Эффекты фрустрации

      Дверь бесшумно распахивается, и в кабинет непринуждённым шагом входит Малек. На его губах лёгкая самодовольная улыбка, говорящая Микаэлю, что тому не составило труда обойти защиту Астреи и никто, даже Рафаил, не ощутил его внезапного вторжения.       Микаэль вскакивает. С их прошлой встречи не прошло и пары дней. Он прекрасно осознаёт, каким искусным противником Малек является, поэтому не теряет ни секунды. Он готовится вступить с ним в схватку немедленно, пока не стало слишком поздно, но всё ещё нуждается в нескольких мгновениях, чтобы достать оружие. Микаэль вынужденно медлит.       Под пристальным взглядом ледяных глаз Малек проходит глубже в комнату и усаживается в кресло у широкого стола — так, словно делал так с самого основания агентства. Изящным жестом, полным аристократической лени, он приглашает Микаэля присесть, но тот остаётся на ногах.       — Что тебе нужно? — холодно спрашивает Микаэль.       — Разве это не очевидно? — Малек кладёт подбородок на раскрытую ладонь, упираясь локтем в стол.       — Уходи. Или будешь уничтожен, — ультиматум озвучивается спокойно, но твёрдо.       Малек откидывается на спинку кресла и щурит глаза, будто испытывая главу Астреи.       — Мне не нравится ни один из предложенных вариантов, — говорит он. — Я бы предпочёл кое-что другое.       — Довольствуйся выбором, что тебе дали, отродье.       — Отродье, — устало фыркает Малек. — Какая грубость. Всегда полагал, что ангелы выше этого. Какое разочарование.       — Твоему разочарованию скоро придёт конец, — парирует Микаэль и добавляет: — Как и тебе.       Двойственное по своей природе чувство, что зародилось ещё во время первой схватки, вновь патокой разливается у Малека внутри. С одной стороны, его тревожат вполне логичные опасения за свою жизнь, с другой… С другой — тянет к Микаэлю. Он видит, чувствует кожей это взаимное желание, которому ангел так рьяно сопротивляется. Малека это заводит. Подстёгивает дразнить Микаэля дальше. Ведь почему бы не совместить приятное с полезным?       — Ты такой напряжённый, Микаэль. Тебя что-то тревожит? — Малек поднимается с места и обходит кресло.       Вид сосредоточенного исключительно на нём Микаэля поддевает что-то в тёмной глубине его сути, и в голове внезапно вспыхивает грандиозная по шкале иронии мысль.       — Исповедать тебя? — с нарочитой серьёзностью спрашивает он, глядя Микаэлю прямо в глаза. В его собственных пламенем горит насмешка, вызов. — Готов поспорить, тебе хочется излить кому-то душу. Так почему бы не мне? — и добавляет шёпотом: — Никто не узнает. Вот тебе крест.       С гримасой, полной напускной одухотворённости, Малек крестится. Он предвкушает ответную реакцию, но ничего не происходит. Ожидаемо. Вдруг подумалось, что стоило включить психиатра при их первой встрече: тогда он мог бы созерцать это безупречно сложное выражение лица чуть дольше, чем ему уже довелось. Сам того не ведая, Малек залюбовался.       Вопрос всё ещё висит в воздухе. А Микаэль всё ещё молчит. Молчит и заводит руку за спину. В его крепко сжатом кулаке из небытия появляется копьё. Малек наблюдает спокойно. Выражение его лица не меняется: он и не ожидал тёплого приёма.       — Страшишься? — игнорируя копьё, спрашивает Малек. — Твой страх связан с тем, что боишься наказания отца? Или ты боишься познать себя настоящего? — он изящным жестом прерывает Микаэля, словно тот собирался возразить, и убирает руку в карман. — Это риторический вопрос.       Обволакивая стоящего напротив Микаэля провоцирующим взглядом, Малек не может не позавидовать его выдержке. Поистине безупречный старший сын. Идеальный солдат, не знающий сомнений, не задающий вопросов, не ведающий ничего, кроме долга. В этом было нечто соблазнительное. Искушать его — праведного и чистого — доставляло какое-то извращённое наслаждение с приторно-гнилостным ароматом увядающего могильного венка.       Малеку вдруг становится любопытно: насколько близко он сможет подвести Микаэля к черте, которую тому никак нельзя преступать? И самое занимательное в этом во всём — переступит ли её он? Поддастся ли своим желаниям вопреки долгу? О да, Малек знает о его желаниях. Он узрел их в синеве его глаз. Поэтому Малек сейчас в Астрее. Поэтому — и потому что вкрай обезумел.       Сам Микаэль, сохраняя беспристрастное выражение лица, неотрывно следит за ним. Читать ангела легко, но в открытых текстах его мыслей имеются глубинные смыслы, понятные только ему, однако… Видно, что Микаэль помнит, зачем он здесь. Помнит, что должен сделать.       — Молчишь? — Малек делает медленные, выверенные шаги, сокращая дистанцию. — Что ж, я могу позволить тебе использовать мой рот. Он замирает на миг, залюбовавшись игрой желваков на острых скулах.       — Вложи в него слова, что так давно тебя терзают. Выговорись. Ты же не глупец, Микаэль. Признай, что игра, затеянная Шепфа, не что иное, как фарс. Ты прекрасно понимаешь, куда катится эта дрянная затея. Ты с самого начала знаешь, что тебе не победить, но всё равно продолжаешь исправно играть отведённую тебе роль. Используй меня, молю тебя. Скажи Ему, что ты не этого хочешь.       — Речи твои сладки, но они напитаны ядом, — Микаэль вскидывает копьё, и остриё указывает Малеку прямо в сердце. Каждая частица его существа должна отторгать отродье, сосредоточиться на его уничтожении, но не может. И от этого всегда хладнокровного Микаэля начинает поглощать неуёмная ярость. Не на Малека — на себя.       — Может быть, — Малек пожимает плечами, не вынимая ладоней из карманов. — А может, кто-то не хочет слышать голос разума.       — Разум! — рычит Микаэль. Хват его руки на древке копья крепчает. — Вы, демоны, всегда так искусно манипулируете доводами. Давите на честолюбие, убеждая, что существу разумному стоило бы к вам прислушаться. Но я имел с вами дело. Со мной этот трюк не пройдёт. Никакие доводы не способны убедить меня предать мою веру.       — И во что же ты веришь, Микаэль? — Малек поднимает подбородок и смотрит на ангела из-под опущенных ресниц.       — В себя. В своих товарищей. В правое дело, — без колебаний отвечает тот.       Острый ум, заточенный под психоанализ, отказывается пропускать слова мимо ушей. Малек едва сдерживает усмешку, осознавая абсурд ситуации: «дело Микаэля правое», а он, Малек, отчаянно зовёт его сходить с ним «налево», только до упрямого ангела туго доходит. Вместо этого Малек без иронии отмечает:       — Ответ достойный восхищения.       — Я не нуждаюсь в твоих оценках моих действий.       — А стоило бы, — Малек качает головой. — А знаешь почему?       — Не утруждайся.       Игнорируя направленное на него копьё, Малек делает шаг навстречу Микаэлю.       — Потому что твоя вера уже пошатнулась, — его шаги медленны, но уверены. — Ты знаешь это. Я знаю. Другие — пока нет. Потому что ты не можешь озвучить то, что терзает тебя. Если озвучишь — все твои не озвученные мысли станут реальными проблемами, и ты уже не сможешь вернуть всё как было.       — Умолкни! — кричит Микаэль. От напряжения на его мраморном лбу вздувается вена. Астреец крепче перехватывает копьё.       — А проблема заключается в том, что даже похоронив свою тайну глубоко в себе, даже… даже похоронив меня, ты от неё не избавишься, — Малек останавливается — двигаться дальше не позволяет наконечник копья, больно упирающийся ему в грудь. — Желание никуда не денется. Станет только хуже, и это будет сводить тебя с ума. Уже сводит, не так ли?       — Нет!       — Отрицание — одна из стадий принятия неизбежного. Ты на верном пути. Давай только сократим его, и ты, наконец, примешь на веру, что не хочешь меня убивать. Ты просто хочешь меня.       Прекрасное ангельское лицо сковывает гримаса ужаса. Микаэль выглядит одновременно оскорблённым и разбитым. Малек увидел, как в нём что-то надломилось. Тихое слово, наполненное горькой обречённостью слетает с его губ. «Безумие».       На долгий миг время останавливается, всё застывает, кажется, что даже птицы за окном зависают в воздухе, и, словно из ниоткуда, разящий удар копья приходится Малеку в грудь. Та мгновенно вспыхивает острой болью, и непонятно, что больнее: вспоротая грудь или разбитые вдребезги надежды. Малек сгибается пополам, агонизируя, но тотчас же поднимается с кровавой улыбкой на губах и тут происходит то, что Микаэль меньше всего ожидал: Малек начинает задыхаться от громкого, почти психопатического хохота.       — АХАХАХАХАХАХА! — Малек прижимает ладонь к обливающейся кровью груди. — Безумие? БЕЗУМИЕ?! АХАХАХА! Да я давно с резьбы слетел! Разве ты не понял? Прийти сюда безоружным, без плана, без прикрытия, прийти к тебе с «благими намерениями», зная, как легко ты можешь меня убить, о да, мой ангел, чистейшее безумие!       — Зачем? — шепчет Микаэль. Окропленное кровью копье выскальзывает из рук и с металлическим звоном грохается на каменный пол.       — Отличный вопрос, Микаэль, — слабо улыбается Малек и начинает медленно оседать. Его эмоциональный выпад стоил ему очень дорого, и силы покидают его быстрее. Сквозь пальцы горячая и алая кровь ритмично толкается наружу, а вместе с ней пустеет и голова. У него не остается ничего, кроме боли. Налитые сонной тяжестью веки смыкаются, и он падает…       Падает в тёплые объятья крепких рук, что ловят его так мягко. Микаэль, не выпуская драгоценной ноши, опускается на пол вместе с ним, пока Малек продолжает истекать кровью.       — Зачем? Зачем-зачем-зачем-зачем?.. — шёпот Микаэля доносится, словно сквозь вату. Малек ощущает, что давление на рану усилилось: Микаэль накрыл его руку своей, чтобы остановить кровотечение, и закачался, словно баюкая. Их пальцы переплелись. Даже не смотря на подлость, на которую Малек собственноручно спровоцировал, это было приятно.       — Ммм… — мычит он, не способный раскрыть рот, в котором скопилась кровь. — Ммм…       — Зачем ты пришел? — не успокаивается Микаэль. — Зачем я поддался? Зачем?       — Ми… — Малек старается вздохнуть через нос, в носоглотке булькает кровь, которую он не без отвращения сглатывает и говорит: — Мимо. Мимо. Ты… промазал. Надо было… прямо… в сердце…       Раздается долгий выдох, и объятья, что так плотно прижимали к широкой груди, чуть ослабляются, а следом раздаётся мелодично лёгкий смех Микаэля. Да он издевается! Ещё секунду назад готовый простить «копьё под ребро» Малек распахивает глаза и, утерев ладонью кровь у рта, сжимает её в кулак и бьёт со всей силы по лицу Микаэлю. Кожа на скуле рвётся, и там немедленно образуется ранка, на краях которой мелким рубиновым крошевом блестят капельки крови.       — Ангелы, — разочарованно бросает Малек. Он больше не пробует освободиться, но Микаэль и не отпускает.       — Я не хотел, — сквозь слёзы смеётся ангел. — Я не собирался. Я не хотел. Ты прав, я не могу и не хочу убивать тебя. Ты… наваждение, Малек Синнер.       Признание соскальзывает с его губ с той же легкостью, с которой тяжелобольной человек читает молитву перед собственной эвтаназией, отдавая и себя и мир во власть Всевышнего. В хрипловатом голосе переливами играют и светлая грусть запрещенного чувства, что не должно было так неуместно и так не вовремя распуститься на боле боя, напитанным кровью, болью и смертью; и радость облегчения от осознания, что нанесённый им удар оказался не смертельным, и обычно твёрдая рука дрогнула в последний момент, уводя острие копья прочь от чужого сердца, чью суть так жаждало познать собственное. Было и признание своего бессилия перед чарами загадочного мужчины, который так бессовестно ворвался в его жизнь, и теперь не только миссия — дело его жизни, его друзья под угрозой, но и фундамент убеждений дал трещину и норовил обрушится прямо Микаэлю на голову. И сейчас он глядит в эти бездонные голубые глаза и отвечает сам себе: «Ну и пусть».       Мужчина же, уютно устроившийся в объятьях ангела, не отводит взгляда, словно заявляя: «Да, так и есть. И это взаимно, сукин ты сын». Однако говорит он нечто иное:       — Для того, чтобы это признать, можно было обойтись и без смертоубийства, Микаэль.       — Можно было меня и не провоцировать, — парирует тот, слабо улыбаясь.       — Я хотел с тобой поговорить, но для начала тебя надо было обезоружить. — Малек заворочался в попытке улечься удобнее, чтобы ноющая боль заживающего ранения тревожила не так сильно. — Единственный рабочий способ сделать это — вывести тебя на эмоции, показать свою уязвимость и постараться не напороться на копье.       — Я же мог тебя убить. — По выражению лица Микаэля можно судить, что безумный план Малека поверг его в шок.       — План не без изъяна, согласен, — перестав елозить, Малек расслабленно откидывается в чужих руках, — он сработал, и вот мы здесь.       — Мы здесь, — соглашается Микаэль, перехватывает его удобнее (Малек морщится, но не сопротивляется) и после секунды изучения бледного лица, которое уже начало наливаться здоровым румянцем, спрашивает: — Чего ты хочешь, Малек?       — Мира, — он говорит это так обыденно, будто они не бились не на жизнь, а насмерть днями ранее, а устраивали дружественный пикник с активными играми на свежем воздухе. Будто секунду назад не истекал кровью, умирая от руки врага своего. Его ответ повергает Микаэля в ступор.       — Что? — выдыхает он очень тихо, словно вся бурлящая в нем мощь схлынула, и сил осталось лишь для дыхания и моргания. Микаэль смотрит Малеку в глаза. Что он там ищет, тому понятно, однако, внимание Малека привлекают светлые ресницы. Они не пепельные и не пшенично-жёлтые. Цвет их таков, как если бы молочный белый смешали с жидким золотом, и оттенки не растворились друг в друге, а гармонично поженились. Такие густые и длинные. Малек подавляет желание дотронуться до них и возвращается к неотвеченному вопросу.       — Перемирие, — повторяет он. Острые нотки нарастающего раздражения сочатся из вынужденного пояснения. — Я пришел предложить перемирие, что не понятно? У вас, ангелов, проблемы со слухом или до вас доходит туго?       — Перестань принижать ангелов.       — Да делать мне больше нечего, вы и сами отлично справляетесь, — уголки губ Малек слегка дёргаются вверх — он весьма доволен справедливым, по его мнению, замечанием.       Микаэль закатывает глаза, но не возражает.       — Взаимными обвинениями мы не добьемся мира, так что давай пропустим этот этап и перейдем к делу.       — Слава Бездне! — выдыхает Малек облегчённо.       — Твои условия? — деловито спрашивает Микаэль. Поразительно, как его речь и язык тела отличаются: в голосе — решительная сосредоточенность начальника детективного агентства, а сам он, склонившись над бывшим врагом, нежно держит того одной рукой, прижимая другую к затягивающейся ране.       — Я помогу вам одолеть Зверя.       — Взамен на? — то, что Микаэль улавливает суть и сразу зрит в корень проблемы, является одной из черт, что Малека в нём одновременно восхищает, — приятно, чёрт возьми, иметь дело с интеллектом, не уступающим своему, — и вызывает опасения, но когда Малек отказывался от того, чего желал так пламенно из-за возможных угроз? Правильно, никогда.       — Свободу, — отвечает он. — Я буду волен делать, что хочу, и вы перестанете меня преследовать.       — Скажи на милость, почему это вдруг?       — Потому что, мой дорогой ангел, веришь мне или нет, я больше не хочу Апокалипсиса. Оказалось, что этот мир со всеми его красотами и изъянами мне вполне подходит и я не хочу, чтобы он так трагично закончил своё существование.       — Поправь меня, если я ошибаюсь, но как раз этого ты и хотел, так?       Малек кивает.       — Что изменилось? — спрашивает Микаэль так строго, как может спрашивать учитель ученика, пойманного на очередной лжи.       — Приоритеты.       Малек взглядом впивается в глаза напротив, намекая, но не находит в них понимания и дёргает головой, отчего рану простреливает резкой болью.       — Ой, ну не смотри на меня так! — вспыхивает, теряя терпение. — Всем можно переобуваться на лету, а мне нельзя? Самый лысый что ли? Погоди, это Фурий.       Наглую улыбку Малек сдерживать не стал. Микаэль же в ответ на выпад против своего начальства неодобрительно качает головой, но от темы не отклоняется:       — Допустим, всё, что ты сказал, правда, — рассуждает он вслух, говоря больше с самим собой, нежели с Малеком. — Помощь в обмен на свободу. Апокалипсис предотвращён и Зверь будет повержен, наша миссия выполнена, и ты уходишь. Положение отчаянное, но ничего не поделать, и я не имею права отказываться. Допустим, я согласен на этот союз. На этом всё?       Малек искренне восхищён его не дотошностью, но проницательностью. Микаэль точно знает, что Малек не столь благороден, чтобы довольствоваться такой тривиальной наградой, как спасение мира. Он не пойдет на риск без личной выгоды, и, судя по тому, как растягиваются уголки его губ, Малек намерен сорвать большой и сочный куш.       — Не всё, — отвечает он и по его голосу и выражению лица абсолютно не понять, говорит он серьёзно или издевается.       — Говори, — Микаэль сухо сглатывает.       — Переспим?       Если стены агентства могли бы треснуть, то они расползлись бы широкими полыми венами по всему особняку, посыпая головы обитателей месивом пыли и осколков бетона, мрамора и стекла, а распятия, развешанные по поместью, все бы разом перевернулись.       Микаэль затаил дыхание. Замешательство читается на его лице по светлым сведённым к переносице бровям. Становится очевидно, что он ожидал вступить в долгие тяжёлые переговоры, а не в отношения, будь то ни на что не обязывающая ночь или нечто большее, способное стать безбрежным, глубоким и настоящим чувством. От этой мысли красивое мужественное лицо вспыхивает восхитительно бледным румянцем.       — Соглашайся, — Малек подначивает. Его неизменно пытливый взгляд ищет брешь в стене холода, что Микаэль возвёл, спрятав реального себя от мира, возложившего на него колоссальные надежды. — Всего один раз.       И находит. В чистоте ангельских глаз сгущается собственнический звериный голод. Голод, который зародился там, на поле битвы, когда они столкнулись лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, деля дыхание на двоих, ощущая жар тел. Жар этот никуда не делся и сейчас, в невесомой хрупкости момента только ярче разгорался. Микаэль закрывает глаза и отворачивается. В нём идет борьба с самим собой, мучительная и мятежная. Он старается сопротивляться, но противник слишком силён. И он проигрывает.       С грудным рыком Микаэль припадает к губам Малека с истомленным поцелуем. Целует он жадно и отчаянно, мокро толкаясь в чужой рот. Губы мгновенно окрашиваются в алый, и на языке металлическими нотками играют остатки крови, которая скопилась у Малека во рту от полученного ранения. Острая потребность поглотить её всю, исправить сделанное против Малека зло, лишь усиливает чувство вины, но вместе с тем и неукротимое желание отдаться ему прямо здесь, в собственном кабинете, средь бела дня у остальных астрейцев под носом. Сгорел здравый смысл, гори и репутация. Микаэль уже многое готов пустить по ветру, лишь бы Малек продолжал целовать его так бессовестно и властно. Распалённый, Микаэль ощущает движение холодных рук по спине и выше на открытой коже шеи. Малек зарывается пальцами в россыпь светлых волос, приподнимаясь, и оттягивает затылок Микаэля назад; тот, ведомый, запрокидывает голову и в этот же момент, когда Малек готов приложиться широким мазком языка по пульсирующей под бледной кожей ярёмной вене, дверь резко распахивается и в кабинете материализуется кучерявый демон.       — Э-э-э, — ошарашенно протягивает Давид, глядя на каждого по очереди. Те остановились, но друг от друга не отстранились. Дыхание сбитое, волосы взъерошены, рты в крови, губы чуть опухшие, а вороты рубашек многозначительно расстегнуты — картина маслом «Не ждали», — но делать нечего, их застигли с поличным.       — Что бы это ни было, я ничего не хочу знать, — Давид жмурится, защипывая большим и указательным пальцами переносицу, и качает головой. — В любом случае, — так держать!       Не открывая глаз, Давид вскидывает кулак в воздух, качает им в знак поддержки и, хлопнув дверью за собой, исчезает так же стремительно, как и появляется.       Замок двери защелкивается, и Микаэль падает на спину, сдавленно хохоча. Малек укладывается рядом. Его лёгкий мелодичный смех не уступает в громкости ангельскому.       — Если ты хотел держать наш новоиспечённый союз в секрете, то, боюсь, у нас проблемы, — Малек поворачивается набок, чтобы видеть лицо Микаэля. Их ноги переплетены.       — По сути дела, да. Мы в дерьме, — соглашается Микаэль, повернув в сторону Малека только голову. Было ли это ошибкой, он решит позже, сейчас же ему жизненно необходимо увидеть надменное лицо с бездонными глазами, чья пропасть затягивала его глубже и глубже.       Смех стихает. Становится тихо и слышно только дыхание двух бессмертных, глядящих друг на друга. Никто не двигается, но набирающее плотность напряжение между ними медленно, но верно колышется в воздухе, готовое сдетонировать в любой момент.       — Малек, — нарушая тишину, говорит Микаэль, — почему ты решил перейти на нашу сторону на самом деле?       Малек медлит, опуская взгляд, держит задумчивую паузу всего мгновение, а потом спокойным голосом отвечает.       — В последнее время как-то стало модно клясться спалить мир дотла ради любви. А я, знаешь ли, никогда не был большим фанатом трендов. Поэтому решил спасти этот чёртов мир ради любви.       — Вот как? — удивляется Микаэль совершенно искренне и, что до невообразимого поразительно и даже немного жутко, дружелюбно. Черты его лица смягчаются, расслабляясь, отчего ангельский лик выглядит истинно просветлённым.       — Представляешь, — отзывается Малек. В его улыбке таится загадка, а в глазах — подвох.       — Не боишься, что совершаешь огромную ошибку? — Микаэль протягивает открытую ладонь. Жест простой, но в то же время таящий в себе нечто большее, чем желание ощутить чужое тепло.       — Опасаюсь, — поправляет Малек. — Ошибкой было бы такую возможность упустить.       И накрывает руку ангела своей. Пальцы снова переплетаются, и Малек ловит себя на мысли, что начинает привыкать.