Воспоминания о второй любви

— И всё же... Ты скучаешь по своему прошлому? Чайная ложка противно бьется об хрупкий фарфор чашки, когда я резко перестаю перемешивать сахар в кофе. Вздыхаю и, взяв чашку в руки, поворачиваюсь к супругу и отпиваю терпкий напиток. Он с легкой горечью ложится на мой язык, и эта горечь начинает заползать дальше, в самое сердце. Подхожу к дивану, на котором сидел Чадвик, и заглядываю в его волнующие карие глаза. Делаю ещё один глоток и заползаю теплыми из-за чашки пальцами в его темные непослушные кудри: — Почему тебе так интересно моё прошлое? — Потому что... — он смущается моего напора. Сжимает пальцами край дивана и тут же скрещивает их между собой, когда понимает, что я это заметил. — Ты знаешь обо мне всё. Вся моя жизнь записана в твоём досье с личными подробностями, а я... Ты всё еще для меня закрытая книга, Эдвард. Я улыбаюсь, принимая маленькое поражение и, отставив чашку в сторону, заползаю коленями на диван, зажимая супруга между ними. Он расстерянно кладет свои грубоватые ладони на мои бедра. Нерешительно гладит меня по пояснице, не смея оторвать взгляда от моего лица. Я приучил его не отводить от меня взгляда, ибо сам очень любил его глаза. Карие, глубокие, но... недостаточно темные. Не такие, как у него. В них не тонешь, не захлебываешься, но определенно находишь спокойствие. Медленно целую его мягкие губы. Слишком нежные, не терпкие, а даже сладковатые после чая с молоком. Те губы были властными и ведущими... Теперь этими губами стали мои. Мой язык переплетается с чужим, и, как и каждый раз, я получаю удовольствие от его вздрагиваний. Первые разы он отворачивался от меня в полной растерянности, прикрывал уста руками, но теперь совсем не сопротивляется. Лишь мелко вздрагивает и жмётся своими ладонями ближе к пояснице. — Эд... Пожалуйста, — тихо шепчет он сквозь мокрый поцелуй. Я сжаливаюсь над бедолагой и, упав лбом на его плечо, поглядываю на него снизу вверх: — Хочешь узнать о моём прошлом? — Да, Эд... Я хочу узнать тебя получше. Знать то, что ты знаешь обо мне, но я не знаю о тебе. — А если оно тебе не понравится? — Что, ты участвовал в чем-то незаконном? — Чад тихо усмехается и слизывает с губ влагу. Я не могу не прищуриться, наблюдая за этим. — Да вроде нет, но... вдруг тебе будет неприятно узнать о моих отношениях с... другими людьми? — Боже, Эд, — он закатывает глаза и откидывается на спинку дивана. Но я точно почувствовал, как он сжал мою рубашку. — Я и так знаю, что у тебя их было немало. Мне не интересны твои разовые похождения, мне интересны... Он обрывается на паре фраз, и я выпрямляюсь, чтобы сравняться с его лицом. — Что интересны? — Мне интересны, были ли у тебя настоящие чувства. Любовь. Переживания. Ты никогда об этом не рассказывал, но я ведь знаю, что у тебя это было. — С чего ты взял? — снова пытаюсь его отвлечь, играясь с волосами у чужого виска. Тот старается не обращать внимания. — Ты слишком тщательно заботишься о сценах любви в пьесах. Избегаешь плохих финалов и трагедий. Это ведь как-то связано с тобой. Моя рука замирает, а затем и вовсе выскальзывает из темных прядей. — Да. Связано. — Тогда расскажи мне! Я смотрю в его внимательные глаза. Долго. Пытаюсь переубедить его в любопытстве, но встречаюсь с упорным желанием меня узнать. И в итоге сдаюсь. Разве я могу противиться, когда он так на меня смотрит? — Моей первой любовью стал театр. — Тц, Боже, Эд, я не то... — Нет, ты послушай! — я прикладываю палец к его устам и поудобнее усаживаюсь на его коленях. Тот тихо выдыхает. — Моей первой любовью стал театр. Мысли плавным потоком устремились в закрома воспоминаний, вытаскивая из ящиков памяти самые яркие моменты. Я невольно начал улыбаться, пересказывая всё, что мелькало в моей голове: — Я помню, когда впервые ступил через порог АТИЛЛа. Как директор похлопал меня по плечу и поблагодарил родителей за то, что те отдали меня в столь надёжные руки. Я помню, как быстро прорвался через толпу лучших из лучших и был почти в самом её начале. Для меня она на самом деле была очень серым стадом; что удивительно — творческие люди обычно самые яркие. Но один из них всё же выделился, всё же зацепил моё внимание. Я почувствовал напряжение в коленях. Вот ведь чудик... Переживает из-за соперника в прошлом, хотя уже знает, что я полностью его. Улыбаюсь и приобнимаю его за шею, чтобы прижаться своей грудью к его и привести в чувства: — Виктор. Он был моей второй любовью. Дерзкий, амбициозный, совершенно не похожий на других, хотя там все друг от друга отличались. Но я чувствовал — он единственный со мной на равных. Это бесило меня. Злило. И одновременно восхищало. Ведь стоило только мне сделать шаг вперед, как он быстро догонял меня. Обгоняет он — и я тут как тут. Мы не хотели друг другу уступать. Я целую скулы Чадвика, напоминая, что я всего лишь рассказываю своё прошлое, но прямо сейчас нахожусь в настоящем. Целую и медленно перебираюсь к его шее, а сам тем временем продолжаю: — Так продолжалось, пока однажды мы оба не поняли, что влюблены не только в искусство. Мы были без ума друг от друга. Мы учились любить, учились скрываться от других и раскрываться самим. Мы были первыми друг у друга и использовали любой подходящий для секса и ласк момент. Мой язык высосывается наружу и я веду им по его выпирающему кадыку. Слегка кусаю, отчего Чад взгдрагивает и теряется, вжимается в спинку дивана. — Но время шло. Диплом приближался. Разговоры о будущем заводились всё чаще. И ни один из нас не упомянул в своём будущем нас. Там были лишь мы и наши амбиции. А они высокие, очень высокие... Мы понимали, что у нас нет общего будущего. И оба знали, что скоро предстоит расстаться. Оставляю крупный засос на его смуглой шее. Открыв глаза, я на секунду испугался, ведь увидел перед собой шею Лудовски. Его кожа была такая же смуглая и я когда-то оставлял засосы ровно на этом же месте. — Эд... Хмурюсь и снова прикрываю его губы. — Наш последний день мы провели в обнимку. Целовались так, словно это последний день жизни. Он действительно таким был. Ласкали друг друга, жались будучи голышом, и ревели, ревели... ревели. На следующий день у меня кололо от слёз глаза и я двое суток закапывал их, чтобы избавиться от покраснений. — Эдвард... — его тихий голос остановил меня, когда мои руки уже во всю гуляли под его рубашкой. Я поднимаю на него глаза и он, сглотнув слюну, продолжает: — Ты всё еще любишь его? Я долго смотрю в его темную радужку, но недостаточно темную. Я улыбаюсь на эти янтарные проблески света в его бликах и вновь приближаюсь к мягким губам: — Люблю. Но лишь как воспоминание. Так же, как и люблю театр, свою первую любовь. Но сейчас я люблю тебя, Чадвик. И только тебя.