Ботинок

Всё произошло так быстро. Кислотный желтый на стенах, глянцевый блеск на женских юбках, потом тусклый свет фонарей. Алексей с трудом помнил, как они добрались до дома, но Даня шёл впереди, обгоняя его всё сильнее с каждым шагом. Предвкушение сворачивало внутренности в тугой узел под Алексеевыми рёбрами. Когда его опрокинули на пол в прихожей, он не сопротивлялся. Затылок зазвенел, как качающаяся по кругу фарфоровая чашка. Тошнит. Его сейчас вывернет. В глазах встал потолок. Обычно белый, а сейчас серый в полутьме, пустой. Алексей слышал своё дыхание, ритм сердца, звук которого проглатывал желудок. И шаги. Он приподнял голову, но только слегка, потому что затылок все ещё дребезжал, а конечности были ватными. У его плеча стояли два тёмных армейских ботинка. Даня поднял ногу. И придавил подошвой шею. Голова снова опустилась на пол с тихим стуком. Горло обожгло рвотой, но Алексей сдержал позыв, проглатывая еду, разжиженную желчью. Почувствовал, как подошва слегка двинулась, пока он отчаянно заталкивал всю химозу из клуба назад в желудок. Ребристая потертость на кадыке саднила. Носок ботинка упирался в подбородок, натягивая шею как струну. Даня надавил чуть сильнее. Алексей задыхался, слышал собственный хрип, ломающийся и кряхтящий. Ноги выпрямлялись и зажимались в коленях сами по себе, скользили по полу. Алексей то судорожно вдыхал, то выхаркивал воздух. Давился им. Не получалось широко раскрыть рот, потому что Даня крепко удерживал его подбородок. Пальцы дрожали от напряжения, бессмысленно цеплялись за пол. Алексей пытался найти его лицо, но видел только два размытых пятна над собой, красных, тёмных как кровь. Глаза, не Данины глубокие карие, полные тепла, а хищные проблески алого. Но они были единственным маяком сейчас, в этой темноте, в сужающемся по краям зрении. В знакомом натяжении внизу живота. Мысли смешивались. Даня не сможет убить его. Нужно просто перетерпеть. Дать ему выкипеть и обжечь его своей яростью. Даня не позволит ему умереть. Лоб горел, как и всё лицо. Жизнь мелькала перед глазами. Хор, колледж, институт. Весь смех, вся боль. Любовь. И его лисёнок, совмещающий все это в остром импульсе. Снова и снова. Даня, хихикающий в его сгибе шеи от какого-то дебильного анекдота, придуманного на ходу. Даня, смотрящий исподтишка, тяжело и холодно. Потому что Алексей опять подтрунивал его ревность, весь день вспоминал бывшего. Даня, потирающий ладонью его пах, пока расцеловывает лицо. Чужие шероховатые губы мягко ложились на кожу, и Алексей щурился, как довольный кот. Даня, выбивающий из его ладони стакан с кофе. Его сварил бариста, которому Алексей позволил пожирать себя глазами. Показывающий ему язык, когда ворует из рук йогурт. Чтобы потом бегать вместе по дому, играя в догонялки, как дети. Швыряющий в стену стул от злости. Он ещё не остыл с прошлого раза, думал тогда Алексей, надо быть осторожнее и пока не устраивать провокации. Смеющийся. Плачущий. Нежный. Жестокий. Любящий. Любящий? Даня подвигал подошвой, растирая ссадину на адамовом яблоке. Алексея тут же выбило из воспоминаний, он невольно замычал, но звук был больше похож на натянутый писк. Сухость разъедала глаза. Капиляры лопались, белок вспыхнул. Алексей моргал часто, чаще, чем вдыхал, и острый силуэт чужого взгляда смывался в темноту. Кажется, он слепнет. Почему-то это казалось забавным. Губы дрогнули, так же, как напряженное горло. Один уголок приподнялся, растягивая щеку в истерической полуулыбке. — Тебе что, весело? — шипение пробилось в его мозг через нарастающий гул в ушах. Из глотки в ответ вырывался только хрип. Глаза закатились в сторону и Алексей ощутил, как слюна стекает с края губ на пол и волосы, касающиеся плеча. Он чувствовал себя немощным, раздавленным. Беспомощным. Эта мысль приятно разъедала мозг. Алексей поджал губы, готовый принять на себя всё. Каждое шевеление подошвы вбивалось в его голову гвоздями, хотя он мог поклясться, что сейчас почти не чувствовал шею. Даня будто пытался протолкнуть кадык ему в глотку. Он мог бы переломать хрящи, изорвать трахею. Убить. Но Алексей знал, что это только боль. Невыносимая, заставляющая его просить больше. Поэтому он не сопротивлялся. Из последних сил добровольно подставлял шею, чтобы Даня мог раздавить, а потом разорвать её до мяса. Только он мог сделать это правильно. Алексей ощущал всей кожей, как одновременно боялся и хотел этого. Он бы прижал ботинок сильнее, если бы не перестал чувствовать рук. Если бы Даня узнал, он бы никогда больше не посмотрел на него. Омерзительно, думал Алексей, гадко, как и все его нутро. Боль, колющая как иглы, сменилась чем-то постоянным, вроде пилы, разрывающей кору и древесину. Медленно, не снижая давления. Тело плавилось. Наверняка он уже весь взмок от пота. Особенно раскалилось лицо, от щёк и лба как будто шёл пар, затрудняя и без того обрывистое дыхание. Алексей не мог отвести глаза от этих светящихся зрачков над ним. Ярких, непреклонных. Но они вдруг погасли. — Тебе нравится та шалава? — голос Дани был громким, злым, но дрожал. — Или просто нравится сажать девушек на колени? Мучить меня? Слова дребезжали в ушах. Если Даня и открыл глаза снова, Алексей видел не их, а крохотные вспышки зелёного и красного, тонущие в темноте. Больше всего на свете хотелось опустить веки. В горло было больше не протолкнуть ни одного вдоха. Алексей застыл с открытым ртом, как умирающая на суше рыба. Темнота кружилась вокруг него, и казалось, будто это двигался он сам. Скорость все нарастала, голова дергалась. И вдруг давление резко ослабло. Даня поднял ногу достаточно, чтобы подошва едва касалась его адамова яблока, но все ещё надавливал носком на подбородок. Алексей вдохнул с отчаянным хрипом, расцарапывая ногтями линолеум. Грудь не наполнялась, но он все равно беспомощно пытался проглотить как можно больше воздуха. На секунду все расплылось в одно пятно. Ботинок все ещё был здесь, угрожающе нависал над дрожащей артерией. Даня склонился над ним, накренив колено. — Ну же, — Алексей ответил стоном на его рычание. — Скажи что-нибудь. Его ноги слабо дернулись, голова было пустой и лёгкой. Между бёдер натирало. Алексей чувствовал влагу под ногами и с ужасом понял, что это моча. Унижение сделало кровь ещё горячее. Навязчивая липкость под бельём делала картину ещё ярче. Он кончил. Сдавленный стон вырвался из-под его рёбер, полный стыда и разочарования. Разве не этого он хотел? Этого, но… Какой кошмар… Металлический привкус горчил на языке. Он знал, что кровь пошла носом. Язык, казалось, намертво прилип к нёбу, но Алексей заставил себя говорить, приоткрывая окровавленный сухой рот. Сжал чужую лодыжку ладонью, которую била крупная дрожь. Пальцы едва сгибались. — Даня, — его надорванный хрип был благоговеен и наполнен страхом. Будто он обращался к божеству-спасителю и одновременно к пасти, открывшейся для финального щелчка. Его прерывал скрипучий кашель. — Даня… Его слова, казалось, дотянулись до чего-то в Дане. Чего-то, что не хотело разорвать его в клочья. Задержка длилась всего секунду. Подошва соскочила с его шеи так быстро, что голова Алексея дёрнулась в сторону. Больно. Пульсация мозга пошла рябью перед глазами. Спазмы в горле не давали рвоте выйти сразу, и Алексей, превозмогая ужас, приподнялся на локте, дрожа и выплевывая слезы, слюну и пищу на пол вместе с остатками своей жажды. Он пресытился. Даня не держал его за волосы, не помогал, не шептал колыбельные. Он просто пробегал по нему глазами, будто оценивая эту жертву. Пока Алексей не остался в коридоре один, сотрясаясь над лужей собственной рвоты, мочи и этого гадкого следа его одержимости. Он хотел этого. Омерзительно.