Play With Fire

Вгоняя клинок в очередную тварь, Чан думал, насколько он устал. Устал постоянно бегать за этими тварями, отстирывать вещи от крови, грязи и ошметков этих отбросов. Пусть за плечом всегда верный Минхо, но тот неизменно возвращался домой к Хану, он же оставался один. – Я приберусь здесь, – кивнул Бан Чан товарищу, скидывая очередной труп в кучу. Нужно было поджечь всю эту нечисть, благо, пол этого захолустного склада бетонный. Ли втянул затхлый воздух сквозь стиснутые зубы, щёлкнул языком. – Слушай, хён, ты бы нашел себе кого-то, хоть на одну ночь. – Ты знаешь, что после него никого уже не будет. Минхо вздохнул. Знал, очень хорошо знал, что грёбаный Чан однолюб. Он пришел в логово к охотникам на вампиров с растерзанным телом Хьонджина на руках. С той ночи за полтора года он убил больше вампиров, чем Ли за всю жизнь, а у него это семейное наследие. Агония мести прошла, осталась лишь методичная точность и жгучее желание истребить всю кровососущую нечисть в городе, да и в мире, желательно. – Хён... – Минхо вдохнул, будто хотел что-то сказать, но передумал. Хлопнул по плечу и ушёл. Уговаривать бесполезно. Чан кивнул, проводил взглядом напарника, просто чтоб удостовериться, что он в порядке. С Минхо ему работается лучше всех. Он выполняет все четко, без лишних размусоливаний и жалости. Отбросы должны быть вынесены. Ему ещё есть кого защищать, к кому возвращаться. Чану уже нет. Вернулся к машине, достал канистру с бензином. Хотелось просто быстрее закончить с этим мусором. В этом логове было не больше десятка вампиров, так что сгорят они быстро. Методично облил трупы горючей жидкостью, не забыв перед этим вытереть свой кинжал. Руны на лезвие наносил Хан и приказал держать его в чистоте, вот Чан и старается. Пробовал разное оружие, даже огнестрел, но с клинком этим сроднился. Полюбилось ему всаживать лезвие глубоко в сердце тварей, чувствовать лично, как из них утекают остатки жизни. По правде говоря, когда-то это была обжигающая ясность, что делать; теперь – рутинная тьма, в которой он тонул. Зажёг спичку. Пламя дрогнуло, хотя ветра не было, запах горючего и старой крови смешался с ночным воздухом склада. Вспышка огня осветила искажённые лица – на них не было ничего человеческого; только тени, отголоски. Чан не смотрел долго. Задержал дыхание, как будто можно было выдохнуть всю боль вместе с дымом, и бросил спичку. Пламя, сначало робкое, с хрипом обволокло груду тел и поднялось к потолку, отталкивая ночную тьму. Как будто Чан удалял из реальности ещё один дефект. Но потом увидел своё отражение в пламени – измятая майка, потёртая в пятнах косуха, глаза давно потухшие, пустые, и ту жесткость в упрямо сжатой линии челюсти, которая давно уже стала его маской. Он не видел, как огонь добрался до последнего трупа; увидел только, как крякнувший металл крыши отразил свет. Когда жара стала невыносимой, он отступил на пару шагов, скинул перчатки и повернулся к выходу. На секунду остановился, как будто хотел сжать ладонь, в которой когда-то держал руку Хьонджина, но вместо этого сжал кинжал и сунул его в ножны. Минхо уже уехал. Он всегда уезжал первым – возвращался к тому, кто ждёт. Чан знал, что Минхо уходит не потому, что ему всё равно, а потому, что он умеет жить с тем, что они делают. Бан Чан же нет. Он видел, как умирает его любовь на руках. И больше не верил в «светлое будущее». Он подошёл к машине, захлопнул багажник, который в паре мешков да ящике с оружием вмещал всю его жизнь. Опустился на задний бампер, положил руку на холодный металл и закрыл глаза. Он вздохнул, глубоко, словно это могло помочь прожить ещё одну ночь. Склад медленно затягивало чёрным дымом. Пламя плясало, отброшенное ветром, а в провалах окон не осталось ничего. Нужно лишь проконтролировать, чтобы огонь не перекинулся на соседние здания. И вызвать пожарку... – Крис... Это... Невозможно. Это игры воображения. Голос будто просочился из дыма, как шепот из-под земли, и в нём были те же эмоции, что и в ту самую ночь: хрип, уставшая мягкость, обращённая только к нему. Чан замер. Сжал ножны с такой силой, что ладонь побелела. Как будто оружие было единственным, что удерживало его в настоящем. Этого не могло быть. Он пробовал себе доказать это логикой: ветер, отражение, усталость – всё, что угодно, только не то, что хотелось. Но голос повторился, сильнее, чище, и в нём уже не было самообмана. – Крис... – снова. На этот раз голос словно ткнул его в ребро. Дым клубился, обволакивал, и в перегретом воздухе проступил силуэт. Сначала Чан принял его за очередную игру воображения: тёмная голова, плечи, сгорбленная фигура у края склада. Потом силуэт пошевелился, и Чан узнал походку. Сердце предательски пропустило удар. Знакомый шаг, та же небрежная осанка, всё знакомо, вплоть до движения рук. Он заставил себя дышать ровно: вдох-выдох, вдох-выдох. Это была старая выученная привычка, которая позволяла собраться во время охоты. Но где-то под рваным дыханием проскользнула надежда. Та глупая, запретная надежда, которую он старался не подпускать к себе все это время. Фигура подала руку. Не обезображенная, не призрачная – настоящая, плоть и кость, хоть и покрытая сажей и копотью. На ладони блестнуло что-то маленькое, блестящее в отсветах пламени. Чан приметил кольцо, тонкую полоску металла, которую он видел однажды на пальце Хьонджина, когда тот улыбался ему впервые. Сердце сжалось так больно, что в глазах защипало. – Крис, это ты? – шепот не был вопросом, он был мольбой, которой Чан не рисковал дать имени. Человек сделал шаг ближе, и теперь можно было разглядеть лицо. Под копотью угадывались знакомые черты: скулы, опущенные уголки пухлых губ, острый подбородок. Глаза были закрыты, или это были глубокие тени. Он не мог понять. – Это... невозможно, – проговорил Чан вслух, и голос его прозвучал чужим. Он хотел отступить, включить рациональность, броситься бежать как можно дальше отсюда. Вместо этого ноги не слушались. Они шли сами по себе. Вперёд. К огню. Когда он подошёл ближе, бесшумный ветер донёс до него запах, который было невозможно ни с чем спутать: горелая кожа, вампирский смрад и – так тихо, что Чан почти не поверил себе – парфюм, что оставался на воротнике Хьонджина в те редкие вечера, когда тот разрешал себе быть рядом. Память ударила нестерпимо остро. Фигура подняла голову. Глаза открылись. Они были живые – и в них не было умиротворения. Там были тени, которые он знал слишком хорошо; там была усталость, как в его собственных глазах; там была тьма, от которой Чан всегда бежал. Он почувствовал, как мир вокруг сужается до размеров этих глаз и их неизбежной правды. Всё, что он успел сказать себе за эти месяцы – «никого уже не будет» – рассыпалось в пыль от одного взгляда. Внутри что-то треснуло. Он вспомнил, как держал того человека в руках, как кровь капала на землю, как пульс угасал, как мир делал ставку на ничто. И теперь... теперь этот мир снова стоял перед ним, нарушая все его правила. Чан задержал дыхание, затем медленно разжал пальцы на ножнах. Клинок звякнул, ударившись о землю, и в тот же миг руны на нём будто откликнулись – едва заметное свечение пробежало по металлу. Чан приложил ладонь к груди, где сердце билось так, что казалось, сейчас вырвется наружу. – Кто ты, на самом деле? – спросил он, потому что вопрос: «Жив ли ты?» казался слишком простым и избитым. Фигура улыбнулась, хотя это больше было похоже на исказившую прекрасные черты лица Хьонджина молнию. – Крис, – повторил тот, и имя упало между ними как горстка осколков. – Иди ко мне...