Сорвало

Замерщик присел на корточки. Приложил рулетку к стене, потянул, щёлкнул языком. — Тут ровнее, чем я думал, — сказал он, не глядя ни на кого. — Такие дома обычно чудят. Мужчина стоял рядом, сложив руки на груди. Смотрел на то, как тот работает. — Значит, повезло. Замерщик что-то отметил в блокноте, снова проверил замер, приложил уровень. Сместился на шаг, постучал костяшками по стене. — Ниша хорошая. Закроется аккуратно. Фасады матовые, без зеркал? — Без. Мужчина повернул голову в сторону коридора. — Елисей. Голос ровный, но с той интонацией, после которой не переспрашивают. Лисей подошёл не сразу. Остановился у проёма. — Подойди, что ли, это тебе тут жить. Замерщик выпрямился, посмотрел на Лисея уже напрямую. — Скажи, как тебе удобнее. Вешать или складывать? — Вешать, — ответил Лисей. — Понял. Штангу сделаем длиннее. Лисей кивнул и больше ничего не добавил. Замерщик снова наклонился к блокноту, дописал пару строк. Рулетка тихо щёлкнула, убираясь. — Полки стандартные. Если что, потом можно будет— — Не надо потом, — перебил отец, не оборачиваясь. — Сразу нормально. — Тогда так и делаем. Он закрыл блокнот, оглядел нишу ещё раз — уже без интереса, по инерции. В этот момент по комнате прошли шаги. Мать появилась сбоку, будто из ниоткуда. Шуба на сгибе руки, сапоги звонко стучат по полу. Она пересекла пространство между ними, не извиняясь, подняла голову на потолок. — Красиво сделали, — сказала без адреса, и в голосе не столько оценка, сколько удовольствие. — Прямо другое дело. Замерщик кашлянул, отступил на полшага, чтобы она не задела его плечом. Отец на секунду перевёл взгляд с ниши на мать, потом обратно. Она остановилась у окна, посмотрела вниз, затем снова по комнате. — Светло стало, — добавила она. — Когда без старых рам. — По срокам, — сказал замерщик, словно возвращая разговор в колею. — Неделя на изготовление. Монтаж – день, максимум два. — Подходит, — ответил отец. Замерщик кивнул, уже надевая куртку. В прихожей остановился, проверяя, не забыли ли ещё что-то важное. — Расчёт сегодня скину, — бросил на прощание. Дверь закрылась, и в коридоре стихли шаги. Отец прошёлся по комнате, на ходу проверяя выключатели. Щёлк — свет. Щёлк — снова темно. Он посмотрел на угол у стены и чуть повёл подбородком в сторону Лисея. — Здесь потом поправь. Видно. Лисей тоже посмотрел. Угол был чуть неровный — не криво, просто не идеально. Линия шла с изломом, который невозможно было не заметить, если уже увидел. Мать перекинула шубу через спинку стула. — Ну что, можно сказать, финиш. Как и планировали, к началу весны. Она повернулась к Лисею, посмотрела внимательнее, чем до этого, почти в упор. — Ты чего такой бледный? — спросила и тут же, не дождавшись ответа, поправила ему край рукава. Лисей отвёл взгляд к окну. За стеклом было серо и мокро. Снег ещё лежал, но уже не держался — рыхлый, с тёмными пятнами. Внизу шла вода, машины ехали, разбрызгивая кашу. Не зима и не весна — что-то между, без формы. — Ничего. — Да ладно тебе, потеплеет и станет нормально. Давайте поужинаем где-нибудь, — продолжила она уже другим тоном. — Ты же вообще ничего не ел сегодня. Лисей всё ещё смотрел мимо неё. Потом кивнул — не в знак согласия, а просто как подтверждение, что услышал. — Я, наверное, останусь. Тут ещё… доделать надо. — Что ты всё доделывать собрался? — спросила мать. — Плинтуса. И в комнате ещё. Отец остановился рядом, посмотрел туда же, куда смотрел Лисей. Задержался. Не комментируя, отвернулся, доставая телефон. — Только не до ночи, — вставила мать. — Тут всё равно холодно. Она постояла рядом, казалось, хотела что-то добавить, но просто махнула рукой. Подхватила шубу, сумку, на ходу продолжая говорить — про пробки, про то, что надо заехать в магазин, про ужин. Густой запах духов остался в воздухе после неё.  Отец уже у двери перехватил ключи, проверил карманы своего пальто — один, второй. — Пиши, если что понадобится, — бросил он, не оборачиваясь. Они вышли. Мать ещё что-то сказала из коридора приглушённо. Потом щёлкнул замок. Второй щелчок — отцовский, контрольный. Лисей прислушался, как лифт где-то внизу прожевал этаж и ушёл. Запах духов начал уходить — не сразу, по краям. Рулетка, карандаш, нож, тюбик клея — всё на пол. Плинтус положил вдоль стены, чтобы не цепляться ногами. В комнате пахло свежим и сухим, от чего хотелось вдыхать реже. Он присел у угла, поймал линию и отметил карандашом. Поставил плинтус к стыку насухую, прижал. Пару секунд — сел. Без просвета. Он успел подумать: вот так. Нормально. Потом пол дал свою мелочь — в миллиметр. Просвет проявился ближе к углу, как будто просто ждал, пока на него посмотрят. Лисей наклонился, провёл пальцем по линии. Плинтус упирался, не хотел повторять изгиб. Он переложил его, упёр нижним краем в пол, придержал коленом. Прижал сильнее. Нож лежал справа. Он взял его, подвинул плинтус ближе, совместил край по длине до угла. Лезвие пошло туго — материал сопротивлялся, и он добавил нажим. На секунду лезвие уехало. Рука дёрнулась. Он посмотрел на палец. Кожа цела. Край получился с заусенцем — почти незаметным, но линия уже не была ровной. Он срезал лишнее, сгладил, провёл по кромке. Ставить можно. Положил нож рядом плашмя, подальше от колена. Провёл клеем по внутреннему краю плинтуса, сдёрнул нитку пальцем — липко, неприятно — и пальцы зависли. Опустил глаза в угол. И ниже, к стыку. Просвет ответил, как знакомый дефект. Не сразу, но находился. Он присел глубже, плечи потянулись вперёд сами. Лоб упёрся в стену — холодно, ровно. Плинтус выскользнул и лёг на пол. Где-то сбоку звякнул нож. Лисей протянул руку на звук, не глядя. Нашёл пластик рукояти, зацепился — и не сжал. Рука осталась лежать так, на месте. Он съехал вниз и сел. Дышал неглубоко, глубже не лезло. В груди стояло что-то плотное, как комок, который не проглотить. Клей начал тянуться корочкой — это виделось боковым зрением.  Лисей медленно отлепился, машинально потёр лоб рукавом. Посмотрел вниз — на плинтус, на надрез, на инструмент. Как на набор чужих задач. Потом встал, опираясь ладонью о стену. Поднял только тюбик и закрутил крышку до конца. Шагнул через всё, аккуратно, чтобы не зацепить. До второй комнаты — пару шагов по коридору. Здесь уже не склад. Стены чистые, обои легли. В углу остатки: пачка ламината, пакет с мелочью, которую потом разберут, когда она начнёт мешать. Окно ещё в заводской плёнке на стекле, по краю пузырь, в нём застрял вечерний свет с улицы. Матрас лежал вдоль стены, большой, в полиэтиленовом чехле. На краю валялась его куртка, поверх сумка с универа, перекрученная лямкой. Лисей подошёл, поставил сумку у стены, не разбирая. Куртку потянул к себе и сел на край матраса. Слушал, как в квартире оседает тишина. Смотрел в стену напротив, на место, где потом, наверное, будет кровать. Потом лёг боком, прямо в ботинках, подтянул колени. Куртку подложил под голову, уткнулся в неё лицом. Полиэтилен под ним смялся и утих. Подумал, что надо бы встать. Не сейчас — потом. Мысль была короткой и ни за что не зацепилась. Он не заметил, как свет за окном сменился на чёрный. Глаза сами закрылись. Где-то смеялись. Смех шёл рваными полосами, как радиопомехи, и в нём всё равно проступала знакомая интонация. Лисей пытался поймать слово — ловил только обрывки. Коридор тянулся дольше. Стены голые, бетонные, сырость проступала пятнами. Света не было, только свечение ползло откуда-то спереди, как от открытой двери. Повороты возникали заранее, уже готовые. Смех смолк так резко, что внутри стало пусто. Комната оказалась светлее. Окно — большое, почти во всю стену. Плёнка на нём висела неровно: морщины, заломы, края отставали. Где-то липла, где-то провисала. Неон стоял у окна боком, не оборачиваясь. Волосы взъерошенные, как всегда, волнами, будто он только что провёл по ним рукой и не стал поправлять. Он подцеплял край ногтем. Тянул медленно, без усилия. Плёнка отошла с влажным, липким звуком — и в комнату вошёл холод, коротким, чужим вдохом, в котором всё стало жёстче. Неон не ускорился. Тянул дальше. Он наконец повернулся. Лицо было близко — ближе, чем должно быть. И при этом совершенно неподвижное. — Ты всё равно не доделал. Лисей хотел ответить. В груди поднялось сухое, злое усилие — без выхода. Никакого слова. Он моргнул — волосы у Неона уже лежали иначе. Не аккуратнее. Просто по-другому. Пол под ногой мягко провалился, ступня ушла в вязкое и неправильное тепло. Он перенёс вес обратно и стало холоднее, чем раньше. Неон снова дёрнул край. — Видишь? Плёнка начала съезжать сама, медленно, вниз, складками, и холод вошёл глубже. Шум вернулся, без слов, просто гул. От него закладывало уши, как от давления. Лисей сделал ещё шаг — и упёрся в стену, которой секунду назад не было. Неон уже смотрел мимо. Движение осталось — в пальцах, в волосах, в плечах. Его самого не было. Он попробовал перевернуться — под ним захрустел полиэтилен. Тело не ответило сразу, нога затекла, тянула от бедра. Лежал, не двигаясь, пока это отпускало. Ощущение, что что-то не так целиком: тяжело, липко, как после болезни. Окно сбоку — серое, и в этом сером уже было видно грязь на стекле. Он считывал комнату по частям. Куртка валялась рядом, смятая, один рукав свесился с края. Сумка стояла у стены, как её и поставил. Пахло пылью и чем-то строительным. Только после этого дошло: не дома. Пальцы в ладонях немели и отходили с неприятным покалыванием. Лисей повернул голову на них. На коже — сероватые полосы от стены, засохшие. Не вытер. Он подтянул к себе куртку, сдвинул с дороги. Сел, опустив ноги на пол, в глазах на секунду потемнело. Он переждал это, посмотрев в сторону окна — просто чтобы убедиться, что оно на месте. Потом встал. Комната не держала. Куртку поднял и накинул на плечо. Сумку взял за лямку и вышел в коридор. Замок провернулся туго, дверь не сразу поддалась. Он вышел и прикрыл её за собой, на ходу просовываясь в рукава куртки, застёгивать не стал. Пошёл вниз пешком, держась за перила. Ступени считались сами. Снег лежал грязными островками, между ними — тёмная вода. Машины шли медленно, шипя. Лисей остановился у края тротуара, пропустил поток и пошёл, не ускоряясь. Дом остался за спиной быстро. Тарелка стояла на столе. Что-то простое, вчерашнее. Взял вилку, ткнул раз — скорее по привычке. Поднёс ко рту, прожевал. На втором куске его повело. Он отставил тарелку и поднялся слишком быстро. До туалета дошёл в два шага, плечом задев косяк. Его вывернуло коротко, резко. В горле жгло. Он держался за стену, пока тело делало своё. Когда закончилось, он немного постоял, не поднимая головы. Спустил воду, прополоскал рот. Сунул под холодную воду руки и держал так, пока пальцы не начали ломить. Потом ещё. Вернулся на кухню, взял тарелку и поставил её в холодильник не накрывая, как есть. Закрыл дверцу. Смысл есть не появился. На кухонных часах было 08:12.  Квартира не успела остыть от чужого присутствия. Он понял, что разминулся со всеми на несколько минут. Лисей вернулся в комнату и остановился посреди, как будто не понял, зачем зашёл. Дел больше не было. Ничего не запускалось.  Подошёл к кровати, поправил подушку. Провёл ладонью по покрывалу, медленно разглаживая складку. Потом ещё раз, в том же месте. Рука остановилась сама. Пальцы подрагивали. Он сжал их в кулак — дрожь ушла из кожи, но осталась глубже. Он разжал пальцы и кисть повисла, как чужая. Сделал шаг. Потом ещё один. Движения приходилось догонять: начинал — только потом чувствовал. В комнате слишком тихо. Он выдохнул коротко, без глубины и повернулся к столу. Сел. Спина осталась прямой, плечи не расслабились. Экран ноутбука светился пусто. Курсор стоял. Смотрел на него, пока глаза не стали стеклянными. Он отвёл взгляд от экрана — ни на что. Вслепую потянулся к нижнему ящику, выдвинул его. Внутри — книги, скрепки, старый плеер, моток изоленты. Канцелярский нож. Чёрный, с серым фиксатором. Пластик в ладони ощущался непривычно легко, почти неправдоподобно. Лисей сжал — проверяя, что рука слушается. Фиксатор щёлкнул. Лезвие выдвинулось с звонким, царапающим звуком. Между действием и следующим движением образовалась пустота.  Он ждал продолжения — не осознанно, телом. Левая рука лежала на колене, ладонью вверх. Взгляд зацепился за запястье, как за ориентир. Кончик холодно коснулся кожи. Он надавил, удержал руку весом, чувствуя, как кожа сопротивляется, натягивается, а потом вдруг проваливается. Услышал тихий, влажный хруст. Сначала — только давление. Потом — резкое, горячее, от которого он дёрнулся раньше, чем понял. — Блядь. Он успел увидеть, как края полоски разошлись. Густое быстро поползло по коже, оставляя липкий след. Он почувствовал, как дошло до сгиба локтя и оттуда скатилось на джинсы. Его передёрнуло. Тошнота поднялась сразу. Стены поплыли, теряя геометрию — он ухватился за стол. Звук пропал. Вообще. Остался только низкий, утробный гул. Нужно было что-то сделать. Это понимание пришло первым. Что именно — нет. Сглотнул — и только сильнее повело. Схватил нож, задвинул его обратно и бросил в ящик. Руку свело судорогой. Он сорвал с себя футболку, бросил на пол, попытался вытереть кровь. Размазал. Провёл ещё раз, сильнее. Метался по комнате, цепляясь за мебель, как за поручни. Кровать, стол, снова кровать. Что-то сдвинул, уронил. Содрал наволочку с подушки и прижал к руке, ткань прилипла к коже. Он давил, и от давления боль стала острее, пульсирующей. Внутри скрутило так, что его согнуло пополам. Лисей упёрся ладонью в стену. Во рту сразу стало слишком много слюны, открыл рот — ничего. Только спазм, который вывернул изнутри. Вдохнул рывком — и спазм повторился, выше, в горле. Пальцы похолодели, не слушались, сгибаясь сами. Он оттолкнулся от стены и сел на край кровати, почти мимо, всё ещё зажимая руку. Попытался лечь — не успел. Тело качнулось вперёд, локти соскользнули с коленей. Он завалился на пол, ударившись плечом о край кровати. В висках стучало. Слышал это в себе громче, чем комнату. Он попробовал перевернуться — не вышло. Плечо упёрлось в пол, и дальше не пошло. Края комнаты начали уходить первыми. Потолок спустился ниже — и ещё ниже. Всё стянулось в одно пятно. Последним исчез звук.