и бесячий. Рассудительный, вдумчивый. Наверное, с ним возможно будет договориться. Пальцы покалывает, зудят ступни. Сначала приятно, но после, когда Селена понимает, что перестает чувствовать ноги, словно она их отсидела или затекли мышцы, становится не по себе. Это, наверное, такой эффект, так и должно быть, но онемение катится все выше, уже достигая коленей. Лилит в панике трогает кожу, понимает, что прикосновения она все же чувствует, но вот пальцы уже задеревенели, щиколотки тоже. Она старается согнуть и разогнуть колено, но то ослабевает в моменте, чугунея, тянет вниз, нога падает палкой. Окончательно испугавшись, Селена в страхе кричит, уже заранее представляя себя в инвалидном кресле: — Жозефина!.. Селена в панике думает, что, возможно, это так разбивает паралич. Или проклятие Таролога: он решил её наказать за то, что девушка не выполняет его глупые требования, не собирает карты, не ищет выход, а устраивает себе релакс в волшебной эльфийской стране. Теперь она останется прикованной к кровати или к креслу, будет зависима от сиделки, которая возненавидит девушку и будет тихо мечтать, как бы от нее поскорее избавиться. Потому что у Селены отвратительный характер, она не привыкла быть с кем-то милой, договариваться, а ещё ненавидит кому-то подчиняться, не хочет быть беспомощной, а теперь ведь не сможет даже обувь надеть. Если она королеве вообще понадобится. Нет, наверное, если кожа ещё способна проводить нервные импульсы, ноги будут мёрзнуть, так что носить туфли придется хотя бы затем, чтобы не отморозить конечности. А когда — или если — Селена вернётся, то она тоже будет такой? У нее же в здании офиса даже пандуса нет, а в лифт вряд ли поместится инвалидное кресло! Селена всегда считала себя здоровой, преодолевала лестницы, много ходила пешком. Никто из сотрудников не нуждался в доступной среде — хотя, по правде говоря, директриса Бридж Корпорейшн и так не стала бы этим озадачиваться. А вот сейчас подумалось, что стоило бы... Говорили ей инвесторы и партнёры, так нет, не слушала... Мы же гордые, не нужны нам чужие советы! — Жозефина, ну где ты там! Теперь ноги были холодными, словно окаменели, совсем перестав шевелиться. Такими тяжёлыми, что даже сдвинуться с места не получалось. Селена уже прикидывала, сколько может стоить коляска и как она будет надевать те красивые брюки, которые купила незадолго до ярмарки. Расклад получался неутешительным. — Да, Ваше Величество? — отозвалась она наконец, неспеша выходя из смежной комнаты. После болезни Жозефина все же в нее вернулась, не упрекнула, ничего не сказала. Селене не показалось это подозрительным, ведь она привыкла к послушной и молчаливой служанке, которая все проглотит и стерпит. — Что-то случилось? — Да! Я не чувствую ног! — затараторила Селена, обхватывая себя руками. Вцепившись в собственные плечи, девушка стала нервно щипать, дергать, мять рукава одежды, по старой противной привычке стараясь так себя успокоить. — Это... Это какое-то онемение, или что?! Я не знаю, это случилось так внезапно, сразу, что... Ты же сможешь что-нибудь с этим сделать, да? Жозефина, ты же все умеешь, все знаешь!.. Странно, но травница почему-то на панику королевы отреагировала более чем спокойно. Не кинулась сразу на помощь, не стала расспрашивать, проверять. Вместо этого отошла к окну, закрыла его, поправила цветок на подоконнике. — Или, может, это у тебя мазь какая-нибудь просроченная? Хотя нет, зная тебя... Жозефина, ты меня вообще слушаешь?! — возмутилась королева, увидев, что женщина даже не смотрит в её сторону. Отвернулась, оправляет край занавески. — А должна? — она произнесла это так буднично, совершенно не включаясь в разговор, что Лилит опешила от подобного поведения. Травница уделяет столько внимания украшениям, разбросанным на столе, словно они важнее здоровья правительницы. — То есть как?! Это что ещё значит? — вскинулась Селена, хватая подушку. Она еле до нее дотянулась, потому что побоялась: вдруг, если ляжет, в сидячее положение может уже не подняться? — Ты моя служанка, ты обязана!.. — Я так не думаю, — ответила Жозефина, принявшись перебирать украшения и раскладывать их по шкатулкам. Лилит обычно раскидывала все свои побрякушки на трюмо, высыпая их перед зеркалом, а выбрав понравившиеся, так и оставляла их на столе. Потом все кольца и цепочки волшебным образом оказывались на местах сами. — Не мешайте, пожалуйста, я занята. Занята она! Селена уже в настоящей панике. Вцепившись ногтями в подушку, она с силой швыряет ее в служанку. Предмет мягко ударяет ее по голове и валится на пол, не издав ни звука. Жозефина обернулась, и королева уже успела было обрадоваться, ведь наконец на нее обратили внимание, но... Но травница лишь отряхнула наволочку, подергала за края, оправляя сбившуюся ткань, и положила ее опять в изголовье кровати. — Ты намерена меня игнорировать!? — взревела Селена, когда, не успев схватить проходящую совсем рядом Жозефину за руку, покачнулась и почти улетела вперёд с кровати. Не придержись она за край, упала бы на пол и уже не сумела не то, что подняться, но вряд ли бы даже села без помощи. — Разве не может это подождать? — Черт, ты оглохла? Я не чувствую ног, говорю же! — Селена стала уже царапать покрывало обколотыми ногтями, изводясь от злости и страха. Да что с ней сегодня? Пожила пару дней без королевы и теперь думает, что все дозволено? — Не вижу ничего особо серьезного, — сказала Жозефина, задувая свечи у зеркала. Она работала привычно отлажено, словно Селена скандалит из-за пустяка, на который даже обращать внимание и тратить свое время не стоит! — И не нужно так кричать — половину замка перебудите. Король в последнее время спит очень плохо, не хотелось бы его лишний раз тревожить. Ах, про этого старпёра она, значит, подумала, а на королеву все равно? — Ты издеваешься?! Да как ты смеешь! Я приказываю тебе сделать хоть что-то! Ну же! — Селена начала от отчаяние скоблить ногтями по онемевшей коже и вдруг с ужасом обнаружила, что и она теперь начинает терять чувствительность. Словно перерезали нервы. Как сенсорный побитый экран смартфона, который не желает откликаться на месте расколов и трещин. — Оно только сильнее становится! Жозефина! — Привыкнете, — пожала она плечами, захлопывая крышку и принимаясь за новое дело. — Я заплету вам косу на ночь. Как ни в чем не бывало она берет гребень и, что-то поискав в расписном выдвижном ящичке, вынимает из него предмет, какой девушка не успела рассмотреть. Селене становится как-то неуютно, когда ей заходят за спину и кладут руки на плечи. Лилит с силой впивает ногти в нежную кожу травницы, на что Жозефина вздрагивает от царапин, но, ловко перехватив запястья королевы, прижимает их к простыне. — Да что ты творишь?! Отстань, ведьма! — Стоило попробовать лишить вас ещё и голоса, — процедила женщина тихо. И слишком спокойно для человека — драядки, — который, оказывается, покусился на жизнь королевы Долины. До Селены только сейчас начало доходить. Она совсем не подумала о том, что проблема онемения может быть вовсе не в её здоровье, а в том, что любимая фаворитка решит поставить на ней исследование. Она ведь всегда была такой покладистой и робкой, нельзя было и подумать о том, чтобы такая тихая женщина осмелилась... Отравить, получается? Или что Жозефина такое сделала? Заколдовала, намазала Селене кожу каким-то зельем и начнет теперь шантажировать, что-то требовать? Когда Селена успела забыть, что скромная служанка здесь и нервозная, резкая хозяйка отеля в Тотспеле, способная договориться с совестью и терпеть убийства, участвовать в них ради здоровья кузена, — один человек? — Я... Я крикну, позову стражу, если сейчас же это не прекратишь! — Давайте, — Селена почувствовала, как руки женщины ее отпустили, хват расслабился, освободились запястья. — Как вы можете убедиться, мазь языка вас не лишила. Но королева молчала. И больше не старалась махать руками — подумала, Жозефина, если захочет, сделает так, чтобы она и ими двигать уже не смогла. Намажет своим парализующим варевом или просто завяжет. В любом случае, Лилит бы теперь бояться и попробовать договориться с ней. По плечам рассыпались волосы. Девушка ощутила, как теплые пряди влажной волной текут вдоль шеи, струятся по спине. Их ласково приподнимают, как Жозефина делала до этого каждый вечер, возясь со спутавшимися королевскими локонами. Женщина их аккуратно разделяла пальцами, не дёргала, как это делала сама Селена дома, когда с утра очень торопилась и могла так вырвать расчёской целый клок. Заботливая и добрая. Щадит чужие чувства и бережет покой. — Вижу, вы не торопитесь арестовать меня, — злорадствует Жозефина. Селена дёргается, когда сзади, — она не видит, но слышит хорошо, и оттого становится страшно, — раздается железный лязг. — Может, изменим вам прическу? Ещё ни одна королева Долины не носила короткую стрижку. Будете первой. Это ножницы. Теперь Селена вспоминает, что в нижнем ящике они действительно лежали, с резными ручками, очень острые. Изящные лезвия, тонкие. Эта сумасшедшая отсечет Лилит волосы одним элегантным взмахом... — Ты!.. Ты совсем ненормальная?! Что ты себе позволяешь! — завопила Селена, уже не зная, что делать. Почему она не зовёт на помощь, не прикажет схватить эту ведьму, заточить в темницу, а после казнить? Чего Лилит тянет, не разделается с поехавшей, перед которой совсем теперь не желает извиняться? Это же просто, выкрикнуть пару слов, позвать на помощь. Селена же не ножниц в её руках испугалась... — А что, вам разве что-то не нравится? — притворно изумилась служанка, сомкнув пальцы так, что вся копна рыжих волос оказалась в её захвате. Как закрученная резинка держит простецкую прическу, Жозефина натянула покрепче, заставляя королеву откинуть голову назад, смотреть в лицо, пока не затечет шея. — Я ведь просто повторяю за вами. Сердце зашлось в приступе. Нервно сглотнув, Селена услышала, как ножницы снова щёлкнули где-то совсем рядом над ухом. — Может, и мне не хотелось надевать то ваше синее платье... Щелчок. Она резала ближе к себе, натягивая, вот Лилит и не ощущала, как волос становится меньше. Но точно знала: служанка с удовольствием их отсекает, так, что лезвие чуть холодит лопатки. Мороз пробирал, но королева не старалась рваться. Не могла... — Или не хотелось быть безвольной забавой, которой попользуются и выбросят... Не могла, потому что знала: Жозефина права. Права во всем, и все, что она сделает — заслужено, закономерно тому, что Лилит сама сотворила с ней. Потому и стражу позвать не может. Это наказание, равносильное содеянному. И Селена обязана его понести. — Может, мне было неприятно и больно с вами рядом? Хотелось рыдать от унижения и беспомощности, спрятаться, просить защиты? Или вдруг я не хотела, чтобы меня ставили перед выбором? Не хотела решать судьбу королевства?.. Ножницы все продвигались, холодное железо уже обжигало середину спины. — Но кто же меня спросил?.. Селена знала, что обязана что-то сказать, извиниться, может, крикнуть и оттолкнуть. Но в горле собрался душащий ком, а на глаза навернулись слезы. Слезы вины невыплаканной, невысказанной. Раскаяние, в которое Жозефина, скорее всего, не поверит. — Между нами ведь особые отношения, правильно, Ваше Величество? С претензией на любовь. Трави ее, бей, режь. Селена уже рассыпалась внутри от каждого слова, как от капли кипятка ломается хрупкий сахар. Ну же, сильнее. Размозжи ее, разрушь. Селена заслуживает. Она любить не умеет, а хочет лишь принимать. Ты во всем справедлива, мучительница, ты права, королева — чудовище, невыносимое и злорадное, думающее лишь о себе. — Когда любят ведь, так и делают? — Нет!.. Селена выкрикивает, закрывая руками лицо. По щекам струятся слезы, рассекая солёным кожу. Девушка убирает ладони: пусть Жозефина видит ее глаза, пусть посмотрит. Кажется, теперь Селена доросла до извинений.

***

Селена говорит долго и сбивчиво, упрямо смотря в холодные — когда-то ещё нежные, но теперь не для нее точно, — глаза. Убеждая, уверяя, клянясь. Сознаваясь в каждом пороке, проживая его на себе. Лилит теперь не чувствуют ног, словно окоченели, застыли, — это она так лишила Жозефину воли, не позволяла, запрещала, неволила. Лилит теперь отрезали волосы — это она так, не спрашивая, делала с женщиной, что хотела. На просьбы королевы не отзывались, не слушали, — ну... Чего она ещё ожидала? — ... Жозефина, я правда... Я так теперь сожалею! Если бы я могла все исправить, то... Только скажи, что мне сделать... Женщина тяжело вздыхает. Лилит понимает, что сердце ее она покурочила, побила. Надтреснутое, королеву оно больше не впустит. — Жаль, что раскаяние из вас пришлось вытягивать таким образом, — заявила она. Жозефина всё ещё держала девушку за волосы, хотя резать давно перестала. — Видимо, вы еще не готовы, Ваше Величество. — К... К чему? Она не ответила. Но волосы отпустила. Лилит склонилась вперёд, стала разминать затекшую шею. И с удивлением обнаружила, что волосы остались все такой же длины. Ни на прядь не стали короче, нисколько. — Жозефина?.. — Я принесу вам таз с горячей водой — смоете мазь, к ногам вернётся чувствительность. Женщина так и сделала. Помогла королеве опустить неподъемные конечности, растерла кожу до красноты. Пальцы, немного побыв в воде, с неохотой пошевелились, а после заболели от жара, почувствовав температуру. — Вы сделали большой шаг сегодня, — прервала тишину Жозефина, склонившись перед тазом и закатав рукава. Селена сама уперто поливала колени водой, чтобы те поскорее оттаяли. Не хотелось уже ничего, ничем обременять ее, заставлять лишний раз утруждаться. Селена и так слишком много ее заставляла. — Жаль, что такой ценой, но ошибки тоже будут для вас полезны. — Прости меня... Ещё раз... — уже не сдерживая слез, всхлипнула Селена, ощутив опять этот справедливый, но такой болючий укол собственной совести. — Я заставила тебя мучиться, и мне теперь так стыдно... Не знаю, почему только сейчас, раньше я словно и не понимала... — У тебя ещё есть шанс, Селена, — служанка сказала тихо, но девушка отчётливо услышала свое настоящее имя. Напряглась всем телом, вздрогнула. Сердце отмерло, рыдающее, себя саму ненавидящее. — У тебя получится все исправить и вернуться домой. Теперь ты на верном пути. Решившись, королева спросила, хотя никогда бы прежде гордость не позволила так цепляться опять за кого-то. Даже слова о возвращении домой, которые точно не могли быть сказаны Жозефиной, и это, должно быть, проделки Таролога, так не задели, не дёрнули сердце, словно застрявшая в нем заноза. — А для нас? Для нас шанс ещё есть?.. Мучительно ожидая, Селена думала, услышит одно только категоричное: «Нет». После подобного не прощают, не позволяют начать все сначала. Жозефина чистосердечная, сочувствующая, но достаточно себя уважает, чтобы не попасться вновь в эту ловушку. Не напорется на эту заразу, не подхватит лихорадку с гадким именем «Лилит». — Может, в следущий раз. И это «в следующий раз» звучит, как тысяча обнадеживающих обещаний. Только спустя время, приближаясь к концу путешествия, попав в странный город, где будут жить одни молодые и красивые девушки, и где будет главной одна ассиметричная на личико ведьма, крадущая чужую прелесть ради своей недолгой красоты, Селена поймет, о чем ей сказала травница, что имела ввиду. То будет ее следущий раз. Слишком похожий на прошлую эгоистичную королеву, никого не жалеющую, не щадящую. Она поймет свою ведьму лучше, однажды побывав в роли истязательницы. Селена наглая: понадеется, что и в настоящем шанс для нее отыщется.