лживые глаза и честные руки

Укус отзывался болью, но такой сладостной и манящей, что невозможно было скрыть улыбку. Широкая, пошлая улыбка расцветала на лице Юджина, придавая ему былую молодость. Он не был стар, но морщины на лбу, из-за того что он так часто хмурился, были заметны уже в двадцать два. Он был красив, пьян от любви и совсем — до последней молекулы, принадлежал Пагсли. Эти руки — холодные и точёные, будто мраморные, гладили его кожу и заставляли ощущать себя ангелом. Он задыхался из-за этих губ, которые водили по его собственным губам языком. Он сходил с ума, потому что единственное, что он ощущал рядом с Пагсли, было переливающееся через край спокойствие. Он мог дышать лишь этими волосами, пить из этих глаз, одеваться и носить имя Пагсли — почему он был так далёк от него, когда они были так близко? Ведь весь запах Пагсли стал его собственным, а его руки, ногти, живот, кости, зубы, слюна и остальное — стали их общими? Почему он, зная о холоде этих рук, чувствует, что они обжигают его? Обжигают его разум, распыляют его грудь, заставляя его безудержно — бесконечно улыбаться? Сегодня они уже как два года живут в отдельной квартире и хоть убейте, в этот самый момент Юджин не помнит даже своей фамилии, не то что город, в котором они остановились. Когда они только въехали, квартира показалась им неказистой и совсем им не принадлежащей. Пусть они держали ключи в руках и оплатили аренду — она не была их общей. В ней было пусто и странно пахло. Спустя два года она была их миром. Теперь они могли сказать, что жили здесь целую вечность и могут прожить здесь ещё парочку таких же вечностей. Это их отдельный ото всех мир, в него заказан путь незнакомцам, в нём они всегда до нелепого счастливы. Теперь здесь пахнет ими обоими. Теперь они не боятся сюда вернуться и понять, что находятся «не дома». Теперь у них есть Дом. Место, где их сердце будет спокойно, а кости не будут дрожать от тревоги или страха. Место, которое стало их общим началом и которое может перерасти в нечто большее, а может и не перерасти. Они привыкли к своему темпу: к ленивым поцелуям с утра, к спорам над тем, кто будет отвечать за уборку и стирку, кто гладит бельё, а кто моет посуду, но после, когда день проходил и когда они оба были вымотаны, они знали, что всегда могут рассказать об этом друг другу. Это было не страшно. Это было необходимо. Пагсли часто опускал детали, Юджин мог запинаться, но это — как и вся эта квартира — их начало. Пусть неуверенное и неспешное, пропахшее немытыми чашками с чаем, полное музыки с пластинок Пагсли и пылью на полках с их книгами. Это было не идеальное начало, это были они сами и как бы они могли обесценить это? Невозможно, глупо и совсем не по их правилам. Их общая кровать такая большая, простыни такие воздушные, а Юджин на них — как самый настоящий самородок. Пагсли чувствует как его тело — его такое неидеальное тело напрягается при виде такого Юджина. Его собственного, с таким выражением лица, которое он никому кроме него не показывал. Пагсли кусает эту податливую кожу, водит пальцами по этой груди, очерчивает контур этих бровей — за что ему этот дар? За что такой подарок? Он уже давно не подросток, уже давно контролирует электричество, но иногда — наверное всё же всегда — при виде обнажённого Юджина он млеет и ослабевает. Он боится причинить Юджину боль, пусть и кусает его — это другое, это совсем иначе. Пагсли мог бы вечно гладить эти плечи, ловить ртом эти вздохи, расцеловывать эти глаза. Он скоро подарит Юджину машину — сюрприз, у него скоро день рождения. Если б он мог, подарил бы больше, но Юджин просил не покупать что-то дорогое. Паккард тридцать четвёртого года казался Пагсли недостаточным подарком, однако он знал, что подарил он что-то ещё, Юджин бы натравил на него пчёл. Поэтому он не скажет, сколько она стоит. Ни в коем случае. Вместо этого он расцелует его везде, куда дотянется. Оставит отпечаток своих губ на этой шее — ещё раз, ещё десять или двадцать, он неуверен. Он давится, когда видит улыбку Юджина, когда кусает его шею. Какая же слепящая улыбка, как же она щемит его сердце. Он касается пальцами этих губ, будто ослеп и должен убедиться, что эта улыбка — не плод его воображения. Она реальна. Кожа под его пальцами чуть двигается и его пальцы касаются зубов. Он продавливает их чуть внутрь, чувствуя мгновение спустя язык Юджина. Как же это пьянит. Он не любит алкоголь, по крайней мере не так как думал, что будет любить. И сейчас он не выпил и бокала, но его разум затуманен. Покрыт пеленой из этих охровых занавесок, закрывающих их обоих от внешнего мира. Его глаза не видят тело Юджина, но его руки и ноги, упирающиеся в эти бёдра — они да. Его кожа не врёт, никогда не врёт. Его глаза врали ему — раньше он не видел мир таким ярким, но стоило ему увидеть Юджина, девять лет назад в Неверморе, он заиграл красками. Глаза ему врали — он врал себе. Он не видел столь яркой улыбки, не видел, что солнце может быть человеком, не видел как выглядит мир, когда ты счастлив до самого предела. Он пьян эти мёдом, сладкой мечтой — она выливается за края тягучей вязкой жидкостью и пчёлы летаю подле него — глаза ему врут, нет их тут, но даже если и сейчас он обманут — ему всё равно. Его руки скажут ему правду, его уши услышали бы эти едва заметные взмахи крыльев, а на языке осталась бы привычная сладость мёда. Но глаза врут — и это даже не страшно. Страшно лишь не увидеть эту улыбку снова. Не почувствовать пальцем этот язык, облизывающий его, будто желанный плод, не услышать это сбивчивое дыхание, когда он аккуратно вводит один палец. Из горла Юджина вырывается разомлевший стон, он полон любви и окружён лаской, ему даже не больно. Они делали это много раз, всегда осторожно, будто их могли поймать и отругать, они делали это нежно и пробовали всё, что понравится. Они были аккуратны и за столько лет научились читать желание друг друга по одному лишь наклону головы. Это было просто. Они любили выглядеть уязвимыми друг перед другом, ведь это значило их доверие друг к другу. Им нравилось изучать новые горизонты и порой они достигали пика просто от того, что слишком долго любовались друг другом. Но сегодня взгляда не достаточно. Хотелось обжигающих касаний к коже и податливо потеющей кожи под пальцами. Поэтому Пагсли аккуратно водил пальцем по окружности, а чуть погодя ввёл второй. И Юджин выгнулся дугой. Он всегда был чувствителен и так честен, что Пагсли знал, что ещё чуть-чуть и он заплачет. Потому что это было так красиво, весь Юджин был здесь, с ним, разгорячённый и улыбающийся, постанывающий и молящий о большем. Это вызывало улыбку, он знал, что его улыбка отличается от улыбки Юджина, но он знал, что сам Юджин очень любил, когда он улыбается. Поэтому он улыбнулся, а после — почти в тот же момент, поцеловал его. Ещё раз ещё. Сильнее, глубже, нежней, серьёзней. Их слюна смешивалась, а его пальцы проникали чуть глубже, задевая простату. Юджин выгнулся снова и на этот раз прикусил его язык. Когда струйка крови просочилась в слюну, он хищно улыбнулся. Его глаза светились ярким словом «Ещё» и кто был Пагсли, чтоб этому сопротивляться? Он не был ни Богом ни Демоном, не был он ни ангелом, но ему и не нужно было быть ими. Ведь Юджин любил его. Его нетерпеливого и его горячего. Он чуть отстраняется, чтобы подобрать упавшую на пол смазку — он даже не услышал как она упала, и незамедлительно выдавливает лубрикант на пальцы и на себя. Юджин кивает, чуть раздвигая ноги. Он щурится и закусывает губу, что заставляет Пагсли вздрогнуть, перед тем как войти. Он теряет весь воздух, а открывая рот может лишь ловить себя на мысли, что умрёт из-за недостатка кислорода. Когда он внутри Юджина, ему кажется, что все его чувства обостряются, а он сам — не способен себя контролировать. Он толкается раз, второй, а потом уже не может сказать — это он издаёт эти громкие стоны, или Юджин. Он знает лишь то, что сжимает торс Юджина, что под ногтями разгорячённая плоть человека, ради которого он может умереть. Или он уже умер? Он не знает, глаза его предают, и его «глазами» становятся уши, улавливающие их общие голоса и его язык, облизывающий губы Юджина. Он им давится, всем этим телом, этими ладонями на своей спине, этими ногами, обвившимися вокруг его торса. Он толкается глубже, чувствуя как над самым ухом Юджин бормочет ему, что он должен быть быстрее, что он так его любит. Пагсли знает, что этими словами Юджин обрекает себя на яростные толчки и на засосы по всей шее — и Юджин знает это даже лучше него самого. Ведь он его изучил. Всего Пагсли Юджин выучил наизусть. Эти касания и эти пальцы, оставляющие после себя синяки — и ему это нравится. Ему нравится, когда Пагсли приподнимает его ногу себе на плечо и входит глубже, бьётся о его простату, как он сам недавно на этой неделе. Эти шлепки кожа о кожу и эти губы на щеках и ключицах — лучшая симфония, что ему когда-либо доводилось слышать. Юджин чувствует Пагсли в себе и из-за этого хочет большего. Дальше, глубже, сильнее. Чтоб он сошёл с ума, что его волосы растрепались так, что с утра их невозможно было расчесать. Их кровать скрипит, а он хнычет, касаясь себя почти невесомо. Ещё, ещё, ещё… Он подаётся вперёд, насаживаясь почти самостоятельно. Он раздвигает ноги шире, оголяя пульсирующий член, видя как он сочится смазкой. Он слишком слаб, чтобы дотянуться до него, ведь Пагсли действует так быстро и безудержно. Сейчас он придерживает его ноги у себя на плечах, делая позу почти болезненной. Юджин слышит глубокие хриплые стоны Пагсли, Пагсли вдавливает его в кровать. Шлепки становятся быстрыми, прерывистыми, но Юджин не может больше терпеть. Когда ладонь Пагсли касается его члена, он закатывает глаза. Это уже слишком. Хватило всего пары движений, аккуратных, но действенных. Он взрывается, мышцы сокращаются и сперма брызжет Пагсли в лицо. Когда Юджин кончает, он сужается, затрудняя движение, обволакивая самим собой сильнее, чем когда-либо. Пагсли чувствует горячее семя Юджина, стекающее по его губам и он автоматически слизывает её. Юджин смотрит на него устало и заворожённо, будто он нечто недостижимое — будто он сам Бог. Но Пагсли не милостивый Бог, он делает резкие толчки и когда приближается к финалу, подхватывает Юджина на руки и целует его. Мгновением позже он изливается внутрь, прерывисто хватая ртом воздух. Но воздуха нет. Он не способен дышать. Его губы нужны лишь для того, чтобы целовать Юджина, его нос, чтобы чувствовать их общий запах, его руки, чтобы касаться его всегда и везде, его уши были созданы лишь чтобы слышать его голос и стоны, а его глаза — лживые глаза — нужны ему лишь для того, чтобы видеть его. И это просто. Это даже очевидно. И он не против. Если всё это значит, что Юджин до скончания их жизни будет лежать перед ним вот так, раскрепощённо и честно, смотреть на него так любяще и искренне — не значит ли это, что он уже выиграл? Что даже если он был создал лишь для того, чтобы любить Юджина, не значит ли это, что он — самый счастливый человек на земле? Он может это сказать, он верит в эту мысль всем своим уставшим потным телом и всеми своими органами чувств. Он вытирает их салфетками, Юджин сонно улыбается ему, целуя его почти всё время, что он пытался убраться. В конце концов он устал этим заниматься и улёгся подле Юджина, обхватывая его руками. Он чувствовал, как под пальцами стучало сердце, слышал дыхание и видел умиротворённое лицо человека, которого так любил. Он поцеловал Юджина в лоб, следя как тот немного хмурится. На его лбу проступили морщинки, но почти сразу же исчезли, сменяясь спокойствием. Пагсли улыбнулся. Он уже и сам засыпал, в полудрёме он крепко обнял Юджина за торс. Возможно, глаза и врали ему, но вот руки всегда были с ним честны.