maquette

Марти́н удаляет один и тот же имейл уже в третий раз. Однако тот все продолжает появляться, навязчиво напоминая ему о предстоящей поездке во Флоренцию. Он не планирует ехать. Правда нет. Конечно же нет. Он с радостью предпочтет провести год в Антарктике с пингвинами и остальным, чем шесть дней в Италии с Андре́сом. Но Марти́н продолжает получать эти сообщения, и это заставляет задаваться вопросом о том, почему Андре́с просто не… отменил предзаказ, до сих пор. Почему он не отменил перелет Марти́на? Они не разговаривали уже год, с тех пор, как Марти́н забрал свои вещи из общей квартиры и запихнул в ящики, большую часть которых, так и не открыл после. Определенно, Андре́с не планирует лететь сейчас. Определенно он не планирует, что Марти́н полетит тоже. Но остается всего три дня, а имейлы продолжают приходить, настаивая на том, что поездка все еще в силе. Это просто ужасная идея. И все же. У него каким-то образом свободная от работы неделя, без причины, правда, и ему любопытно, как все это обернется.

———

Есть три вещи, которые нужно знать об Андре́се де Фонойса: Первая? Он художник. Небеспричинно знаменитый художник, на самом деле, несмотря на то что, что вы бы никогда так не подумали, увидев его маленькие каракули. Вы должны услышать то, как он говорит о них, стать свидетелем той страсти, текущей в его работах. Однако, одной из причин, почему он остаётся в публичном пространстве являются его фото с женщинами, постоянно. Молодые, прелестные, знаменитые, одинокие, не одинокие, блондинки, брюнетки — у него есть все они. Почти каждую неделю он на заголовках страниц и жёлтых веб сайтах с ними, или со слабо-знаменитыми пресными созданиями. Всегда приклеен к какой-нибудь кукле Барби. Вторая? Однажды он принадлежал Марти́ну… Ну. Он был с Марти́ном. Даже если никто не знал. Вне камер и за закрытыми дверьми, они делали друг друга счастливыми до тех пор, пока не перестали. — Извините, но у меня смертельная аллергия на ублюдков. Могу я получить другое кресло? — Забавно. А у меня аллергия на громких и противных мужчин. Мы должно быть, пара, созданная в аду. Что же третье, спросите вы? Третье: Марти́н в настоящее время пялится на него, зависнув в проходе самолета Airbus A220-300, после того как ему удавалось избегать его в течение чуть более года. (Марти́н переехал в Толедо, по совсем не связанным причинам. Он всегда ненавидел Мадрид, в любом случае. Это дерьмовое место, с такими же дерьмовыми мужчинами и уродскими галереями, и Марти́н предпочел бы этому жить на помойке.) Этот отпуск будет определенно лучшим за всю его жизнь. И конечно же, этот чёртов тупой самолет имел ряды по два кресла рядом друг с другом, и конечно же, у Марти́на самая отвратительная удача на компаньона. Ладно. Удача здесь не причем. Адрес самостоятельно выбирал места ещё тогда, когда идея для них сидеть бок о бок пару часов звучала не просто как менее продолжительная пытка, а скорее нечто… приятное. Марти́н с трудом может это припомнить, но однажды они даже ладили. Он ненавидит, что уже оступился, что уже реагирует. Однако он не думал, что ему придется находиться в таком узком пространстве с Андре́сом так скоро. Вообще, он скорее надеялся держать дистанцию как можно больше, и как можно дольше. Стюардесса смотрит на них слегка растерянно, и Марти́ну было бы ее жаль, если бы не тот факт, что она женщина, что делает ее типажом Андре́са, что значит, что он будет флиртовать с ней весь чёртов перелет. С другой стороны, может Марти́ну стоит просто сесть рядом. В конце концов, он хотя бы будет стоять на пути его будущего таблоидого романа. — Неважно, — фыркает он, бросает сумку на верхнюю полку и садится на это чёртово место у прохода. — Спасибо за помощь, — мурлычет Андре́с стюардессе, как всегда жаждущий ублажить каждую чёртову женщину под солнцем, — Однако я уверен, что мы сможем справиться с этой непростой ситуацией. Марти́н закатывает глаза. — Почему ты здесь? — спрашивает Андре́с, как только женщина уходит. Он определенно не в настроении, чтобы быть милым и очаровательным для Марти́на, у которого есть член, и как следствие который не является его типажом, по крайней мере на публике. По крайней мере не теперь. Он уже достал свой скетчбук… (Новый, не тот, что Марти́н видел раньше, и это не должно делать ему больно, но делает) … и копошится в сумке в поиске карандашей, не одаривая Марти́на и взглядом. — Забавно, что ты спрашиваешь. Потому что ты сам купил мне этот чёртов билет. — Едва ли я тебя заставлял. Мог бы остаться дома. — Зря надеялся, потому что я не говорю “нет” бесплатному отпуску, даже если за него заплатил ты. Марти́н жалеет, что ему нечего показать. Он мог бы придти в сопровождении горячего парня, чтобы доказать, насколько ему на самом деле плевать на Андре́са. Не нужно было расставаться с Карлосом (ладно, Карлосу не нужно было его бросать; это уже тенденция, что другие люди решают, что он недостаточно хорош), так, что в конце концов у него было бы что-то… да, что-то. Это не о том, чтобы он хотел заставить Андре́са ревновать, потому, что Андре́су плевать. И Марти́ну плевать, если Андре́су не плевать, очевидно. Но у Карлоса были хорошие черты. Он был отличным инженером, для начала, что значило, Марти́ну не приходилось проходить рядом с галереями. И он был… не в шкафу, в основном. Карлос в принципе не был особо тактильным, но вместе с тем он не заставлял Марти́на переживать о том, насколько близко они стоят друг другу на публике. С ним Марти́н чувствовал себя нормально. Ну, настолько, насколько сейчас это было возможно. Марти́ну следовало бы оставить его при себе (нужно было оставить его себе). Андре́с, кажется, замечает, что его мысли ушли в сторону. В прошлом он бы настоял на том, чтобы Марти́н обратил к нему свое внимание, полностью. Но теперь, он просто усмехается и возвращается обратно к скетчбуку. — Ты не обязан был приходить, — бормочет он, и его язык тела говорит, что он больше не хочет говорить, об этом или о чем-либо ещё. Марти́ну нечего на это сказать, потому что Андре́с вероятно прав, но никакие деньги в мире не заставят Марти́на это признать. Андре́с, однажды его лучший друг. В его глазах лучший человек в мире столь долгое время. Его парень, долго, но никогда достаточно. Взглянуть на них сейчас: Они даже существовать рядом не могут без колкостей. И как всё только к этому пришло? Он отваживается взглянуть на Андре́са. Тот выглядит точно так же как запомнился Марти́ну — потрясающе. Даже в этой консервной банке самолета, он выглядит превосходно. Будет ли жалким признать это, вместо того, чтобы притвориться что он выглядит ужасно и что Марти́н не может понять, как они вообще встречались? Он не знает, чего ожидал, что хотел найти здесь. Грустного Андре́са, все ещё оплакивающего их неудавшиеся отношения, просящегося к Марти́ну обратно? Если бы. — Ты что-то хотел, Марти́н? — спрашивает Андре́с, отклоняя скетчбук в сторону. Звучание собственного имени с губ Андре́са, почти заставляет его чувствовать… …злость. Он зол. С чего бы ему чувствовать что-то ещё к человеку, поклявшемуся любить его, и продолжающему относиться к нему как к полному дерьму? — От тебя? — усмехается он, — Нет, я бы лучше трахнул одну из твоих женщин. Уголок губы Андре́са приподнимается, даже не смотря на то, что тот не поднимает взгляд со скетчбука. — Они бы не стали понижать свои стандарты настолько. — Они уже снизили свои… Марти́н, должно быть повысил голос, совсем немного, потому что его прервали сильным тычком в сиденье, словно говоря заткнуться. Что ужасно грубо, учитывая то, что не он является проблемой. — Хочешь поменяться сидениями? Я буду счастлив сидеть где угодно, только не здесь, — кричит он агрессору, но в ответ лишь получает быстрый и злой итальянский. Прекрасно. Он садится обратно со вздохом, даже несмотря на то, что пререкания с Андре́сом не заставили его чувствовать себя ни капли удовлетворенным, как он смел надеяться. Часть его, все ещё… та часть, что все ещё была другом Андре́са, изначально, прежде всего хотела обнять его, крепко, сказать что провести раздельно целый год это слишком, и… Он отпихивает эту мысль. — Я собираюсь спать, — провозглашает он, обращаясь ни к кому. Он плохо спал прошлую ночь, будучи слишком взволнованным из-за всего… этого. Да с чего бы ему нервничать? Это всего-лишь Андре́с. Они были лучшими друзьями годами, и он знал его как обратную сторону собственной ладони, и его знали в ответ. Не нужно так странно к этому относиться. Это всего-лишь Адреса. Просто парень, которого он однажды полюбил.

———

Он просыпается, потому что им предлагают кофе. Он поднимает голову с… да, с плеча Андре́са, которое ощущается очень удобным и приятно пахнет, и честно, зачем им вообще нужно было расставаться? Разве так не лучше? Разве их дружба не была всегда… Андре́с тем временем делает нечто, что напоминает флирт с ближайшей женщиной и попытку не разбудить при этом Марти́на. Марти́н выпрямляется и стюардесса вручает ему кофе: с молоком, без сахара. — Спасибо, — бормочет он, обращаясь наполовину к ней и наполовину… точно не к Андре́су, кто позволил ему поспать и не перепутал ничего с кофе. Андре́с снова отворачивается и берет собственный кофе — черный, чтобы использовать его вместо краски, забыв о карандашах. У него захватывающий способ работы. Ничего удивительного, что он до сих пор участвует в интервью, в особенности для TV, где можно увидеть как он работает. Марти́ну всегда нравилось смотреть как он рисует, но сейчас ему хочется быть где-нибудь в другом месте. Что-то в этом… он проклинает чёртовы воспоминания… заставляет его хотеть заговорить. — Я все ещё вижу твои картины повсюду, — говорит он, целясь в стандартное наблюдение, но приземляясь где-то между отчаянным желанием поговорить и тем, что открывается слишком сильно, — Неважно, хочу я того или нет. Выглядит так, словно все это… — он делает слабый жест, пытаясь поймать мысль, — ...Тренировка для тебя. — Спасибо, — говорит Андре́с, однако не звучит так, будто имеет это ввиду. Быть может, мнение Марти́на больше не имеет для него никакого значения, — Как твоя работа? Оказывается, заставить Марти́на защищаться слишком просто. Он усмехается: — С каких пор тебя это волнует? Андре́с говорил ему уйти оттуда, все время. Говорил нам не нужны деньги и ты работаешь слишком много, будто работа была проблемой. Будто он не заслуживал иметь что-то свое, тоже. Словно работа не была его целью: выходом из чистилища, где приходилось наблюдать, как Андре́с флиртует со всеми женщинами в радиусе ста километров, в то время как едва может взглянуть на своего парня. Ладно. Марти́н больше не в этом чистилище. — Это называется светская беседа, — отвечает Андре́с, — Просто вежливость. И, кажется, как я помню, ты все это начал. — Знаешь, что ещё вежливо? Не обращаться со своими друзьями как с дерьмом. Андре́с хмурится. — Я никогда… — Ты обращался. То, как ты закончил нашу дружбу было очень, чёрт возьми, жестоко. — Ты все ещё работаешь на ту компанию? — вновь пытается Андре́с, игнорируя его выпад. — Да, — признается Марти́н, но после продолжает, только потому, что не хочет, чтобы Андре́с посчитал, что он застрял по жизни, — Я получил повышение. И проект, который… — Штука из структурной инженерии? — Да, это моя работа. Знание этого не даёт тебе дополнительных очков. Андре́с закатывает глаза: — Для отеля? — уточняет он, — Я видел в новостях, что над ним начали работу. Его назвали произведением искусства. Он видел это в новостях, несмотря на то, что это не было заголовком первой страницы. Марти́н отказывается чувствовать что-либо по этому поводу. — Уверен, они говорят так о каждом отеле, который строится. Но да, они были счастливы предложению. Меня назначили руководителем проекта. — О, это… — Андре́с встречает его глаза и почти улыбается, визуально так близко к тому, чтобы рассказать о том, как хорош Марти́н, и как он горд им, только чтобы остановиться на полуслове, потому что они никто друг для друга, он сам в этом убедился, — Хорошо, — заканчивает он, неубедительно. Марти́н пожимает плечами. — Да, я полагаю. Он жалеет, что поделился этим достижением. Чувствует себя дерьмово по этому поводу. И ещё хуже это все делает тот факт, что рассказать Андре́су об этом было его первым порывом, даже несмотря на то, что это случилось спустя три месяца как они расстались, и он должен был жить свою лучшую жизнь чёртового незнакомца и даже не помнить имя Андре́са, как и его номер телефона. Но он ничего не выиграл от расставания. Это более чем очевидно. Он тот, кому до сих пор не плевать, тот, кто все ещё злится, раздражается и печалится. Он тот, кто не переступил через это. Он всегда об этом знал, конечно, но видеть подтверждение отвратительно.

———

Самолёт был достаточно плох, но отель бесконечно хуже. — Почему у нас номер для новобрачных? — Марти́н изо всех сил пытается, но безуспешно, сдержать свой голос, чтобы он не срывался в визг. Он так устал, эмоционально исчерпан и даже не хочет быть здесь, и это ощущается, словно последняя капля. Ему не стоило приходить: он знал это, Андре́с знал, вся чёртова Италия наверняка знала, — Когда ты всегда был таким секретным, когда не мог даже… Андре́с пожимает плечами, не смотря на него. Он так спокоен и отдален и Марти́н ненавидит это, ненавидит видеть его. Все также странно наблюдать за ним во плоти. Марти́н привык к нему в виде глянцевого фото на таблоиде, пикселизированной штуке в интернете. Он привык к тому, что его дни уничтожались 2d версией этого человека. (Его фото хороши, и всегда были. Камера его любит, как и женщины. Как и Марти́н когда-то. И все же, видеть его вживую это больше… чем это.) — Может быть именно поэтому, м? — предлагает Андре́с, — Не рассматривал это как… жест? Марти́н сглатывает, его горло ощущается слишком тугим. Он ненавидит думать о том, что когда-то Андре́с хотел платить ему добром, особенно после того как после поменял мнение и решил, что устал от Марти́на. — Ну, тогда это удивительно не оценено. — Заметно. Что ж, в следующий раз не побеспокою, — Андре́с смеряет кровать взглядом со всех сторон, — Знаешь, ты можешь просто уйти, если так это ненавидишь. — Без шансов. Сам можешь уйти. — Я не уйду. Я тот, кто за это все заплатил. Спи на полу тогда. Ублюдок удерживает Марти́на деньгами над головой. Это был подарок, предназначавшийся на их годовщину… (Ладно, предположительно. Марти́н подозревает, что на самом деле Андре́с хотел дать ему что-то, чего бы он с нетерпением ждал. Обещание, что в один день в далёком будущем все каким-то магическим образом станет лучше. В те дни они были очень несчастны.) …и Марти́н никогда этого не просил. Не беря в расчет то, что он мог бы это все позволить сам, если бы захотел. А он не хотел. Он не просил ни о чем из этого тогда, и уверен, что не попросит сейчас. — Я не буду спать на полу как чёртова собака. Кровать более чем большая. Просто держи свои хреновы холодные лодыжки подальше. Андре́с смеряет его задумчивым взглядом. Быть может Марти́ну не стоит беспокоиться о том, что Андре́с окажется где-то рядом с ним. Не важно. Так лучше. Марти́н садится на кровать с правой стороны, которая всегда была его и это заставляет его жалеть, что не выбрал левую, и начинает раздеваться. Он хочет показать Андре́су что не жалок. Он может разделить постель — она кинг-сайз, огромная, — с парнем, с которым когда-то встречался, без проблем. (Вот, кто Андре́с для него. Просто парень. Неважный. Марти́н едва думал о нём этот год, или сколько там прошло.) — Ты все ещё крадешь одеяла? — спрашивает Андре́с, намеренно отводя взгляд. Марти́н осознает, что понятия не имеет. Он больше не делит постель с другими людьми. Он выдворял тех нескольких парней на одну ночь, прежде чем они получали шанс узнать, крадёт ли он одеяла, и даже Карлоса он держал на расстоянии вытянутой руки. У него не было ничего стоящего после Андре́са. Какой же депрессивный момент, чтобы это осознать. — Все ещё крадешь подушки? — возражает он, вместо того чтобы признаться, как только он раздевается до боксеров. — Я их не краду, — фыркает Андре́с, — Я в них нуждаюсь. Мне нужно три, чтобы достойно спать, ты знаешь об этом. Он знает, и ненавидит это. Он знает так много об Андре́се — бесполезное дерьмо, которое он никогда больше не сможет использовать снова, и желает вычистить свой мозг от этого. — Это чертовски чрезмерно. — говорит Марти́н не в первый раз. (Но может быть в последний, однако. Это может быть последний раз когда они в принципе спорят о спальных принадлежностях и осознание этого выбивает из Марти́на весь порыв.) (Не то, чтобы он беспокоится.) — Возьми мою, — предлает Марти́н свою вторую подушку, пытаясь закончить разговор быстрее, — Только чтобы ты не распускал руки, пока я пытаюсь уснуть. Он очевидно не может сказать Андре́су, что однажды настолько привык спать с одной подушкой, что теперь не может представить что делать со второй. Андре́с кажется удивлен тем, как просто он отдаёт победу, но Марти́н не может больше говорить, потому что вдруг чувствует себя так ужасно, что просто ложится на кровать и разворачивается спиной к Андре́су. — Ночи, — бормочет он и закрывает глаза. В конце концов, он хотя бы не плачет. А ведь начиналось все так прекрасно.

———

По крайней мере Андре́с сохраняет дистанцию. Он спит, повернувшись к Марти́ну спиной со своими тремя подушками. Это хорошо. Его первый день в Италии… почему они в Италии снова? Он уверен, что определенно есть причина, но не хочет спрашивать об этом Андре́са… и Марти́н уже это ненавидит. Это глупая страна, слишком теплая и с застоявшимся воздухом, здесь слишком много туристов и уродливый язык, переоцененная еда и он просто хочет вернуться в Толедо и больше никогда не покидать постель. Он просыпается раньше Андре́са только ради того, чтобы сбежать, минуя разговор, что приведет к тому, что весь оставшийся день он проведет раздраженный и злой на себя, чужую страну, где он не говорит на их языке и всех ненавидит, и ощущает взаимность. Это не совсем отпуск его мечты. Но вот, снова. Почему он должен им быть? Что он хочет сделать со своей жизнью, чтобы сделать себя счастливым? Это так жалко, быть одержимым Андре́сом, когда это не взаимно. Как только они… вовлекались, все стало гораздо сложнее. Андре́с стал слишком беспокоиться о том, как это всё выглядит, чем кажется, чем является. Все превратилось в огромное представление из жизни, которую он хотел показать. Андре́с пытался, Марти́н знает это. Он пытался сохранять Марти́на счастливым так, как мог, но Марти́н был плохо подготовлен к реальности, к тому, что быть с Андре́сом это не то, чего он всегда хотел. Он не был готов к тому, что его понизят до группы поддержки, даже если на публике. Не осознавал что больше не может быть с Андре́сом на мероприятиях, потому что тому было что терять. Он не понимал, что ценой любить Андре́са приватно станет то, что он больше не сможет быть с ним на публике, даже как друг, потому что любой вид интимности был слишком близок к неудобной правде, которой Андре́с не хотел делиться с миром. Он так старался с этим смириться. Но просто был недостаточно хорош.

———

Он достает телефон и смотрит рейсы в Панаму. Просто из любопытства. Они чертовски дорогие. Дешевле всего оказаться в Бельгии, где он точно ещё не был. Быть может, он всегда любил Бельгию, там… Лошади и все такое, вероятно. Ветряные мельницы, возможно? Он стонет. Марти́н ничего не знает о Европе. Последние пара лет его жизни сводились к высокой жизни, роскошным вечеринкам и водовороту существования. А весь последний год, это была залежавшаяся пицца и дедлайны по работе. И он не… не ненавидит последнее. Если бы у него был Андре́с и залежавшаяся пицца, он бы принял это в мгновение ока. Но Андре́с принадлежит другому миру. Он хорошо дал ему понять, ведь это случилось после одной из вечеринок, когда Андре́с наконец решился оставить его. Марти́н танцевал до полуночи и спал до полудня и когда он ложился спать был убежден, что делал все правильно в ту ночь — он даже не обращал внимания на слухи о том, что Андре́с увлекся какой-то авангардной моделью, даже несмотря на то, что был вынужден наблюдать за тем, как тот отшучивается, но жестко не отвергает. Однако когда Марти́н проснулся, он ощутил страх, словно его тело узнало обо всем раньше его самого. Марти́н, сказал Андре́с, Я думаю настал тот момент, когда тебе стоит перестать так усердно стараться. Для меня очевидно, что ты просто не создан для такой жизни. То, что случилось дальше было ещё более резким, почти преднамеренным в своей жестокости. Андре́с сказал, что ему наскучил Марти́н, что тот мог бы быть лучше, что он устал таскать за собой пьяное нечто, когда тот совершенно ясно не хотел там находиться. Боже, одного только воспоминания достаточно, чтобы перехватило дыхание, заставляя почти всхлипнуть. Он знает, почему на самом деле они расстались: потому что он был недостаточно хорош, чтобы разделить жизнь Андре́са. Потому что в нем, как в личности, было что-то неотъемлемое, из-за чего он никогда не мог вписаться в мир Андре́са. То, что он был мужчиной было, конечно, проблемой. Но истинная причина была в том, что он всегда, всегда просил слишком многого. Когда Андре́с сказал это все, что я могу тебе дать, это все, что ты можешь иметь, Марти́н никогда не был способен насытиться, не важно, как сильно пытался. Ему просто было нужно всё, поэтому сейчас к него нет абсолютно ничего. Почему Андре́с настаивает на том, чтобы они вели себя хорошо в блядской Италии — это уже другой вопрос.

———

И конечно, день Марти́на только становится хуже, когда он возвращается в отель. — О, сеньор Берроте, — приветствует женщина на ресепшене, ярко и задорно, — Ваш муж… — Мой кто? — Ваш муж, сеньор де Фонойоса, искал вас около часа назад. Мне позвонить в комнату? — Он не мой муж, — сказал слегка сбитый с толку Марти́н, — Он… художник. Как будто это хоть что-то объясняет. (Андре́с женился и развелся с двумя женщинами, прежде чем они начали встречаться, однако очень быстро предупредил Марти́на о том, что колокола церкви не будут играть для них. Потому, что то, что было у них — приватно. Марти́на это устраивало. Ладно, не совсем. Но должно бы. Поэтому да. Его это устраивало.) — Но он… — Я сам его найду. Спасибо. Андре́с действительно находится в их комнате. Он разбросал свои рисунки, карандаши и угли на кровати, но не рисует, его скетчбук открыт и пуст, пока тот смешивает краску на их кровати. — Привет, — говорит Марти́н. — Где ты был? — Почему женщина на ресепшене думает, что мы женаты? Андре́с пожимает плечами. — Я искал тебя. Она просто предположила. — И ты ее не поправил? — Я искал тебя, — повторяет Андре́с, будто это всё объясняет, — В любом случае, мы остановились в комнате для новобрачных, так что это не такое уж дикое предположение. И… когда-то ты бы порадовался нашему представлению как пары. Он смотрит на Марти́на пока произносит это, и Марти́н может прочитать разочарование на его лице, однако он не уверен, к чему именно оно относится. Это колет больно, потому что он прав. Однажды Марти́н был бы рад, если бы кто-нибудь, кто-угодно, предположил бы, что они нечто большее. — Ты бы ужаснулся. И сделал бы все, чтобы опровергнуть это. Почему же ты этого не сделал? — Ну… Когда мы в Риме? Я сомневаюсь, что она побежит рассказывать всё таблоидам в любом случае. Если и да, мы скажем, что это было недопонимание, языковой барьер и все такое. Не переживай. — Не переживать? Мы только и делали, что переживали весь прошлый год. — Не целый год. 351 день. — 352, Это был високосный год. Не важно. — Ты прав, не важно. Важно то, что тебе больше не нужно беспокоиться. Только мне. Он не неправ. И Марти́н всегда ненавидел переживания, потому что никогда не прятался до этого. Ему было все равно, если его хоть тысячу раз оскорбят, или ему придется драться за то, что он слишком немного заинтересован в мужчине в неблагоприятном районе. Но Андре́с всегда был немного хрупок в том, как люди видели его. Марти́н не винит его: у Андре́са всегда было грандиозное видение себя. — Боже, это все же так странно, — бормочет Марти́н, — Таблоиды на самом деле обеспокоены тобой. Столько лет они были друзьями и были свободны в том, чтобы жить жизнь как им хотелось. Потом картины Андре́са стали привлекать внимание, а затем сама жизнь Андре́са стала привлекать внимание, и к тому времени они как-раз начали встречаться… Что ж, оглядываясь назад, возможно было слишком поздно для них быть счастливыми. Или было поздно только для Марти́на. Выражение лица Андре́са становится хмурым, что ему не свойственно. — Мы даже не похожи на пару, — фыркает Марти́н. К концу, это стало походить на то, что он становился совсем невидимым, словно он мог поцеловать Андре́са с языком прямо перед ордой из папарацци, только ради того, чтобы заголовки кричали о том, какие хорошие они друзья. Андре́с представлял его стольким людям как своего хорошего друга, что в конце концов, это перестало ощущаться как что-либо, стало болью, постоянной и тупой, фоновым шумом, каким был и он сам. В другие ночи, он и вовсе не представлял Марти́на никому, и тот предпочитал, чтобы так продолжалось и дальше. — Ты ведь действительно так не думаешь, — Андре́с прерывает его мысли. — Не думаю что? Андре́с движется между ними: — Конечно, мы выглядим как пара. Все ещё, разве ты… — Нет, не выглядим. Мы потратили целый год оттачивая это. — Ты не делал ничего. — Чёрт, хорошо. Ты отточил это так, что заставил меня чувствовать себя чёртовым воздухом. Между тем, я переживал слишком сильно. Вот и все. — Я переживал, — фыркает Андре́с. Он наконец выбирает карандаш и начинает набрасывать что-то толстыми линиями. — У тебя очень своеобразный способ это показать. Не удивлен, что ни одна из твоих женщин не осталась надолго. — Ты тот кто… — Ты порвал со мной, — говорит Марти́н, — Зачем ты искал меня, в любом случае? — А… — Андре́с бросает на него короткий взгляд, — Ужин? В восемь тридцать. Я забронировал столик. — Почему? — Потому, что думал, что буду голоден. Марти́н, чёрт возьми, хочет его придушить. — Что ж… Думаю, я пас. — Ты уже поел? — Нет, — чёрт, он должен был сказать да, — Но я… — Пойдешь на ужин со мной, тогда. Отлично, восемь тридцать. Андре́с возвращает все свое внимание работе, размазывая линию угля ребром ладони и подбирая краску, которую будет смешивать. Землисто-коричневый. Марти́н пялится на него какое-то время, прежде чем вспоминает, что ему вообще-то плевать и что, вообще он ненавидит этого человека, в конце концов, что ненавидит быть здесь и что не должен был приходить. Он принимает долгий душ, параллельно жалея себя и свою жизнь. Здесь душевая кабина, и она большая, потому что это чёртов номер для новобрачных, и он знает как факт, какой потрясающий секс мог бы быть в этой кабинке и это так ненавистно. (Может они могли бы… Нет, совершенно точно нет.)

———

— Почему ты захотел ужинать здесь? Андре́с пожимает плечами. — Это место близко, — предлагает он. — Мы приехали сюда на трамвае. — Хорошо, это было ближайшее место на которое можно смотреть. Это одно из них, потому что Марти́н, кажется, никогда ещё не ненавидел рестораны сильнее, чем сейчас. Здесь всё, всё, что он считает частью настоящей итальянской жизни: маленькая красно-белая скатерть, свечи, небольшие уютные столики на улице, тихая итальянская музыка на заднем плане. Оно маленькое и… романтичное; как раз из тех мест, что они избегали как чумы, из-за неудачной эстетики двух мужчин, ужинающих так интимно. — Почему мы здесь? — вздыхает Марти́н. — Я голоден, — отвечает Андре́с, не отрывая взгляд от меню. — Позволь перефразировать. Почему я здесь? — А почему не должен? — Потому что мы… больше не друзья. Андре́с поднимает взгляд и в его глазах мелькает неуверенность. — Я мог бы подыскать другое место, если бы знал, что тебе не понравится. Может быть ты выберешь, завтра? Марти́н собирается игнорировать это. — Скажи мне, почему я здесь. — В Италии или на ужине со мной? — Желательно оба варианта. Андре́с обдумывает это. — Я хотел узнать как ты, — в конце концов отвечает он, — Поэтому я не сделал возврат твоего билета. Несмотря на то, что ты думаешь обо мне, я беспокоюсь. И я думал, что если ты не придешь, это будет само по себе ответом. Почему же ты пришел? Марти́н пожимает плечами. — Думаю, мне было любопытно. — Ты хотел меня увидеть? — Я не знаю. Мы были друзьями, но… ты сделал мне больно. — Я знаю, — говорит Андре́с и это не извинение. — Рад, что у тебя все хорошо в жизни. Это… отлично. — Хорошо? — Андре́с упирается плечом о стол и кладёт голову на свою руку, — Ты ничего не знаешь о моей жизни, правда. Тебе таблоиды сказали, что я счастлив? — Я делаю всё возможное, чтобы их избегать. — Как и я. В любом случае, мы оба знаем, что они полны лжи. До краев. — Мм, — слабо соглашается Марти́н. Он всегда знал, что никакая безвкусная блондинка, находящаяся в паре с Андре́сом на этой неделе не значила ничего. Но это не останавливает его от того, чтобы чувствовать себя дерьмово, каждый раз. — La bella notte, — мычит Андре́с, — Спасибо что пришел. Я знаю, что ты… не хотел. Марти́н пожимает плечами. Он действительно не хотел. Однако Италия однообразная и скучная, и он не думает, что хотел бы вернуться сюда. — Ненавижу эту страну, — анонсирует он. Андре́с смеётся. — Ты уверен? — Это все… искусство, — бормочет Марти́н и в этот момент осознает корень проблемы. Андре́с, кажется тоже понимает и хмурится. — Здесь не все об искусстве, — настаивает он, — Это также наука. Да Винчи, Галилео Галилей. Вольта, Кристофом, Пиза. Я хотел, чтобы отвести тебя сюда было романтичным. — Пожалуйста, не говори мне, что мы здесь ради метафор. Мне станет плохо. Андре́с смеётся. — Хорошо. Тогда мы здесь, потому что я подумал, что тебе может понравится Италия. — Ну, это не так. Возможно искусство и наука не должны смешиваться, — Марти́н вздыхает, — Это всегда было ужасной идеей. — Мы смешались красиво, Марти́н, — настаивает Андре́с, тихо и уверенно, — Мы всегда были искусством, ты и я. — Это неважно. И никогда не было, — фыркает Марти́н, — И в любом случае, я решил больше не встречаться с художниками. Глаза Андре́са зажглись чем-то, похожим на веселье. — Да? И как, это работает? — Не знаю, — он пожимает плечами, — Я недолго был с инженером. Может быть мне просто это… не нужно. — Инженер, ха, — задумчиво говорит Андре́с. Марти́н не может понять, что он чувствует по этому поводу, — Коллега? — Из другой компании, но мы вместе работали над частью проекта. — Точно. И были вместе, после? — Какое-то время. Что насчёт тебя? — Ничего примечательного. Ни художников, ни инженеров. — Даже глупых женщин? Это заставляет Андре́са смеяться и первым инстинктом Марти́на является мысль о том, что он должен делать это чаще, желательно все время. — Ничего из этого. Мне кажется, они просто не очень интересны. Когда их стаканы пустеют и Андре́с достает кошелек, чтобы заплатить, Марти́н не может не заметить — это тот же потрёпанный кошелек, что Марти́н дал ему годы назад. Марти́н не упоминает этого, потому что иначе, ему кажется, Андре́с может выбросить его в ближайший мусорный бак. Для себя он может признать, что ему нравится, совсем немного. Нравится, что он у Андре́са, что тот сохранил его. Не стёр Марти́на полностью из своей жизни, в конце концов. (Может Андре́с просто не помнит. Быть может, не может разорвать их: два паука, плетущие одну паутину. Оба в ловушке.)

———

Они вместе садятся в такси. Конечно же, они ведь вместе живут в этом чёртовом отеле. (С одной чёртовой кроватью.) Но это не значит, что Марти́н не думает о том, как они разделяли такси раньше. Андре́с бы всегда трогал Марти́на, прижимал бы его спиной к спинке сиденья, игнорируя недовольство водителя о ремнях. Марти́н засунул бы язык ему в горло и они бы пытались целоваться все то время, пока им не нужно притворяться, что едва знают друг друга, пока другие мужчины не начнут флиртовать с Марти́ном и он в ответ, или какая-то женщина фотографироваться с Андре́сом ночью. Раньше поездки на такси были чем-то прекрасным, отчаянным и жалким, одновременно. Они существовали на границе публичного и приватного, и иногда это было самое близкое время для них, чтобы признать, что отношения нуждаются в проработке. И все же, они продолжали игнорировать это. Потому что, что бы они могли сделать иначе? — Мы думаем об одном и том же? — спрашивает Андре́с, его лицо нечитаемо. Марти́н не видит смысла лгать об этом, с тех пор, как они разделяли одни и те же воспоминания. Он не говорит Андре́су ничего из того, чего бы тот уже не знал. — Неудивительно, что твой брат называл тебя PR кошмаром, — фыркает он. — Он называл нас PR кошмаром. Марти́н пожимает плечами. — Уверен, что ты и сейчас PR кошмар, без меня. У Андре́са не было ответки на это, потому, что, очевидно, Марти́н прав. Он видел заголовки и фото, которыми Андре́с определенно не был доволен, потому что это было слишком пошло для его вкуса. Но все же, трахать какую-то шлюху это не PR кошмар, а просто нормальное человеческое поведение. Это Марти́н был проблемой. Это Марти́н был мужчиной и, как следствие, ему не позволялось быть любовником Андре́са, не позволялось быть его партнёром. Это Марину приходилось стоять в тени, кто был недостаточно хорош, чтобы появиться даже на таблоидах… — Серхио спрашивает о тебе иногда, — говорит Андре́с, не глядя на него, но рассматривая что-то впереди, — На самом деле, все время, — он пожимает плечами. — Окей? — отвечает Марти́н, не совсем уверенный что это должно значить, — Он что, все еще следит? Убеждается в том что я не продам свою историю газетам? Его остроумие растрачивается на Андре́са. Марти́ну просто неприлично быть таким смешным перед такой недостойной публикой. — Нет, ничего такого, — говорит Андре́с, — Я думаю, он ожидает, что мы… сойдёмся снова. — Он, сейчас… — говорит Марти́н не совсем вопрос. Горло хрипит и сжимается от мысли о том, что где-то там, есть мир, в котором Андре́с и его брат обсуждают их отношения, и Серхио, из всех людей… — Никогда не ощущал, что хоть немного нравлюсь ему. — Ему не нравились мы, вместе, — поправляет Андре́с, и, быть может, для него это что-то меняет, но не для Марти́на. Все, чем он был, было вместе с Андре́сом. — Ты бы ему понравился, — добавляет Андре́с, — При других обстоятельствах, я полагаю.

———

Следующий день Марти́н проводит предусмотрительно один. Он пытается найти во Флоренции что-то стоящее, но возвращается к пустоте и отчаянию. Все вокруг выглядит так, будто понравится Андре́су. Галереи и кафедралы. Он знает, что придя туда в одиночку он не почувствует ничего кроме раздражения и разочарования. Эти красивые здания. Он разглядывает их какое-то время, но это напоминает о работе, и хотя Марти́н любит то, что делает, он увлечен и горд этим, но… разговор с Андре́сом каким-то образом испортил и это. Он знает, что у него приглашение на ужин с Андре́сом. Выбрать место, что ему понравится. Марти́н этого не делает. Он планирует есть в одиночестве, но когда становится действительно поздно, он не чувствует голода. Он ходит вокруг ещё несколько часов, чтобы убедиться, что Андре́с поел.

———

Возможно ли, что Марти́н совсем немного пьян? Разве это не его право? Он хотел пойти один, но Андре́с как кот: он понимает, где его присутствие нежелательно, и сознательно идет туда. В любом случае, Марти́н подумал, что если ему придется наблюдать за тем, как Андре́с флиртует с женщинами, выглядящими также, как он сам, – эта одежда, кто, черт возьми, ее выбирал, Марти́н хочет подать на них в суд – то он так напьется, что даже не сможет сфокусировать взгляд. Это был действительно хороший план. И все ещё такой, он думает, прижимаясь к парню, с которым разговаривает сейчас. Он не художник, Марти́н уже выяснил, он… Его поток мыслей грубо прервали. — Марти́н, — говорит Андре́с очень настойчивым тоном, граничащим с предупреждением, — Кто твой друг? Парень тянется представиться, жалко жаждуще желая познакомиться, и будет ли это слишком типично, если он окажется фанатом? Однако Марти́н прерывает его. — Вообще-то не твое дело. И мы просто болтаем, — говорит Марти́н, и это даже не ложь. Они просто общаются, по крайней мере сейчас, — Мой бывший парень имеет что-то против? Это ром заставил его язык говорить. Но не он сделал его злым, только он сам. Он просто дерьмовый человек, вот и все. Челюсть Андре́са сжимается. В этот момент Марти́н думает, это потому что он ревнует, но после вспоминает, что, чёрт, Андре́с в шкафу. Вытаскивать его вот так… Андре́с этого не заслуживает, неважно, как сильно он сделал Марти́ну больно. Марти́н не имеет права быть таким жестоким. Он не может уничтожать жизнь Андре́са только потому, что они плохо закончили. — Извини, это была плохая шутка, — спешит сказать Марти́н, — Мы просто старые друзья. Были старыми друзьями, — поправляет он, потому что Андре́с все ещё пялится. Боже, убейте его, убейте сейчас, потому что он не стоит жизни. Он ненавидит всё, но больше всего себя. Он не знает, что ещё может сделать, чтобы заставить Андре́са выглядеть Очень Чёрт Возьми Натурально, не тогда, когда Андре́с все ещё стоит там и смотрит угрожающе, так что он решает переключиться. Он притягивает к себе парня, с которым до этого разговаривал… и ох, черт, Марти́н кажется забыл его имя, и в панике, обрушивается на него с поцелуем. Он даже немного стонет, позволяет глазам закрыться, потому что убежден, что если даст этому парню шоу, то тот забудет обо всем этом чертовом фиаско, и может Андре́с тоже… Андре́с хватает его за воротник и вытягивает из поцелуя так резко, что Марти́н кричит то ли от боли, то ли удивления, он даже не может понять, потому что его мозг сходит с ума от попытки справиться с катастрофой, которую он сам и учинил. Парень, как бы его ни звали, настолько шокирован (или настолько пьян), что явно не знает, что делать, когда Марти́на оттаскивают от него. — Что это чёрт возьми сейчас было? — шипит Андре́с Марти́ну, после того как с силой вытащил того из происшествия. — Смотри, мне жаль, — говорит Марти́н, вытирая рот рукавом и он правда имеет это ввиду, — Это было так глупо, и мелочно. Я пьян и забыл… Клянусь, я не сделаю это снова. Я никогда не выставлю тебя так. Мне правда жаль. Андре́с на мгновение застывает и смотрит на него, а затем снова оживает в гневе. — Ты не можешь просто начать целоваться с каждым мужчиной, которого видишь, — его тон ледяной, — Думаешь я хочу это видеть? — Так, теперь ты говоришь, что слишком гомофобный даже для того, чтобы видеть меня… Андре́с толкает его к стене так грубо, что что-то трещит, когда его затылок соприкасается с поверхностью. Марти́н задыхается от боли, но не может определить источник звука — он сам или стена — прежде чем тело Андре́са наваливается на него, прижимая к стене, словно гобелен. Это пробуждает в Марти́не старый инстинкт, он двигает бедрами, чтобы потереться об Андре́са, и Андре́с стонет, и Марти́н… Сглатывает. Возвращается в момент тут же. Вспоминает, что это не его парень сейчас прижимается. Вспоминает, что даже если бы он им был, они бы никогда не делали ничего подобного на публике. Они не могли даже позволить их пальцам соприкоснуться публично. Вспоминает, что секунду назад Андре́с смотрел на него с ненавистью и отвращением. Мгновение они оба молчат, осознавая ситуацию. — Давай не будем, — тихо говорит Марти́н. Ему больно, но будет больнее если он позволит этому случиться. Последнее, что ему сейчас нужно это секс из жалости или из ненависти. — Мы расстались по причине. Ты расстался со мной по причине. Его пальцы впились в жилет Андре́са, и ему с трудом удается заставить себя расцепить их один за одним. Андре́с выдыхает ему в лицо. — Ты прав. Но он все ещё медлит отстраняться. Марти́ну нравится представлять, что он сомневается, но это вряд ли что-то значит. Конечно же нет. Иногда, но сейчас все чаще, если он может позволить себе быть правдивым, Марти́н желает, чтобы они просто остались друзьями. Он мог бы всегда быть на стороне Андре́са. Он мог бы гордо наблюдать за тем, как тот рисует шедевры и выигрывает призы. Мог бы проводить вечера с ним, праздновать его достижения. Андре́с мог бы оставаться тактильным с ним, даже на публике, потому что они оба знали бы, где остановиться, как и все остальные. Марти́н бы нашел парня для обычного секса, ничего серьезного, просто чтобы избавиться от нужды. Он бы делал все непоследовательно и без обязательств, и тогда Андре́су не пришлось бы ревновать. Или, быть может, он бы просто спал со всеми подряд. Неважно где и как, и даже если; он бы сохранил Андре́са в своей жизни. Она была бы гораздо проще… и лучше. Сложно сориентироваться сейчас, зная чем они однажды были. Но самое худшее, все ещё, он потерял друга, которым когда-то был Андре́с.

———

— Какие планы на сегодня? — Андре́с спрашивает его следующим утром. Очевидно, они не собираются упоминать ничего из того, что случилось и это устраивает Марти́на. Его голова болит, и возможно он это заслужил. Он поверить не может, что почти раскрыл Андре́са просто потому, что был раздражен. Нет, подождите, он должен кое-что сказать. Он не может просто притворяться, что не является худшим человеческим созданием. — Мне правда жаль, — бормочет он, — О прошлой ночи. Андре́с пожимает плечами. — Все в порядке. — На самом деле нет. Это было… — Марти́н, — говорит Андре́с успокаивающе, хотя сейчас это действительно не его работа, — Я имею это ввиду. Все хорошо. Ты должен был притворяться… пока мы были вместе. Это против твоей природы. Я понял. — И все же… Это был дерьмовый поступок. — Ты прощен. Эти слова, в этом порядке ощущаются так хорошо. Он действительно желает сказать то же самое. — Так, — подсказывает Андре́с, — Какие планы? — Э-э, Пиза, я думаю. — Я пойду с тобой. Марти́н хотел бы сказать, ты не приглашен, но вкупе со вчерашним вечером это не играет ему на руку, — Почему? — взамен спрашивает он. Андре́с пожимает плечами. — Мне наскучило бродить по улицам в одиночестве. Ничего о том, что это могла бы быть их годовщина? Если бы они не расстались, то праздновали бы два года их… два года сокрытия отношений, сегодня. Марти́н не уверен, что хочет видеть здесь Андре́са. Но также не хочет быть без него.

———

Марти́н наблюдает в окно поезда за проплывающими мимо виноградниками. Андре́с сидит напротив, с его ценными углями, карандашами и со всеми остальными вещами, что взял в поездку. Или, ладно. Его искусство никогда не было проблемой. Только все остальное, что с ним пришло. — Перестать хмуриться, — говорит Андре́с даже не глядя. — Ох, потому, что я должен бы радоваться тому, что здесь, с тобой? — Предпочтительно да, — Андре́с бросает на него взгляд, — Я не желаю тебе зла, Марти́н. Перестань называть меня по имени, думает Марти́н, но, очевидно не говорит. На самом деле, он не знает, что сказать. — Я… Ты не выглядишь счастливым, с тех пор как мы приехали. Ты уверен, что тебе хорошо платят на работе? — добавляет Андре́с, и Марти́н действительно не понимает, в какую игру тот пытается играть. — Моя работа в порядке. Там нет ничего плохого. Мне хорошо платят, и я люблю то, что делаю. — Тогда что с тобой не так? Раньше ты был… другим. Что с ним не так, так это то, что однажды его лучший друг решил, что больше не хочет видеть его в своей жизни. Однако Марти́н не хочет говорить этого, потому что не видит никаких хороших последствий. Что если Андре́с начнет жалеть его? Возьмёт под свое крыло, словно чёртова мама-утка? Марти́ну не нужна жалость. (И это могла бы быть их годовщина. Что с ним не так, так это то, что все болит.) — Не знаю. Ничего не изменилось. Просто я такой. По какой-то неведомой причине это вызывает улыбку на губах Андре́са, который, отбросив разговор возвращается к работе. Марти́н продолжает пялиться в окно.

———

— Чёртова башня действительно накренилась, — бормочет Марти́н. Было глупо приходить сюда. Башня действительно впечатляющая и он знает, что это нечто особенное, однако все о чем он может думать — тот, кто стоит рядом, тот, кто тоже когда-то был особенным. Он решает винить во всем дату, как если бы это был бессмысленный четверг, он бы не чувствовал себя так дерьмово. — Разве она не чудесна? — говорит Андре́с трепетно, — Сколько времени прошло, а она всё стоит. Несмотря ни на что. В этом слишком много красоты. — Ты думаешь? — усмехается Марти́н, — Я думаю это просто чёртова ошибка, а мы должны хвалить и восхищаться тем, что они ее допустили. — Она пережила огромнейшие землетрясения, — говорит Андре́с, — Я читал об этом. Вероятно, тогда они этого даже не понимали, но твердая структура и мягкость почвы обеспечили ей сейсмоустойчивость на столетия. Может это даже хорошо, что она чуть накренилась. Она все еще стоит. — Ты чертов романтик, — усмехается Марти́н, — Тебя даже не волнует реальность, ты просто придумываешь небольшие истории, которые соответствуют твоим желаниям. — Ну и что с того? Какой от этого вред? — Вред в том, что остальным приходится жить в реальном мире, где это просто чертовски оскорбительно. Нечто в этом заставляет терпение Андре́са лопнуть. — Ты, тот, кто захотел прийти сюда, — говорит он, — И ты создаешь ужасную компанию со своими постоянными жалобами. — Я знаю, — шипит Марти́н, — Какая я компания. Ты ясно дал это понять! Боже, я тебя даже не приглашал, и, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы ты оставил меня в покое. Найди себе женщину для этого. — С тобой это немного затруднительно, учитывая, что мы делим комнату. Марти́н закатывает глаза. — Хорошо, я заполучу собственную комнату. Счастлив? Ты можешь трахать столько прелестных женщин, сколько хочешь. Мне без разницы. — Не делай этого, — шипит Андре́с и хватает его за запястье. Марти́н не уверен, что именно сделал неправильно, может быть все? Однако Андре́с сжимает его запястье до тех пор, пока он не выдыхает от боли. — Кто ты, Марти́н. Думаешь никто не любит тебя и хочешь просто погрязнуть в жалости. Ты даже не хотел ничего исправлять, потому что тебе нравится страдать. — Это не… — Я любил тебя, — продолжает Андре́с, — И пытался заставить это работать, но даже этого тебе было недостаточно. Это не должно было значить ничего, то, как он говорит об этом в прошедшем времени, но все еще заставляет все тело Марти́на безжизненно обессилеть. Его колени грозятся подогнуться и он прекращает попытки вырваться, потому что ничего больше не имеет значения. Андре́с отпускает его и Марти́н потирает запястье. — Я беру следующий поезд до Флоренции, — говорит он тихо, — Надеюсь ты не поедешь со мной.

———

Он ужинает, один. И, ладно. Это то, чего он хотел, в конце концов. Счастливой годовщины.

———

Он возвращается в комнату раньше Андре́са. Он настолько устал, что тут же ложится в кровать. Марти́н чувствует себя как-то… слишком, чтобы уснуть. Так что, он лежит в постели и жалеет себя, и должен признать, что да, он действительно был чертовски раздражающ. Просто потому, что Андре́с разбил ему сердце? Они были друзьями, до этого. По крайней мере Андре́с пытается быть дружелюбным, а Марти́н продолжает огрызаться словно раненое животное. (Потому, что он и есть. Но все же, он мог бы попытаться вести себя нормально.) Андре́с появляется спустя час или два. — Марти́н, — говорит он во тьму тихим голосом, — Ты спишь? — Нет. Андре́с включает свет. Марти́н стонет, и прикрывает глаза рукой. — Почему ты такой? Андре́с смеётся, мягко и садится на краю кровати, на стороне Марти́на. — Я принес тебе круассан, — говорит он. Я принес тебе круассан. Вот. Я украл его с вечеринки. — Круассан, — повторяет Марти́н, садясь, и его голос звучит напряженно. Он собирается игнорировать это. Он не очень хороший, но это наша годовщина. Ладно, шесть месяцев. Мне жаль, я не хотел идти сегодня. И я не собирался оставаться там надолго, но ты знаешь, как это все бывает. — Я принес его из Пизы, — он вынимает круассан из бумажного пакета, — С тех пор как… знаешь. Это могла бы быть наша годовщина. Все в порядке, я знаю. Однако я думал ты мог… забыть. — Я не был уверен, что ты помнишь. Можешь поверить, что мы не продержались даже года? Я действительно думал мы могли бы… Конечно же я помню. — Конечно я помню. Вот, возьми. — Шоколад? — Фисташки. Не смог найти с шоколадом. Пекарни закрываются очень рано, ты знал? Марти́н пожимает плечами и берет его. — Ты чертов романтик, — говорит он, — Нуждаешься в том, чтобы праздновать несуществующую годовщину. Хочешь половину? — Конечно. Он разламывает круассан на две части, каким-то образом раскидывая крошки по всей постели. Андре́с берет вторую половину и их пальцы соприкасаются. Марти́н не знает, что сказать. — Помнишь день, когда мы начали встречаться? — спрашивает его Андре́с, отрывая кусок от круассана, — Два года назад. Не могу сказать, это отрезок жизни или мгновение ока. — Я помню. Он сделал шаг. Он признал свои чувства перед Андре́сом, он его поцеловал и за последний год он бесчисленное количество раз пожалел об этом. Он все испортил. — Это был самый счастливый день в моей жизни, — говорит Андре́с жестоко и нежно, — Ты тоже был счастлив. Марти́н кусает круассан, и даже не чувствует вкус, но зато ему не нужно отвечать на вопрос прямо сейчас. Он не хочет знать насколько это был самый счастливый день в жизни Андре́са, учитывая как все обернулось и наебнулось после. — Я был. На один краткий, сияющий момент он действительно был счастлив. Он ещё не знал, чем пожертвует, не понимал, что никогда не сможет иметь всё. — Я не чувствовал, что ты был действительно счастлив после того дня. Что-то в тебе вскоре… угасло. Марти́н пожимает плечами. Это правда, что все стало становиться хуже, слишком быстро. Он не был против, когда Андре́с сказал, что они не могут быть публичными, он уже догадывался. Но что ранило его было… Они больше не были друзьями после того дня. Вся их жизнь оказалась поглощена притворством. Даже когда они были дома, что должно было быть тихой гаванью, ощущалось скорее как временное убежище, которое не простоит долго. — Мы должны были просто остаться друзьями, — говорит Марти́н, — Мы были гораздо лучше в этом. — Мы действительно были. На секунду они оба молчат. Они едят круассаны и сидят бок о бок, в номере для новобрачных в Италии. — Хэй, — Марти́н разрывает тишину, признавая, что круассан придал ему смелости, — Завтра наш последний день здесь. Ты бы хотел быть… Друзья… Дружелюбными? — Что? — ровно спрашивает Андре́с. — Я не имею ввиду… Нам не нужно быть друзьями или типо того, — Марти́н пытается исправить свои слова, — Я просто… Может быть мы могли бы поладить, на один день? Притвориться, что никогда не встречались. Скажем, ничего из этого не случилось. Мы можем вернуться к взаимной ненависти после. Андре́с пялится на него слишком долго, чтобы убедить в том, что идея ужасна. Почему он так против? Разве они только что не согласились с тем, что Марти́н всегда был хорошим другом… Что, определенно он был куда лучшим другом, нежели парнем? — С другой стороны… — Мне это понравится, — говорит Андре́с, прерывая его. — Тебе… это понравится. — Я не… не ненавижу тебя, — хмурится Андре́с, — И я никогда не хотел проводить эту неделю в спорах. Это ты задал тон, со своим привет, я ненавижу этого человека, можно мне сесть где-то ещё? Я бы… — Ты тоже задал тон, — спорит Марти́н, — Когда расстался со мной. Андре́с пожимает плечами. — Возвращаясь к теме. Конечно мы можем быть дружелюбными. Я принес тебе круассан; ты избегал меня всю неделю. Без какого-либо сознательного решения, Марти́н замечает, что сокращает дистанцию и заключает Андре́са в объятия. Он выдыхает, а Андре́с обхватывает его в ответ. Они оба молчат и это ощущается так чертовски хорошо. Это жалко, но впервые за долгое время Марти́н чувствует себя собой. Боже, он никогда не должен был быть вместе с этим человеком. Он должен был принять целибат на всю жизнь. Конечно, ему нравится секс, но он любит Андре́са. У него была такая важная роль в жизни Андре́са, прежде чем они решили начать встречаться и уничтожили все. — Все ещё ненавидишь Италию? — Да. — Хорошо, — говорит он, отстраняясь и улыбаясь, — Потому, что я уверен, что заставлю тебя передумать. Это жалко, но он уже знает, что Андре́с прав.

———

Грандиозные планы Андре́са начинаются, предусмотрительно с завтрака. Завтрак, конечно, есть в отеле, однако Андре́с настаивает, что вместо этого им следует отправиться в кондитерскую, чтобы получить настоящие впечатления. Он заказывает им неплохую смесь испанской и итальянской кухни. Марти́н стоит там, лениво. Он не помнит, каково это, быть друзьями. Или дружелюбными. Или что либо ещё, меньшее чем любовники, что постоянно ссорятся. — Я бросил курить, — начинает разговор он, как только они садятся за небольшой столик рядом с окном. Это его попытка завести светскую беседу и поладить. — Неужели? — Глаза Андре́са смягчаются, и Марти́н жалеет о том, что сказал, — Это прекрасно. Я удивлялся, не спрятался ли ты, чтобы курить в секрете всю неделю. Мои поздравления. Марти́н пожимает плечами. Это было… относительно просто, на самом деле. Он курил, чтобы как можно больше времени проводить вне роскошных вечеринок Андре́са. Сигарета всегда была билетом во внешний мир, где не было удушающего хаоса, где не было Андре́са с очередной женщиной на его руке, никаких фотографов, ничего. И, быть может Андре́с всегда ненавидел, что он курит, но Марти́н ненавидел быть там, так, что это было честно. В любом случае: бросить было просто, потому что ему больше не нужна отсрочка, с некоторых пор. Или, быть может теперь ему некуда убежать от своей жизни. — Восемь месяцев, — говорит он. — Я горжусь тобой. Продержись год и я… Андре́с замолкает, задумавшись. — Ты все ещё хочешь те часы? Знаешь, те серебряные, что мы видели в Брюсселе. Я куплю их тебе. (Брюссель, одна из тех вечеринок. Марти́н так напился, что не помнит большую часть ночи, однако он помнит ужасающее похмелье, когда они провели воскресное утро, расхаживая по улицам города.) — Правда, не нужно, — говорит Марти́н — Я знаю, но я сделаю, — Андре́с улыбается немного напряженно, — Ты обещал, что мы будем друзьями сегодня. Как твой друг я куплю тебе эти часы. Марти́н спасён от необходимости отвечать, когда им приносят выпечку и капучино. (Он не говорил, что они будут друзьями. Он сказал дружелюбными, и это было преднамеренно. Потому что Андре́су больше не нужна его дружба.) — Ещё, — продолжает Андре́с, — Ты получил повышение и я пропустил твой день рождения. Часы это мелочь. Меньшее, что я могу сделать. — Я думаю, — говорит Марти́н, тыкая в свою выпечку вилкой, — Я был довольно отвратительным другом, в конце концов. Андре́с пожимает плечами, как будто он может быть прав, но это не имеет значения. — Ты был несчастен. Я понимаю. Может быть я не справлялся с этим так, как мог бы. — Никто из нас не смог, — признает Марти́н, — Я просто не был подготовлен к этому, наверное. Он надеется, что Андре́с может услышать то, что не не может сказать: что он не был подготовлен к тому, чтобы быть столь несчастным, быть в отношениях с Андре́сом, которого он любил и обожал и с кем действительно хотел провести остаток жизни. Это не должно было быть вот так. Он не должен был проводить дни, отчаянно пытаясь быть достаточно хорошим и спиваться до забвения когда просто не мог. — Да, ладно, — улыбается Андре́с чуть более нежно, — Сейчас мы здесь? — предлагает он, — У нас есть целый день и вся Флоренция. Мы можем быть лучше. — Да, соглашается Марти́н.

———

— Одна галерея, — говорит Андре́с, — Я знаю, ты их не любишь, но одна будет нормально? Я хотел увидеть Уффици. — У тебя было пять дней, — указывает Марти́н, — Чем ты занимался? Андре́с пожимает плечами. — Хотел увидеть её. С тобой, слышит Марти́н, но вероятно ему просто кажется. Конечно, он не говорит нет. Он друг Андре́са, сегодня, и как его друг он хочет, чтобы Андре́с получил всё, что пожелает. Он должен признать, пусть и неохотно, но этот музей — что-то. Здание впечатляющее даже в изоляции и наполнено кучей картин, что он узнает из рассказов Андре́са. Его поражает, что тот каким-то образом сопротивлялся порыву прибежать сюда в ту же минуту, как их самолёт приземлился. Андре́с рассказывает ему факты о картинах с быстрым успехом, как страстный гид. — Как черт возьми ты… — Я проглотил целый путеводитель, только чтобы впечатлить тебя, — невозмутимо отвечает Андре́с, — Прочитал и о Пизе тоже, помнишь? Ты просто не был особо впечатлен. С этих пор Марти́н не уверен, насколько тот серьёзен, но безопаснее кажется подыграть. — Ты хотел впечатлить меня? — повторяет он. Андре́с улыбается. — Да. Я не каждый день провожу привлекательного мужчину в Италию, ты знаешь. Хочу получить все из этого, особенно учитывая, что почти не видел тебя в последние несколько дней. Возможно Марти́н перестал его слышать в какой-то момент. Андре́с рассказывает ему запутанные истории, а Марти́н ловит каждое его слово, словно тонет. Может это и так. Может быть он уже утонул. В середине его яркого объяснения одной из картин Васари, Андре́с обхватывает плечи Марти́на, и это так знакомо, и так чуждо, что все его тело напрягается. — Извини, — бормочет Андре́с, осознавая себя, — Я… — Не извиняйся, — тихо говорит Марти́н и сглатывает, — Останься. На секунду Андре́с колеблется, не уверенный что ему делать. Сердце Марти́на грохочет в груди. Он точно уверен, что если Андре́с отстранится сейчас, пока они просто друзья, он почувствует себя отвратительно настолько, что ему придется выйти в ванную, купить пачку сигарет, а может быть и пять, а затем пешком дойти до Толедо. Но после Андре́с успокаивается, двигает одну из рук так, чтобы аккуратно обхватить его шею и продолжает говорить. Быть может он думает, что это не выглядит… ох, ладно, по-гейски, сейчас, когда они не в отношениях, или когда они в Италии, но Марти́н не припомнит когда в последний раз Андре́с чувствовал себя комфортно, делая нечто подобное на публике. Наверняка более двух лет назад. Марти́н льнет к его прикосновению, и старается не представлять себе эту сцену запечатленной на будущее. Не то, чтобы это имеет значение, даже если раньше имело. Андре́с мог бы просто сказать, что наткнулся на старого друга в Италии. Одного из тех, что кажутся полузабытыми мечтами. Марти́н мог бы стать для него таким. Он всегда думал, что Андре́с был жаждущим прикосновений, но быть может это лишь он. Может Андре́с просто тактильный и эмоциональный, пока Марти́н тот, что жаждет этого рода интимности, не зная как попросить и будучи неспособным инициализировать. — Я помню, — вторгается он неожиданно, — Одна из твоих картин была вдохновлена этой, правильно? Та, что ты нарисовал в Ретиро? Они были друзьями. Марти́н уснул, пытаясь разобраться с инженерной проблемой и проснулся с решением. Андре́с рисовал и улыбался ему во время пробуждения. Небольшой отрывок другой жизни. — Да, — говорит Андре́с полным голосом энтузиазма, — Я рад, что ты помнишь. Я недавно продал ее Франции, кстати. Может быть, мы должны поехать посмотреть на нее. Его пальца находят пальцы Марти́на. Они переплетаются, и он сжимает их, прежде чем вновь отпустить. — Франция, — рассеянно повторяет Марти́н. — Там ещё несколько картин, которые я хочу показать тебе, — говорит Андре́с, — А после мы можем пообедать.

———

— Я правда думал тебе понравится, — говорит Андре́с с задумчивым вздохом, тыкая в пасту с видимым неудовольствием, — Поэтому я привел тебя сюда. Но, полагаю, наши проблемы слишком большие, чтобы Италия могла их решить. — Да, ну… — Марти́н говорит и не знает, что ещё добавить. Для начала, они на публике, а дальше… он не хочет думать о том, что могло бы решить их проблемы. Не хочет даже представлять, что могла бы быть лучшая версия его, та, которой было бы позволено остаться, — Я ценю, что ты пытался. — Я пытался. — Я тоже. Андре́с улыбается на это, но в его улыбке нет нежности. — Ты слишком сильно старался, — говорит он, — А я не уверен, что достаточно. Или, возможно это заняло слишком много времени. — По крайней мере, мы можем сказать, что пытались.

———

После обеда, Андре́с говорит, что они должны увидеть купол Брунеллески во Флорентийском соборе. — Прости, что заполнил наш день вот так, — говорит он, — Но думаю, тебе понравится. Ты должен это увидеть. Всю неделю я думал о том, как сильно тебе это понравится. В то время как Марти́н думал о том, как он всё ненавидит. В кого он превратился? Он был таким чертовски горьким. У него был шанс быть в Италии с Андре́сом, и он потратил его весь на то, чтобы быть жалеющим себя нечто, именно тем самым человеком, на которого указал Андре́с. Стыдно признавать, но Андре́с был прав, что расстался с ним. Все это время, он говорил себе, что с ним обращались неправильно. А сейчас он понимает, что просто был не очень хорошим партнёром. Он взял себе за правило ходить на вечеринки, которые ненавидел, просто чтобы поразмышлять, выпить и покурить. Почему он просто не нашел себе хобби вместо этого? Он знал, что Андре́с любил его, но всегда принимал это за оскорбление, как если бы Андре́с действительно любил его, он бы выбросил остаток своей жизни ради него. Требовать этого было просто смешно. (Просто потому, что Марти́н сделал бы это для него. Но они разные люди.) Им пришлось взобраться наверх, чтобы увидеть купол вблизи, и он огромен, и потрясающе впечатляющ, с детальным рисунком внутри. — Самый большой каменный купол в мире, — информирует Андре́с, — Его постройка заняла шестнадцать лет, а раскраска семь. Скажи мне, что это не самое красивое, что ты когда-либо видел. Нет. Действительно, не самое красивое. Не сравнится с мужчиной, что его расхваливает. Но тем не менее, оно великолепно. Не вина купола, что его затмевают. И все же Марти́н не может себе представить, чтобы созданное им нечто простояло века, как это. — Я говорил тебе, нет? Наука и искусство. Картины и инженерия. Просто взгляни на него и скажи, что не впечатлен, — Андре́с улыбается и Марти́н никогда не хотел поцеловать его сильнее. Конечно, он впечатлен. Андре́с бросается в него фактами об этом месте, о картинах, со всем энтузиазмом, вдыхает жизнь во что-то столь старое, и в Марти́на, только он когда-либо мог делать с ним нечто подобное. Его Микеланджело, Караваджо и Боттичелли. Он художник. Он все они, и куда больше. — Это прекрасно, — говорит Марти́н и каким-то образом это даже не звучит неадекватно, потому что он вкладывает так много смысла в слабую речь, — Расскажи мне о фресках. Страшный суд, верно? — Да, — говорит Андре́с, очевидно довольный, — Разработка Васари, пусть он и не дожил до того, как их закончили, — он ведёт Марти́на сквозь все библейские детали, которые он также, очевидно поглотил из путеводителя, потому что никогда не был религиозным, не более, чем это способствовало его величию. — Ты нравишься мне таким, — добавляет Андре́с в конце своих объяснений. — Каким? — Сияющим. Именно таким ты всегда должен быть. Это то, что я желал дать тебе. Желал, чтобы мы ходили на свидания. Желал водить тебя в рестораны. Желал, чтобы ты брал меня с собой на работу. (Марти́н приглашал его, всего раз. Просто по случаю. Потому, что не хотел, чтобы Андре́с чувствовал себя нелюбимым, нежеланным. Не хотел, чтобы тот чувствовал себя, словно в жизни Марти́на нет для него места. Андре́с был так расстроен, отказавшись, что Марти́н пообещал себе, что никогда не попросит снова. Марти́н пришел один. Когда кто-то спросил его о его парне, он решил здесь и сейчас, что не хочет, чтобы кто-либо из его жизни знал об Андре́се. Даже как о безымянном концепте парня, которым тот был. Он думал, что, быть может тогда станет менее больно, если он тоже начнет прятаться. Он сказал, что они расстались. Месяц спустя они действительно расстались.) — Все в порядке, — говорит Марти́н, и почти чувствует себя убедительно, когда касается кончиками пальцев плеча Андре́са, — Мы здесь, сейчас. В сердце он говорит прощай. То, как все закончилось между ними было не очень. Это куда более лучший способ отпустить. Быть может, он так и не смог переступить через Андре́са, через них, но, в конце концов, он не обязан больше чувствовать боль от одной мысли о нем. Может когда-нибудь он сможет думать об одном хорошем дне, что был у них однажды в Италии.

———

— Площадь Микеланджело, — объявляет Андре́с, как только они перестали любоваться Андре… куполом, — Мы должны увидеть её до заката, — говорит он, — Вид на город должен быть прелестный. Ещё здесь есть копия Давида. Бронзовая. Особенно хочу её увидеть. Марти́н все ещё не отказывает. Он думает, что если Андре́су что-то от него нужно, что угодно, он будет говорить ему да до конца своей жизни. Приходится немного пройтись, но Андре́с настаивает, что прогулка — часть представления, что неотъемлемой частью является осмотр садов по пути, а также бесчисленных рядов кипарисов. Еще, Андре́с не устал от всех этих фактов о Флоренции и продолжает болтать, пока они идут. — И ты знал, что… — Андре́с, честно, зачем… ты изучал все это? Андре́с пожимает плечами, избегая ответа. — Я планировал провести больше дней будучи твоим другом, — говорит он, — Я пригласил тебя в Италию. Я хотел, чтобы тебе понравилось. Марти́н такой расточительный человек. — Купол действительно зацепил тебя, — говорит Андре́с, когда они достигают пункта назначения, — Внутри, весь в картинах, а снаружи настоящее технологическое чудо. — Ты все больше звучишь как гид. — Я и есть гид. Я показываю тебе Италию. Я обещал. Я сказал, что ты полюбишь ее к тому моменту как я закончу. — Ты мог бы сделать это своей подработкой, — говорит Марти́н, — Мог бы запустить шоу или что-то типа того. Андре́с пожимает плечами. — Я закончил извлекать выгоду из своих страстей. Я просто счастлив показывать тебе все вокруг.

———

— Уже полюбил Италию? — спрашивает Андре́с, уже развлеченный ответом, который ожидает услышать, наливая Марти́ну последний из их Чианти. Они провели ужин, в основном, смеясь. Вспоминая, на самом деле. Они говорили о том, как Андре́с приготовил ужасные равиоли, смешав сахар и соль и о том, как однажды Марти́н упал с кровати (во время секса, но никто из их не упоминает эту часть, с тех пор как они на публике), прежде чем они инвестировали в двуспальную кровать. О том, как они случайно заперли себя посреди ночи и решили вломиться в комнату Серхио за запасным ключом. Ох, Марти́н так потрясающе влюблен. Влюблен настолько, что чувствует себя пьяным и лёгким из-за этого. Но Италия здесь совсем не при чем. — Да, — говорит он всё равно. Он встречает глаза Андре́са и повторяет, — Да. На секунду, кажется Андре́с вот вот прильнет. Выглядит так, словно он вот-вот что-то скажет, что-то значимое, что-то правдивое. Но потом Марти́н вспоминает, что они на публике, потому что они всегда на публике, потому что это просто жизнь Андре́са, которая не создана для значимого и правдивого, какой Марти́н отчаянно желает чтобы она была. Все, чего он когда-либо хотел — позволение любить Андре́са со всем, чем тот был. И это то, чего он никогда не получит. Так что он допивает остатки вина и спрашивает счёт. Он определенно может заплатить сейчас, потому что они друзья и он уже позволял Андре́су платить слишком много раз. Если Андре́с выглядит разочарованным — нет. Кончено же нет. Его плечи не опускаются и он не выглядит грустным. У них был один приятный день в Италии и Марти́н не собирается вдаваться в подробности. (Он вспоминает слишком поздно, что в его кошельке есть блеклое фото Андре́са и он уверен, что тот заметил.) Так как ресторан находится близко к отелю, они идут назад пешком, что хорошо, потому что Марти́н не может разделить ещё одно такси с Андре́сом, не снова. Они оба молчат во время прогулки. Марти́н не знает о чем Андре́с думает. (Больше нет.) Однако Марти́н думает о том, как… хорошо это было. И, хорошо, ладно, они никогда больше не пойдут на свидание, потому что их отношения были бедствием и это… ладно. Это нормально. Марти́н может никогда не забыть как хорошо это ощущалось, когда Андре́с трахал его, может никогда не прекратить убеждать себя забыть каков он на вкус, а это далеко не идеально для построения дружбы. Но есть и другое. Страсть Андре́са к искусству, его юмор и смех. Его мнения о винах, то, как он учит тысячи фактов просто, чтобы делиться ими с Марти́ном, и то, как он, кажется заботится о нем, все еще, не смотря ни на что. Марти́н хочет сохранить это. Хочет вернуть это обратно.

———

— Это был хороший день, — говорит Марти́н, когда они возвращаются в отель, — Спасибо. — Конечно, — легко отвечает Андре́с, — Спасибо тебе. Они готовятся ко сну прежде чем у Марти́на появляется шанс попытаться и изменить что-то, и его сердце громыхает в груди, когда он открывает рот, садится на свою сторону кровати, лицом к Андре́су, не готовый сдаться снова. — Мы можем быть друзьями снова? — тихо спрашивает он. Это звучит так так печально и умоляюще, гораздо хуже, чем он надеялся и он чувствует, как собственное сердце разбивается после каждой буквы. Но он также знает, что всё может быть лучше в этот раз. Он лучше потерпит бесконечность, ощущая как его сердце разбивается вновь и вновь, чем проведет ещё один год отдельно. Боль быть на стороне Андре́са не значит ничего, когда есть возможность быть в его жизни снова. Андре́с поворачивается, чтобы посмотреть на него, и Марти́н снова не может сказать о чем тот думает. Раньше он всегда мог, взглянув. — Марти́н… Тон его голоса нежен, почти печален. Марти́н чувствует, что его вот вот отвергнут, мягко, но он не может принять это. Он собирается сделать самый значительный шаг в своей жизни. — Я буду хранить дистанцию, — обещает он, — Я буду хорошим. Мне не нужно ходить на твои вечеринки, или я могу пойти, если решишь что так лучше. Если захочешь, я просто приведу плюс один. Я буду твоим другом. Другом детства — мы скажем всем, что как братья, если спросят. И мы будем. Мы сможем, я уверен. Андре́с не кажется убежденным, так что Марти́н спешит продолжить, уцепиться за любое возможное будущее для них. — Или мы можем просто, встречаться время от времени, обедать. Старые друзья так делают. Мы тоже могли бы. Мы можем обмениваться историями и разговаривать, как сегодня. Необязательно, чтобы все было как… как раньше. Его голос срывается на последнем слове, но он решать игнорировать это. Он собирается взять гораздо меньшее, чем когда-то имел, но только ему нести этот крест. Это то, что он получит, за то, что подлетел слишком близко к солнцу. Он справится с этим. Это нормально. Это должно быть чудесно, он будет так счастлив за свою жизнь, в этот раз, потому что он вернёт Андре́са. Андре́са, который столь потрясающий, сияющий, того, кого он любит так сильно… — Марти́н. Это почти наказание, то, как он хочет чтобы Марти́н замолчал. Но он не может. Марти́н должен убедить его в том, что это отличная идея, иначе он останется без ничего, снова. Андре́с придвигается к нему ближе, на кровати, а Марти́н продолжает говорить. Возможно, он звучит немного безумно, но ему все равно. — Я найду парня, и тогда никто не будет думать, что это странно. Я буду достаточно хорошим, чтобы он захотел меня рядом, и тогда тебе не придется волноваться о том, что ты можешь показаться геем. Тебе не придется волноваться ни о чем. Ты можешь жениться на женщине. Или на трёх. Я не против. Я приду на свадьбы, буду сидеть сзади и я буду твоим другом. Я… — Конечно ты против. Разве ты не… любишь меня, все ещё? Я думал, сегодня… Марти́н пожимает плечами. Какая разница, если это то, чего он не может получить? Он собирается взять то, что может, но он не будет просить большего. Он собирается стать человеком, кто может ценить что-то меньшее, чем всё. Он смирится с этим и продолжит жить дальше. Ради Андре́са, он действительно считает, что может. Он уже потерпел неудачу, ему знакома альтернатива, и это было ужасно. — Все в порядке. Я просто… Я скучал по тебе. Это стоит того, для меня, быть в твоей жизни. В любом виде, как ты… захочешь. Ты получишь меня любым, имеет он ввиду, и не может поверить, что снизошел до умоляющего нечто, но ради Андре́са он… — Я не хочу быть твоим другом, Марти́н. Ах. Вот и оно. Марти́н настолько увлекся тем, чего хотел сам, что даже не подумал о том, что, быть может Андре́с… не чувствует то же самое. Что может быть ему не нужна дружба Марти́на. В конце концов, Марти́н ему уже наскучил один раз. Он сделал понятным, что Марти́н не создан для его жизни. Марти́н так глуп, что забыл. Все потому, что день был слишком хорош и Андре́с был слишком задумчив. Все началось с этого чертового круассана, серьезно. Намеренная отсылка к прошлому, это ощущалось так… — Ладно, — говорит Марти́н едва слышно, и это ощущается будто его пырнули ножом или задушили, быть может и то и другое, даже несмотря на то, что Андре́с пытается быть нежным, — Это… Нормально, — Он сгибается, совсем немного, потому что не хочет, чтобы Андре́с чувствовал себя дерьмом из-за того, что он ему не нужен. Все в порядке. Это его право. Конечно, он может сказать нет. — Вот именно поэтому я расстался с тобой, — продолжает Андре́с и Марти́н пытается сдержать жалостливый всхлип. — Верно, — удается выдохнуть ему, и он желает умереть от потери крови вместо этого. Боже, чертова Италия, это худшее место под солнцем, он не должен был приезжать, он будет сожалеть об этом до конца своей жизни. На самом деле, быть может ему стоит и вовсе покинуть Европу, переехать в Бразилию и говорить только на Португальском до конца своей… — Я заставил тебя думать, что тебе нужно смириться, — говорит Андре́с, поглаживая его щеку, — Заставил тебя чувствовать себя так, словно ты не можешь получить то, чего всегда хотел, что ты должен страдать. Тебе не нужна моя дружба, Марти́н. Ты хочешь её, и гораздо большее. Ты всегда хотел всё, а я понизил тебя до чего-то меньшего. Я заставил тебя просить объедки, потому что не мог дать тебе весь мир. — Спасибо, — бормочет Марти́н, отстраняясь от его прикосновения, и со вспышкой злости заговорить становится легче, — Я понял. Я был жалок, ты знаешь это. Забудь, что я вообще говорил… Андре́с обхватывает его лицо обеими руками и сталкивает их рты вместе с такой силой, что Марти́н стонет, цепляясь за его рубашку. Мозг Марти́на не может проанализировать что происходит и он углубляет поцелуй, чтобы почувствовать Андре́са, потому, что оказывается, скучал по его вкусу. Андре́с прерывает поцелуй и отстраняется, но не сильно. Их взгляды встречаются. Взгляд Андре́с настолько острый, что кажется почти обвиняющим. — Я не хочу быть твоим другом, — выдыхает он в губы Марти́на, и это обещание. Марти́н кивает, бесславно, беззвучно, он соглашается на что-то, даже не до конца уверенный на что. Однако все равно соглашается и прижимается к Андре́су, толкает его на кровать. После, он раздумывает получше, потому, что не уверен, чего Андре́с хочет, и желает, чтобы у того был выбор, потому что именно он хотел расставания, Марти́н бы никогда… поэтому он перекатывается на спину, утягивая Андре́са с собой. Андре́с выглядит удивленным, но недолго. На то, чтобы инициировать новый поцелуй уходит мгновение. Этот менее отчаянный и более терпеливый, однако на его губах ещё достаточно желания. — Андре́с… — Я хочу тебя обратно в свою жизнь. Я так сильно скучал. Но я хочу всего тебя. — Боже, да, — выдыхает Марти́н, искренний в замешательстве, говорящий прежде, чем успевает что-либо обдумать, отдающийся полностью и без задней мысли. Андре́с вздыхает когда они снова вжимаются друг в друга, и отстраняется достаточно чтобы встретиться глазами с Марти́ном. — Когда мы были вместе… Я сделал тебя таким несчастным, — говорит он тихо, — Я не мог выдержать этого. — Это не было.. ты. Это была вся эта, — Марти́н сглатывает, — Ситуация. И, в любом случае. Я был счастлив быть несчастным для тебя. Ради нас. К нему приходит осознание. — Вот почему ты расстался со мной... Не потому, что Андре́с устал от него. Не потому, что Андре́с хотел кого-то лучше и ярче. Андре́с расстался с ним, потому что он не был счастлив. — Да, поэтому. И знаешь, что? Мне было больно, что ты поверил. Что ты действительно подумал, что я мог бы устать от тебя, как будто мы не провели последние пять лет строя наши жизни вокруг друг друга. — Прости за то, что блять доверился тебе, я думаю… — Нет, не доверился. Ты не верил мне, что я люблю тебя достаточно. Я знаю, что ты был бы несчастлив ради нас. И ты был. Но я никогда этого не хотел, поэтому должен был выбрать за тебя. Кто-то должен был подумать о том, как будет лучше для тебя. И как твой лучший друг, это была моя работа. — Ты не имел права, — шипит Марти́н, злой на то, что его выбор сделали за него, но также опечаленный осознанием того, сколько времени было потрачено впустую в попытках ненавидеть человека, который заботился о нём так глубоко, как никто до этого, — Ты был слишком жесток. Ты солгал мне. — Конечно я был. И конечно солгал. Иначе ты бы просто продолжил цепляться за плохие для тебя отношения. Я ранил тебя, а ты позволял, и ты бы сделал это снова, — говорит Андре́с с вызовом, — Я бы сделал это сотню раз, если бы думал, что так ты будешь счастлив. — Я не был. — Как и я. — Что, жизнь твоей мечты так и не сбылась? Андре́с усмехается. — Марти́н, неужели ты до сих пор такого низкого мнения обо мне? Это больше не было жизнью моей мечты, не после того как я расстался с единственным человеком, с которым хотел ее разделить. Марти́н издает хныкающий звук в ответ, потому что у него нет слов. — Ты не был счастлив со мной, — продолжает Андре́с ровным голосом, словно это просто факт, — Ты так сильно старался и был несчастлив. Это было жестоко. Ты делал все, чтобы я мог получить что хочу, и перестал заботиться о том, чего хочешь ты. Это съедало меня заживо, тоже. Я ненавидел видеть тебя таким. Ты всегда смотрел на меня так, словно я был всем твоим миром. К концу это выглядело, словно я веду тебя на убой. Словно все, что я делаю, приносит тебе вред. — И что? Я был несчастен. Это был мой выбор. — Ты выбрал неверно, так что я не собираюсь извиняться, — продолжает Андре́с, решительно и надменно, потому что именно в такого мужчину Марти́н влюблен, — Но я думаю, нам стоит попытаться снова. Мы можем сделать это гораздо лучше. Он гладит щеку Марти́на кончиками пальцев, словно у того есть выбор. Словно у него когда-либо был выбор. Они не обсуждают, как это все должно сработать. Не говорят о том как сделают друг друга счастливее в этот раз. Вместо этого они заново знакомятся с телами друг друга. — Надеюсь, я не потеряю из-за этого всю твою с таким трудом выстраданную доброжелательность, — говорит Андре́с, пока снимает с Марти́на нижнее бельё, и ох, они действительно делают это, — Но я был достаточно предусмотрителен, чтобы взять смазку. От удивления с губ Марти́на срывается восторженный смешок, — Поверить не могу. Это худшее, что я когда-либо слышал. Я был так чертовски жалок, в то время как ты планировал секс. — Я не… не планировал. Я надеялся. Не могу иначе, это в моей природе, — он смягчается, его тон становится более искренним и менее забавляющимся, — Я никогда не переставал надеяться, ты знаешь. — Андре́с… — И, в любом случае. Я не думаю, что ты будешь жаловаться, скажем, через 15 минут. — Три, — выдыхает Марти́н. — Хм? — Не думаю, что буду жаловаться спустя три минуты. Как долго ты думаешь мы собираемся тратить на прелюдии? Прошел целый чёртов год. Мы можем заняться прелюдией позже. Андре́с смеётся. Он прав насчёт кое-чего другого. Марти́н очень далеко от того, чтобы жаловаться. И, возможно, ему стоит признаться себе самому, что может быть, в Италии есть смысл.

———

— Где ты сейчас живёшь?, — спрашивает его Андре́с, когда они забираются в такси аэропорта Мадрида. (Полет был сущей пыткой, даже несмотря на то, что они провели последние 12 часов трахаясь, Марти́н все ещё не может думать о чем-либо ещё. Но он должен держать свои мысли и руки на расстоянии, и быть очень, очень хорошим.) — Ох, — Марти́н кашляет и понимает, что на самом деле не продумал все это как следует. Он даже не живет в Мадриде, куда он должен пойти? Жизнь в часе езды не кажется чем-то обнадеживающим в попытке заново построить отношения, в особенности с тех пор как они не могут делать это публично, — Толедо? — Почему? — спрашивает Андре́с, звуча поразительно оскорбленным только от одной идеи. — Меньше галерей, — предлагает Марти́н, — Я имею ввиду, я приезжаю в Мадрид, может раз в неделю, из-за работы и… — Да, это не очень хорошо. Переезжай обратно в нашу квартиру. — Нашу… Ты все ещё живёшь там? Он полюбил эту квартиру, однажды. Он полюбил ее нежно с тех пор как они туда переехали, но она всегда была слегка маленькой и неряшливой. Спасением была гостиная с огромными окнами и прекрасным видом, но не все ещё не может представить, что Андре́с захотел остаться, особенно сейчас, когда мог бы позволить себе что-то лучше. — Да, — говорит Андре́с, и пожимает плечами, не объясняя и говорит водителю адрес, — Сейчас слишком поздно, чтобы ехать в Толедо, — настаивает он. (Сейчас пять вечера.) — И все же, переезжай. — Я… обдумаю это, — говорит Марти́н. У него так много воспоминаний об этом месте, хороших и плохих. Так много пререканий, споров и болезненных слов. Много извинений и поцелуев. Занятий любовью, словно они подсчитывали каждую оставшуюся секунду. Квартира находится на восьмом этаже, и Андре́с спокойно сообщает ему, что лифт сломан уже как два месяца, поэтому они поднимаются по лестнице. Они берут передышку на четвертом, потому что несут чемоданы, и черт, Марти́ну стоило бы начать ходить в спортзал и все такое, если он собирается повторять это каждый, каждый день. — Не могу поверить, — выдыхает он, опираясь рукой о стену, — Что ты остался здесь. Ты мог бы жить в Париже, или Барселоне, или в Чамбери в конце концов. — На самом деле там хуже, чем ты думаешь, — говорит Андре́с, а затем останавливается ради драматического эффекта, — Я купил её. — Нет, ты не мог. Андре́с смеется, холодно и нежно, странное сочетание. — Черт возьми, я не смог всё отпустить, поэтому купил квартиру. Уверен, что сильно переплатил, даже тогда, учитывая что лифт работал. — Андре́с, — говорит Марти́н, чувствуя ком в горле от одной мысли. Андре́с вздыхает и втягивает его в объятия. — Я не любил тебя правильно, когда мог бы. Я жил с этим, с тех пор. — Я был очень дерьмовым парнем. — Тебе просто было грустно. Мы не были счастливы, как должно быть. Мы это уже проходили. Я не хотел тебя огорчать. Всё было ужасно. — Ты был тем, кто сказал мне убраться. Уйти залечить раны и все такое. И после ты покупаешь нашу квартиру? — Ладно, — драматично вздыхает Андре́с, — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я не хотел отпускать. Но думал, что ты должен. Ты был тем, кто… — Делал нас несчастными? — Ты тот, кто страдал, — говорит Андре́с, — А я страдал ради тебя. Это разные вещи. Следовательно, я должен был порвать с тобой. — Знаешь, я бы предпочел, чтобы ты не принимал такие решения, не спрашивая меня, в будущем. Твоя идея была слишком дерьмовой. Андре́с улыбается. — Я не сделаю этого снова, но учту. Я дал тебе год, чтобы ты сделал себя счастливым. Ты не сделал, так что я сделаю это за тебя. Как это звучит? Марти́н пытается не улыбаться, но претерпевает поражение. — Лучше. — Тогда, давай продолжим. Ещё несколько этажей и у нас будет секс. В нашем доме, потому что ты переезжаешь.

———

Марти́н мог бы не соглашаться на это все, но… Секс это потрясающе.

———

— Эта картина, — говорит Марти́н после, когда оба лежат в кровати. Он едва узнает свой голос, но чувствует себя… странно нормально. Можно было подумать, что спустя год разлуки они не вернутся к этому так просто, но это неправда, — Она новая? Он спрашивает уже зная ответ: он не хочет признаваться в этом сейчас, но он узнаёт каждую картину, сделанную Андре́сом спустя годы, вероятно, может даже вспомнить их названия. Эта большая и находится в спальне. Она выглядит почти агрессивно, из-за кричащих цветов. Он не может сказать что бы это значило, никогда не мог, прежде чем Андре́с скажет ему, однако это выглядит важным. — Ха, острый глаз. Ты фанат? — дразнит Андре́с? — Знаю художника, — подыгрывает Марти́н. — Знаешь его? Пожалуйста, он тебя только что трахнул. Марти́н чувствует, что краснеет. — Расскажи мне о картине, — повторяет он, чтобы отвлечься. Андре́с указывает на неё. — Проверь титульную карточку. — Серьезно заставляешь меня подняться? Он смеётся. — Проверь, раз уж тебе так любопытно. Марти́н подчиняется; ему немного больно заставить себя принять вертикальное положение, потому что ещё не привык к той страсти, что всегда была между ними. Ему предстоит так много всего заново открыть, и он жаждет этого. Он пересекает комнату прямо к картине, чтобы ее осмотреть. Это не настоящая титульная карточка, но Андре́с сам придумал для нее название, нацарапав имя на маленьком листке бумаги перьевой ручкой. Она называется Марти́н. Только это. — Как видишь, я не мог повесить ее в галерее, с тех пор как… Он прерывается. Марти́н заползает обратно в постель. Он не знает, что сказать, так что, вместо этого обхватывает Андре́са за талию и целует. Своего парня, партнера, лучшего друга, человека, разбившего ему сердце, потому что он однажды был несчастлив и цеплялся за это несчастье как за смысл жизни. Андре́с вздрагивает и углубляет поцелуй, протягивая руки, чтобы обвить ими шею Марти́на. — Ты назвал её в честь меня. — Мм, я не мог рисовать после того, как мы расстались. Или… может я мог, но не хотел. Я чувствовал себя… — он притягивает Марти́на ближе, — глупо. Я променял тебя на что? Славу и будущее? Никто никогда не любил меня так, как ты, так эгоистично в своей преданности. — Ты много рисовал, в Италии, — указывает Марти́н. Андре́с выдыхает смешок. — Да, рисовал. Ты хотя бы смотрел на них? Он осознает, по тону Андре́са, что ему и не нужно. Он уже знает, что обнаружит: бесчисленное количество скетчей и акварельных набросков самого себя. — Ох, — тихо говорит он. — Извини, если выглядел отсутствующим, — говорит Андре́с, — Я просто даже не хотел поднимать кисть с тех пор, как мы расстались. Собирался нарисовать вот эту. Две недели назад, на самом деле, когда узнал, что увижу тебя снова. — Ты вложил много веры, в то, что я покажусь. Андре́с пожимает плечами. — Да, я думал… Раз я не продвинулся дальше, я надеялся, что ты чувствуешь то же самое. Если бы ты не пришел, я бы начал сталкерить за тобой на работе. Следил бы, действительно ли ты счастлив. — Ты мог бы сказать мне что-то из этого. Что угодно. Я бы… Упал в твои объятия, вероятно. — Я не знаю, — протягивает Андре́с, — Ты был так зол, всё время. Я не мог понять… хочешь ли ты этого теперь. Было тяжело больше не знать, что происходит в твоей голове. — Ты, чёрт возьми, мог просто спросить. — Да, и вероятно, должен был. В любом случае, все, что я хочу сказать: Я купил новый скетчбук, просто по случаю, чтобы я смог заполнить его твоими портретами. Ты можешь посмотреть, если хочешь, но, боюсь ты хмурился большую часть времени. Но ты был единственным, что я хотел нарисовать за долгое время. Марти́н хмурится, злой на самого себя. Как он мог быть таким эгоистичным? Не только на прошлой неделе, но и когда они ещё были вместе… Он заставил себя забыть, как сильно Андре́с его любит и на что он готов пойти ради Марти́на. Ради них. Так очевидно, сейчас, что их падение было также ошибкой Марти́на. Он, тот, кто выбрал путь быть несчастным, вместо того, чтобы поговорить об этом и попытаться решить. Андре́с был прав насчёт него: он не собирался ничего чинить, был убежден, что просто должен страдать. Был уверен, что мученик, предназначение которого жертвовать собой ради любви. — Я люблю тебя, — тихо говорит Марти́н, поглаживая щеку Андре́са, — Мне жаль, что я когда-либо мог забыть, что ты тоже меня любишь. Андре́с улыбается на это. — Все хорошо. Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда об этом не забыл. Это чудесно. Все ещё за закрытыми дверьми. Но бесконечно лучше, чем альтернатива. Марти́н собирается быть лучше, в этот раз. Он почти пьян от того, каким хорошим собирается стать. Он будет развлекаться на вечеринках, соблюдая дистанцию с Андре́сом. Он будет уважителен. Он очевидно не будет больше курить, будет меньше пить. Он также знает, что может поладить со всеми этими людьми искусства, если постарается. Быть может, он даже сможет флиртовать с мужчинами, если Андре́с позволит. Так, их отношения будет проще держать в секрете. Мужчины и женщины? Он может даже пофлиртовать с женщинами ради Андре́са. Или только с женщинами, если так лучше? Может, Андре́су будет комфортнее, если его лучший друг — друг — познакомится с каким-нибудь парнем, на кого наткнется — не геем. Марти́н может стать натуралом на публике. Может он присоединился к новой религии, и она заставила его увидеть свет, поэтому он больше не заинтересован в мужчинах? Что-то типа того. Он может использовать ту же историю на работе, если понадобится. Сначала он получит мнение Андре́са относительно деталей. Изучит, как сделать того счастливее. Он собирается разговаривать с ним, в этот раз, вместо того, чтобы они оба просто решали, что по их мнению лучше, даже без обсуждения проблемы. Андре́с любит его, все ещё. Хочет быть с ним, после всего. Это больше, чем Марти́н когда-либо мог надеяться. Он спит в объятиях Андре́са, потому что тот всегда тактильный и холодный. Потому, что Марти́н, жадный до прикосновений и однажды настолько к этому привык, что время от времени просыпается посреди ночи, когда спит один. И потому, что это его самое любимое место в мире. Да, это так.

———

Поскольку Андре́са не было неделю, в холодильнике ничего нет, поэтому на следующий день они идут завтракать. Марти́ну приходится смириться с тем, что он надевает странную комбинацию своей одежды и одежды Андре́са, но игры в переодевания всегда доставляли Андре́су удовольствие, так что всё в порядке. Они идут в небольшое местечко, куда ходили всегда, и которое Марти́н, очевидно игнорировал весь год, и это вызывает почти горькое чувство ностальгии. Андре́с заказывает для них. Он все ещё не спрашивает Марти́на, но сейчас улыбается. Он снова становится невероятно милым, и Марти́н ухмыляется в ответ. — Я не приходил сюда с тех пор, — говорит Андре́с, после того как официантка уходит, подтверждая то, что Марти́н итак подозревал.        (Он едва взглянул на неё, даже не смотря на то, что она была молодой и милой. Марти́ну нравится, когда Андре́с обращается с женщинами как с воздухом.        Однако ему, вероятно, придется позволить Андре́су флиртовать с ними. В конце концов, ему нужно соблюдать приличия. Если они оба согласны, всё будет хорошо.)        — Ну, я переехал в Толедо, так что…        — Ужасная идея, обреченная на провал. И это ужасный город, в любом случае. Я думаю тебе стоит всегда консультироваться со мной, прежде чем принимать жизненно важные решения. К слову: Ты должен переехать ко мне.        Марти́н широко улыбается.        — Может быть. Но я не знаю. В здании, где я живу функционирующий лифт, так что…        — Но наша кровать гораздо лучше, — говорит Андре́с.        Это звучит незаметно, своего рода намёк, но все-же заставляет Марти́на чувствовать себя немного на краю, потому что из-за этого они звучат не как соседи по квартире, а, ну, больше.        Быть может, Андре́с в настроении из-за новых отношений, он определенно выглядит ярко и счастливо, но Марти́н никогда не простит себе. Он собирается быть таким хорошим, собирается создать идеальный щит, чтобы защитить отношения, которые действительно важны: те, что могут существовать только приватно.        Им необходимо обсудить, что они могут и не могут говорить публично. Марти́н бы предпочел, чтобы они даже не шутили вот так, ступая на опасную территорию. Он не хочет слухов. Он не позволит, чтобы кто-то испортил это для них.        Они придумают план того, как во всем ориентироваться, и в этот раз быть лучше. Как они будут лучше коммуницировать, так что все вновь не разрушится и не сгорит.        Андре́с, кажется не замечает его попыток прервать разговор, потому, что просто продолжает говорить.        — И ты знаешь, Я сделаю так, что лестница будет стоить того.        Марти́н уже готов отчитать его, но его прерывает принесенный завтрак.        — Мило, — хмыкает Андре́с, окидывая взглядом яйца по-флорентийски, — Наслаждайся.        И вот уже шаткая иллюзия спокойствия рушится в одно мгновение.        Когда Андре́с тянется, чтобы накрыть пальцами ладонь Марти́на под предлогом взять соль. Тот вид жеста, который был простым, пока они были друзьями, но ставший невозможным с тех пор как они перестали. Марти́н отстраняется, одергивая руками слишком резко, чтобы казаться иначе, чем напуганным.        — Я… Сказал что-то не то? — удивляется Андре́с, выглядя слегка потерянным.        Марти́н даже не может вспомнить, о чем они говорили, настолько он потрясен.        — Прекрати. Мы…— он сглатывает, — На публике.        Андре́с какое-то время смотрит на него непонимающе, а затем вздыхает.        — Не говори мне, что ты действительно думал… Марти́н. Мы не вернемся к этому. Очевидно. Мы не были счастливы. Что, ты действительно думал, что я собирался снова спрятать нас в шкафу? Что я захочу позволить тебе страдать снова, после всего? После целого года… нет. Ты ведёшь себя чертовски глупо.        Он встает, потому что у него есть непреодолимая тяга к драме, и в это мгновение Марти́н понимает, что Андре́с сейчас устроит сцену, хотя и не знает, какую.        Андре́с обходит стол и хватает Марти́на за воротник. Он вставляет колено меж его ног для равновесия и утягивает его в пылкий поцелуй.        Без языка, вероятно, потому что это бы выглядело непристойно на фото, но с той эмоцией, которую Марти́н едва может узнать спустя столько времени.        Может быть, поэтому Андре́с озвучивает.        — Я люблю тебя, — говорит он, спокойно и уверенно, глядя прямо Марти́ну в глаза, — И я спокоен, если весь мир будет знать об этом. Верь мне, когда я говорю это: У меня было двенадцать долгих месяцев, чтобы все обдумать, и я никогда не был ни в чем так уверен, как в тебе.        — Андре́с, — хрипит Марти́н. И пускай прошло целых двенадцать месяцев, но также прошел всего день, и ещё слишком рано делать широкие жесты и громкие заявления, открывать ящик Пандоры публичности, но он так долго был несчастлив, что готов цепляться за всё, что достаётся. Он не собирается отказываться от этого, особенно когда это всё, чего он когда-либо хотел        — И, я все ещё могу рисовать, — продолжает Андре́с, пожимая плечами, — Не важно, кто и что думает обо мне, я все ещё могу делать то, что люблю. Мы никогда не были проблемой. Всё остальное было, и я больше не беспокоюсь ни о чем из этого.        Он тянется за новым поцелуем, пунктуально, и на этот раз Марти́ну удаётся ответить. Он закрывает глаза и целует своего парня в полупустом ресторане, потому что может.        — Не уверен, есть ли вокруг камеры, — бормочет он после, неловко вытирая лицо, ощущая дискомфорт в самом лучшем его проявлении; он так любим, что не знает, куда себя деть.        — Да? — спрашивает Андре́с, его глаза сияют, не замечая ничего кроме Марти́на, — Хочешь сделать это снова?        Он хочет.        И они делают.

———

Они ходят на свидания. Это мило, это искренне и даже ощущается как исцеление. Они особенно не говорят об этом, но и не скрывают. Это кажется нормальным, кажется, что их отношения всегда должны были быть именно такими. Как будто таблоиды, СМИ и всё остальное вообще не имеет к ним никакого отношения.        Они даже ходят в пару галерей. Андре́с, занимает пространство и говорит почти без остановки, потому что за последний год ему слишком многого не удалось сказать, а Марти́н слушает, смеётся и тоже говорит, и они существуют, вместе.        Однако, есть кое-что, что все-равно беспокоит Марти́на, совсем немного. А может быть и много. Словно слон в комнате, которого видит только он, а Андре́с чувствует себя вполне комфортно. Это единственная вещь, что сжирает счастье Марти́на, и прошлый опыт доказывает то, что им следует поговорить об этом чуть лучше.        Все ещё рано поднимать эту тему.        Но он, кажется, взорвется если этого не сделает.        На одном из свиданий, в уютном кафе, которое скоро станет кафе, для них обоих, Марти́н наконец-то проговаривает это.        — Твои бывшие жены, — начинает он, потому что чувствует безопасный угол, вроде обоснования, почему вообще он об этом думает на таком раннем этапе их отношений.        Андре́с всегда делал предложения женщинам очень быстро, и быстро женился.        Он также быстро сказал Марти́ну, что в их положении брак не рассматривается.        Марти́н должен знать, изменилось ли что-то.        (Так, он не будет слишком разочарован, однажды. Он сможет начать жизнь с этим осознанием сегодня.)        — Да?        — Ты всегда так жаждал жениться на них, — Марти́н сглатывает, разрезая салфетку ножом и вилкой, прежде чем осознает, что именно делает и прекращает, — Ты думаешь… Ты… Выйдешь за меня...        — Да.        — …Однажды? Стоп.        Андре́с улыбается ему. Он все также расслаблен, как и прежде, помимо того, что сейчас светится, почти как Марти́н, только…        Что, чёрт возьми, сейчас произошло? Андре́с действительно просто… Воспринял это за свадебное предложение?        Он только что сказал да?        Марти́н чувствует, как всё лицо краснеет.        — Я не имел ввиду…        Довольное выражение лица Андре́са никуда не девается.        — Печатно. И что же ты сделаешь, отменишь предложение? Мы теперь помолвлены. Поздравляю с предстоящей свадьбой.        — Черт, я действительно не… Андре́с, что за чёрт?        — Так, ты не хочешь выйти за меня? — тянет Андре́с, имитируя боль.        — Ладно, но… Ты не можешь жаловаться, что это было дерьмовое предложение, потому что я мог бы сделать его гораздо лучше, — фыркает он, — Все из-за тебя и твоего ответа в первую миллисекунду.        Андре́с смеётся, довольно. — Конечно я сказал да в эту же миллисекунду. Мы будем счастливы в этот раз, ты не слышал меня? Я хочу выйти замуж за тебя, и мне не важно намеренно ты сделал предложение или нет, до тех пор пока ты тоже этого хочешь. Марти́н сглатывает. — Я хочу, — говорит он, тихо. Он хочет этого так сильно, что не может даже признать, но, быть может, ему и не нужно, потому что он уже попросил. — Отлично, — объявляет Андре́с, — С остальным разберемся по ходу дела. Тем не менее… — он улыбается, несомненно позабавленный, — Ты понимаешь, что это самый короткий период времени, когда я встречался с кем-либо, прежде чем обручиться. Поэтому, теперь я могу смеяться над тем, что ты в это влез. Как всё обернулось!        — Технически, мы встречались почти год…        — Технически, — пародирует Андре́с, — И действительно, практически, и как либо ещё, тоже. Ты просто сделал меня своим наречённым. Что чувствуешь по этому поводу? — Ох, контузию? Андре́с снова смеется, как словно его счастье не перестаёт всплывать на поверхность. — Я вытрахаю это из тебя, а после спрошу еще раз. — Не думаю, что это так работает, — говорит Марти́н, пусто и бесстрастно, и, возможно, он действительно контужен. Может быть, это сон? Это бы многое объяснило. Подобное дерьмо часто случается с ним во сне, потому что его разум подобен орудию пыток. Да, должно быть это так. Случайная помолвка с Андре́сом аналогична тому времени, когда ему приснилось, что Серхио превратился в лягушку, и Андре́с ходил повсюду, пытаясь заставить женщин поцеловать его, на случай, если они были его единственной настоящей любовью. — Марти́н, — говорит Андре́с; его ухмылка смягчается в теплую улыбку. Он берёт Марти́на за руку и сжимает, — Мы поженимся. Ты и я. Определённо сон. За исключением, конечно, кофе и пирожных – Марти́н ничего не чувствует, ничего не слышит, в ушах у него звенит, а во рту сухо – и они оплачивают счет (он оплачивает счет, потому что Андре́с заявляет, что это справедливо, учитывая, как он только что сделал предложение), и они возвращаются в свою квартиру, и занимаются умопомрачительным, но все же таким нежным сексом, и Андре́с начинает говорить о том, как им придется заняться покупкой колец и выбором даты, и им, вероятно, следует сообщить об этом Серхио, потому что он захочет быть в курсе и обязательно убьет их, если прочитает об этом на таблоиде. Затем им нужно будет сделать свадебные приглашения, для которых Андре́с, очевидно, будет рисовать, и им придётся определиться с фамилиями, а Марти́н уже подумал о цветовой теме? Потому что у Андре́са есть несколько идей, и… И Марти́н не просыпается до следующего утра, когда Андре́с тут же сообщает ему, что они действительно все еще помолвлены и останутся таковыми до свадьбы — благородная цель, которой можно было бы способствовать, если бы Марти́н был немного более сговорчивым в выборе даты… Марти́н позволяет ему говорить о планировании свадьбы, пока они снова не занимаются сексом, и он не просыпается, и, возможно, теперь это действительно его настоящая жизнь.

———

Андре́с с гордостью рассматривает картины. Так приятно снова создавать что-то, брать в руки кисть и не хотеть тут же ее выбросить. Приятно показать их Марти́ну и обсудить то, что он хотел сказать своими странными закорючками, увидеть, как Марти́н тоже сияет от гордости.        Они уже были в галерее однажды, около 14 часов назад, на открытии, но он хотел, чтобы они вернулись без толпы, чтобы он мог всё как следует показать Марти́ну.        — Раньше твои названия были куда креативнее — сухо говорит наречённый, указывая на титульную карту для Марти́н #28 акрил и перламутр на льне. — Увы, — объявляет Андре́с, кладя подбородок на плечо Марти́на, — Кажется, именно это делает с мужчиной влюбленность. Я потратил столько времени, не называя их в честь тебя, и теперь пользуюсь возможностью, когда она у меня есть. Эти работы более абстрактны, совершенно не похожи на бесчисленные портреты Марти́на, которые он написал в Италии. Они личные. В остальном мире могут быть отголоски Марти́на, образы, которые стали неузнаваемыми для других, кроме них двоих. Но Марти́н принадлежит ему. Полностью. Безвозвратно. Андре́с видел его однажды в Мадриде. Несколько месяцев назад Марти́н был в кафе недалеко от работы — да, пару раз Андре́с чувствовал себя настолько беспокойным и несчастным, что оказывался рядом — с другим мужчиной. Марти́н не выглядел особенно счастливым, но всё же было ясно, что они вместе, и Андре́с так сильно ревновал, что ему было тошно от этого. Он хотел такой жизни для себя. Хотел чего-то такого простого, как пойти с Марти́ном в кафе, без всяких забот. (Тогда он даже не думал о том, что ему сделают предложение в кафе. Реальная жизнь может быть гораздо прекраснее, чем можно себе представить.) — Представь, как неловко будет, если мы расстанемся, — размышляет Марти́н, возможно, вслух. — Снова. Андре́с делает всё это только для того, чтобы доказать ему, что остаётся? Нет, конечно, нет. Ну, может быть, немного. Но это не значит, что ему это не нравится. — Это было бы ужасно, — подыгрывает он. — Жёлтая пресса разорвала бы меня на части, выставила бы влюблённым дураком. К счастью, ты бы так со мной не поступил. Он берёт Марти́на за руку, тянет, пока они не оказываются лицом к лицу, и кладёт её себе на плечо. Год, проведенный в бегах, и год, проведенный в разлуке, сыграли против него злую шутку: Марти́н смертельно боится проявлять к нему какие-либо чувства на публике, не говоря уже о каком-либо искусстве. Он до сих пор напрягается, когда Андре́с касается его, нервно высматривая камеры. Он по-прежнему не может даже притронуться к нему, разве что за закрытыми дверями. Андре́су больно, хотя он знает, что это его вина, знает, что это исходит от заботы. Они над этим работают. По крайней мере, Марти́н больше не избегает прикосновений Андре́са. И помогает то, что они проводят довольно много времени в безопасности своего дома, теперь, когда он наконец убедил Марти́на вернуться. Его присутствие сделало всё намного лучше. Андре́с так счастлив каждый раз, когда его взгляд падает на наречённого, наконец-то вернувшегося туда, где ему суждено быть. Их дом был таким пустым без него. Марти́н много работает из дома, так как привык работать в Толедо (в голове Андре́са до сих пор не укладывается, неужели ему стоило так драматизировать, чтобы уехать из Мадрида?), а это значит, что Андре́с может проводить дни за живописью, изредка поглядывая на него, и они могут делать перерывы в своих профессиях ради отличного секса. Это просто идеально. На прошлой неделе он даже сходил на одно из рабочих мероприятий Марти́на. Это была просто выпивка после работы, но он увидел, как его будущий муж стал инженером, что помогает строить отели и у него есть коллеги. Он немного завидует, зная, что в жизни Марти́на есть эти люди, что они продолжают быть в его жизни, пока у него нет Андре́са. Но Марти́н с лихвой компенсировал это, представив его с улыбкой, спокойным и уверенным голосом: это Андре́с. Он художник, и мы поженимся в следующем году. С нетерпением жду приглашений; уверен, они будут отвратительно прелестными. Пальцы Марти́на подергиваются, словно не знают, что с ним делать, но затем сгибаются и почесывают его затылок. Он хороший. Он старается. — Когда ты уже перестанешь? — спрашивает жених Андре́са, и в его взгляде читается укоризненная нежность. — Называть их в мою честь, вот что я имею в виду. — На #300, может быть. Но у меня уже есть другие идеи для следующих работ. Аргентина, Буэнос-Айрес, Флоренция… Марти́н широко и смущённо улыбается. — Ужасно. Ты ужасен. — Не помешало тебе сделать мне предложение. Он подносит кольцо к лицу Марти́на, чтобы показать его. Они приобрели его несколько недель назад. Таблоиды были и до сих пор очень заинтересованы в этом, что приятно, потому что это позволило Андре́су рассказать действительно романтичную историю предложения Марти́на. Её даже не нужно было приукрашивать; она и так без усилий выражала их восхищение. (Марти́н весь покраснел, прочитав об этом в интернете. Этот оттенок ему очень идёт, тот же, что и в тот раз, когда он впервые сделал непреднамеренное предложение, и Андре́с мастерски запечатлел это в Martín № 47, который сейчас находится прямо за углом.) — Это была случайность, — сокрушается Марти́н, не в первый и не в последний раз, но на нём парное кольцо. Он пытался намекнуть, что оно ему на самом деле не нужно, что они просто когда-нибудь купят себе одинаковые обручальные кольца, но Андре́с этого не допустит. Он хочет, чтобы все видели их как пару, как единое целое. Больше всего он хочет, чтобы Марти́н увидел, что все видят их именно такими. (У Марти́на новое кольцо, а ещё у него на запястье серебряные часы. Оказывается, он бросил курить в день рождения Андре́са, потому что он тоже романтичный; просто не хочет в этом признаваться.) — Какая жалость, — протягивает Андре́с, — Нужно было думать, прежде чем открывать рот. Теперь мы поженимся. В тот момент он искренне не осознавал, что Марти́н не собирался делать ему предложение. Он просто услышал эти слова и сказал единственное, что было на уме. Он не планировал, что они так скоро обручатся, но, как всегда, цель оправдывает средства, и результат ему очень нравится: он тащит Марти́на на те самые открытия галерей, которые когда-то причиняли столько боли, только на этот раз это Марти́н, мой лучший друг, мой нареченный, любовь всей моей жизни, и все давно знакомы с идеей, потому что каждая картина носит его имя, и все хотят знать, кто он, и почему. Марти́н немного застенчиво улыбается и продолжает очаровывать всех своей заразительным счастьем. Он всё ещё жалуется, но напоказ, потому что теперь ему явно нравится ходить на эти роскошные вечеринки, хотя их стало немного меньше. Марти́ну нравится, как Андре́с отправляется развлекать важного арт-сноба, а затем возвращается к нему, обнимая его за талию, крадёт немного выпивки Марти́на и заводит с ним разговор. Он изо всех сил старается вести себя хорошо и не провоцировать непристойные фотосессии своими блуждающими руками и жадными губами, но не всегда ему это удаётся. А Андре́с обожает планировать свадьбы! Раньше он никогда этого не делал; оставлял всё своим невестам, но теперь, когда они с Марти́ном женятся, он хочет сам выбрать цветочные композиции, песни, место проведения, и всё это он хочет провести с самым любимым человеком. Марти́н всегда готов высказать своё мнение даже по незначительным деталям, ни разу не намекнув на их несущественность, а Андре́с с радостью всё меняет, пока они оба не останутся довольны. Это его новое хобби. Андре́с знает, что уже однажды пошёл по неверному пути. Он знает, что заставил Марти́на встать на путь самоограничений, когда сказал, что хочет сохранить их отношения приватными, имел в виду, что хочет сохранить их в тайне. Когда он сказал Марти́ну, что они не поженятся, и тому придётся с этим смириться. Марти́н принял это всё без сомнений.        Хуже того, после всего, Марти́н спросил Андре́са могут ли они все ещё быть друзьями, и имел это ввиду. Марти́н действительно желал смириться с чем-то настолько малым.        Воспоминания об этом все ещё причиняют боль: взгляд Марти́на, умоляющее отчаянье, то, как он пытался убедить Андре́са в том, что они могли бы стать чем-то меньшим, чем были когда-то.        Андре́с был настолько сосредоточен на своей внешности, на том, чтобы изобразить именно ту версию себя, которую, как он считал, ему нужно было изобразить, что упустил из виду всё, что действительно имело значение: свои любовь, искусство, страсть. Он ввязался в бессмысленную шараду, а когда осознал, было слишком поздно что-то исправить.        Но сейчас это неважно. Таблоиды устроили настоящий праздник, обсуждая их отношения, а также сексуальную ориентацию Андре́са, но это неважно. Он в принципе их больше не читает, кроме тех случаев, когда Серхио говорит, что хотел бы кое-что увидеть (что-то сладкое о нём и Марти́не, в основном, под мелодию неудивительно, что он никак не мог остепениться, ведь его настоящая любовь была рядом, все это время), потому, что ничего из этого больше не имеет значения. Никогда не имело, даже если Андре́су потребовалось время, чтобы это осознать.        Серхио, впрочем, всегда это знал. Первые три дня своих новых отношений они провели в основном в постели (Марти́н взял ещё два выходных – Андре́с его обожает), а когда Марти́н отдалился от Андре́са достаточно надолго, чтобы принять душ и Андре́с сумел позвонить брату и сообщить эту радостную новость, Серхио сказал: Знаю, я видел фотографии. И также добавил: Рад это слышать. Ты был таким раздражающим, тосковал по нему. Может не стоит больше расставаться с ним. Это всегда было ужасной идеей.        Он не расстанется. Никогда. Потому что всё остальное теперь не имеет значения, ведь его будущий муж ухмыляется ему и заявляет, что Марти́н №16, возможно, лучше Марти́на №29, просто чтобы вывести его из себя.        (Он уже знает, что любимая у Марти́на — Марти́н № 1, большая, которая до сих пор висит на стене спальни в их квартире. Таинственный первый экземпляр, о котором иногда рассуждают журналы, тот, которого не хватает в наборе.)        — Безосновательное сравнение, — говорит он, — Композиция Martín #16, безусловно, совпадает с Martín #29, но там не хватает этого.        Он подносит кольцо к картине, чтобы показать, что имеет в виду. Маленькие сапфиры – ближайший драгоценный камень, похожий на глаза Марти́на, и, особенно в тусклом свете их спальни, они выглядят просто восхитительно – те же оттенки, что и, как он полагает отголоски океана в левом верхнем углу.        (Марти́н думал, что кольца это слишком, в самом начале. Но нет, их как раз достаточно.)        Марти́н смотрит на неё, его рот слегка приоткрыт.        — Ладно, — говорит он, сглатывая, — Может быть ты прав. Хотя бы на этот раз. Но я всё равно начинаю нервничать, что ещё ты нарисовал в них.        Андре́с смеётся.        — Тебе стоит. Для Марти́на №6 я скопировал несколько чертежей с той работы, которой ты занимаешься — сильно изменённых, не волнуйся, — добавляет он, видя ужас на лице Марти́на. — Я просто горжусь твоей работой, вот и всё. Я её не понимаю, но чертежи были прелестные. Кстати о твоей работе, надеюсь, ты сможешь взять несколько выходных в октябре. Мы едем в Лион; я уже купил билеты.        Марти́н закатывает глаза, что означает да.        — В любом случае, раз тебе так любопытно: у Марти́на №23 внутренняя часть твоего рта, особенно когда я туда погружаюсь, а у Марти́на №17… ну…        Он ухмыляется. Возможно, за последние несколько недель он запечатлел многие цвета и формы тела Марти́на. Что тут сказать? Он вдохновлён.        — Какого чёрта, — стонет Марти́н. — Ты серьёзно пытаешься возбудить меня в художественной галерее?        — Зависит от того, — тянет Андре́с нараспев, — получится ли? На третьем этаже есть что-то вроде кладовки, и у меня, конечно же, есть ключ.        Он любит Марти́на так искренне. Кажется, что он любит его даже сильнее, чем раньше, потому что больше не нужно притворяться. Потому что он может испытывать свои чувства, не боясь того, что может произойти.        Они так близки друг к другу, что он чувствует, как сердце Марти́на начинает биться чаще. На мгновение ему кажется, что это из-за обещанного секса, но на самом деле так даже лучше.        Марти́н смотрит ему в глаза, сглатывает, а затем втягивает Андре́са в поцелуй.        Это нежно, это любовь, это гораздо больше, чем им позволялось раньше, когда Андре́с не мог позволить себе даже соприкоснуться пальцами на людях. Теперь их губы встречаются в нежной ласке, и Андре́с улыбается, потому что он так счастлив. Он кладёт руку на затылок Марти́на, ласкает его до тех пор, пока тот не начинает дрожать.        — Осторожно, — дышит он Марти́ну в губы, когда они отстраняются. — Кто-то может увидеть.        Марти́н усмехается, но всё же улыбается, и Андре́с радуется, что они уже могут шутить об этом.        — Пусть, — говорит Марти́н, и они снова сплетаются в поцелуе. Этот гораздо больше… больше, и им приходится маневрировать так, чтобы спина Марти́на была прижата к стене между картинами Андре́са. Марти́н покусывает его за ухо, потому что это заставляет его таять.        Возможно, их так и сфотографируют, но Андре́су всё равно.