Свет во тьме

Seonghwa – Skin

Хонджун никогда не думал, что умрёт от переохлаждения. Он просто хотел тишины. Хотел, чтобы мир наконец замолчал, перестал требовать, объяснять, жалеть. Он сбежал на этот маяк на краю света – ироничное спасение для того, кто всю жизнь боялся тонуть. Когда-то он проезжал мимо, сбегая от своего прошлого. Маяк стоял, тёмный, забытый, с разбитыми стеклами узких окошек. Небольшой остров возле берега, маяк и старая пристань, заросшая водорослями. Но что-то в нём отзывалось. Не свет – тьма, которая не давила, а принимала. Он не планировал оставаться на маяке, которому по сути и не нужен смотритель – его хотели автоматизировать. Но Хонджун будто почувствовал, что это место не должно потерять прикосновения живой души. Наследства хватило бы на покупку двух таких башен, так что превратить один в мини космический корабль на земле не составила труда. Он привёз солнечные панели, новые батареи, дизельный генератор, даже систему фильтрации воды и запасной ветрогенератор. Предусмотрел всё. Подлатал стены, застеклил окна, укрепил лестницы. Маяк ожил. Зазвучал. Пахнул металлом и солью, как будто снова ждал кого-то. Но зима пришла слишком быстро. Море стало свинцовым, ветер, казалось, собирался повалить старое строение, а небо давило низкой серостью. Когда шторм оборвал кабель питания и замёл солнечные панели снегом, Хонджун просто не придал этому значения. Он привык чинить всё своими руками. Привык верить, что любой механизм можно вернуть к жизни. Теперь генератор молчит. Батареи выдохлись. Вода в трубах застыла. Генератор больше не греет – топливо кончилось три дня назад. На стенах иней, на стекле тонкий лёд, и даже дыхание звучит, как треск. Когда-то он называл маяк «капсулой тишины». Теперь это – саркофаг. Что ж, по крайней мере он не утонет. Он поднимается по винтовой лестнице. Каждая ступень скрипит, будто жалуется, будто пытается остановить. Металл холодный, пальцы соскальзывают, суставы не гнутся. Воздух редкий, все так же пахнет ржавчиной и солью, но каждым вдохом он чувствует боль. Света нет. Только серое мерцание – где-то сверху, сквозь толстое стекло фонарной комнаты. Он не понимает, откуда оно. Все системы отключены. Поэтому и упрямо идёт наверх. Ему кажется, что маяк дышит. Медленно, глубоко, как огромный зверь под слоем камня. Шорохи идут по стенам – не ветер, не металл, что стонет от холода. Что-то мягче. Теплее. Он останавливается, опирается на перила. Сквозь полусон и лихорадку ему чудится, что наверху свет. Тёплый, жёлтый, старый. Не тот холодный LED, что он устанавливал сам, а живой огонь, керосиновый, дрожащий. Он помнит его из детства. Помнит, как стоял на берегу и смотрел, как такой свет пробивается сквозь туман – знак, что где-то есть кто-то живой. Теперь этот свет зовёт его. Хонджун поднимается выше, цепляясь за стену. Ступени стонут. Где-то за спиной что-то тихо звякнуло – будто кто-то коснулся металла рукой. – Кто здесь?.. – шепчет он, и голос глохнет. Ответа нет. Только дыхание маяка, ровное, глубокое. Наверху купол. Линза Френеля, покрытая инеем, и... свет. Тёплый. Пульсирующий. Он не мог загореться – питание выключено. Но он горит. Как будто кто-то стоит по ту сторону стекла и поворачивает старый рычаг вручную. Хонджун делает шаг вперёд, дрожащий, замерзающий, и на секунду ему кажется, что в отражении линзы – не его лицо. Свет дрожит, переливается, и кто-то будто смотрит на него изнутри. Хон отступает назад, к лестнице. Здесь никого нет, это игры замерзающего мозга. Ещё шаг. Оступается. Уже мысленно представляет, как его жизнь обрывается на крутой винтовой лестнице не пережив и одного пролёта. Но кто-то хватает его за грудки и тянет на себя. Тепло. Очень тепло. Это первое, что он осознал, когда первый всплеск адреналина прошел. Теплые объятия. – Ты вдохнул сюда жизнь, с твоей я тебе не дам расстаться... От незнакомца, обнимающего его, пахло воском и водорослями. Казалось, его тепло Хонджун не только осязал, но и почти мог попробовать на вкус. Его перестала бить дрожь, даже, кажется, лихорадка отступила. Хонджун хотел что-то сказать, спросить, кто он, откуда здесь человек, как он вообще мог попасть внутрь, если двери завалены снегом. Но язык не слушался. Воздух стал густым, словно его можно было пить. – Кто ты... – выдохнул он, и слова утонули в тепле чужого дыхания. – Я тот, кого ты звал, – ответ прозвучал тихо, как шум прибоя вдалеке. Голос не имел возраста. Ни мужской, ни женский. Просто… существовал. Хонджун закрыл глаза. Ему хотелось провалиться в это тепло, раствориться. Так уютно не было никогда. Пальцы незнакомца – или того, кем он был – обжигали. Томно, сладко. – Ты хотел тишины, – шепчет голос. – Вот она. Тишина, где нет ни боли, ни страха. Только свет. Хонджун попытался открыть глаза, но свет стал слишком ярким. Керосиновый, живой, жёлтый. Маяк вокруг дышал в унисон. Старые шестерни тихо заскрежетали, линза медленно повернулась, и над морем снова вспыхнул луч. Тот самый, живой, тёплый. Хонджун хотел улыбнуться. Кажется, у него получилось. Тепло не отпускало. Руки не отпускали. Они скинули куртку, теплую толстовку, пробрались под термобелье, коснулись кожи. Так томно, нежно. Прикосновение вызывало мурашки, которые будто круги на воде, разбегались до кончиков пальцев. – Как... – тихий всхлип. – Твоё имя... – Сонхва, – мягкий бархатный голос сразу в душу. Поцелуй в бьющуюся жилку на шее. Ещё один под ключицей, и в ложбинку между. Ниже, будто собрался пересчитать ребра губами. Хонджун не понимал, жив ли он ещё. Свет обволакивал изнутри, тёплый, как дыхание. Кожа пылала не от жара, а от прикосновения, будто каждая клетка вдруг вспомнила, каково это быть живой. Сонхва не спешил. Его движения были спокойными, размеренными, как качание моря за стенами башни. Пальцы касались кожи осторожно, почти благоговейно. Он будто проверял, не растворится ли человек, если сжать чуть сильнее. – Не бойся, – шепнул он, – здесь тебе не нужно дышать. Маяк сделает это за тебя. Свет за стеклом вспыхнул сильнее, отражаясь на мокром металле, на губах, на ресницах. Воздух звенел, и где-то в этом звуке Хонджун различил сердце. Не своё. Маяка. Он прижался ближе, слушая это биение. Сколько лет он гнался за тишиной? И вот, когда нашёл её, оказалось, что она дышит вместе с ним. – Сонхва... Имя сорвалось с губ, и звук растворился в свете, как камень, утонувший в воде. Хонджун улыбнулся, не открывая глаз. Пусть так. Пусть останется здесь, в этом свете, где нет ветра, холода и одиночества. Где есть только тепло Сонхва, его сильные, но нежные руки, которые лишали мужчину остатков одежды. Почему-то без одежды ему гораздо теплее, чем в ней.. Теплее от горячих губ, которые сомкнулись на его члене. О нет, не просто тепло – пожар, в стонах которого он захлёбывался, пока умелый язык доводил до грани безумия. Джун растворялся в ощущениях, будто физическое и душевное смешалось в неразделимую эмоцию, которую выразить он мог только хриплыми стонами, толчками глубже, в горячее горло, поощряемый уже сдавленным полустоном самого Хва. А потом – ничего. Только свет, пробивающийся сквозь шторм.

• ° ★ ° •

Когда наутро шторм стих, и спасательная лодка добралась до острова, маяк всё ещё горел. Линза вращалась, мягко, ровно, будто кто-то следил за морем. Внутри было тепло. На стекле фонарной комнаты отпечаток ладони. Тела не нашли. С тех пор маяк светит каждую ночь. Без топлива. Без ветра. Без солнца. Рыбаки говорят: «Хонджун всё ещё светит, чтобы никто не заблудился».