Твой мрачный взор

Запах крови стоял в воздухе, густо,забивая все лёгкие, мешая дышать. Поваленные деревья, изломанные тела охотников,где лица застыли в агонии, чёрный дым от сгоревших факелов — всё это напоминало о недавней резне, от которой осталась лишь окровавленная земля, усыпанная трупами. Аказа стоял среди руин, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губ. Лицо его было безмолвным, но в глазах — тот самый холодный огонь, что не гаснет после боя, желание продолжить, не имея возможности. Вязкий азарт. — Жалкие слабаки, — бросил он в темноту, — Ни один не стоил удара. Впрочем, не успел он и шага сделать, дабы уйти с этого поганого места, как пространство озарилось золотым блеском. Воздух будто стал светлее, прозрачнее, морознее, а тишину разорвал весёлый, почти певучий, звонкий голос: — А вот и ты, Аказа-доно! Какая встреча! Я уж думал, ты занят чем-то более полезным. Как хорошо, что мы встретились! На горизонте, в окружении снежных хлопьев — стоял Доума. Его глаза сияли в лунном свете: радужки блестели, добавляя в это унылое место цвета. На лице — беспечная улыбка, как будто всё происходящее вокруг было забавной сценой,а не чем-то жестоким. — Доума, — произнёс Аказа холодно, сплёвывая это мерзкое звучание, как будто само имя портило воздух. — Чего ты снова хочешь? — Разве нельзя просто придти, проведать своего любимого товарища? — игриво сложил руки Доума, глядя на него из-под ресниц. — Я слышал, ты устроил малюсенький погром. Хотел убедиться, что ты не устал убивать без толку. — Проваливай, — коротко ответил Аказа. — Ах, ну вот опять, — с притворной обидой вздохнул Доума. — Ты всё время такой суровый. Я ведь только хотел поговорить, ты разбиваешь моё хрупкое, и без того слабое сердечко! — с иронией отвечал второй, слегка хихикая. Аказа двинулся вперёд. — Твои разговоры — мерзость. Противно тебя слышать изо дня в день. — А твои кулачные бои, думаешь, сплошное удовольствие наблюдать? — отозвался тот с улыбкой. — Впрочем, я чувствую, ты не наигрался. Ох, милостивый Аказа-доно! Только не говори, что ты совсем не в настроении! Аказа сжал руки в кулак, показывая всем видом, что будет рад снести слишком разговорчивым челюсть, для того, чтобы тишина продлилась ещё пару мгновений. Доума рассмеялся — звонко, почти музыкально. — Ах, как же я скучал по твоей злости! Она такая… живая! Аказа не ответил. Он кинул суровый, тяжёлый взгляд, слегка прищурив глаза. Ему не нужен был этот смех. Не нужно было сияние этих глаз. Всё, что исходило от Доумы, казалось ложным, скользким — как зеркало, показывающее не мир, а его насмешку. Но где-то глубоко под раздражением теплилось другое чувство — неясное, тягучее, похожее на тревогу. То, что он не должен был ощущать. Прикрыв свое личико веером, Доума протяжно ответил, строя глазки. — Мне кажется, ты слишком напряжён. Такое суровое личико тебе совсем не идёт, Аказа-доно! Аказа злостно закатил глаза. — Замолчи. — Нет-нет, правда! — рассмеялся тот. — У тебя такие красивые глаза, когда ты злишься. Я бы заморозил их навеки, чтобы смотреть каждый день. Тот совсем ничего не ответил. Не собирался более тратить на это мерзкое создание даже крупицу своего времени. Повернувшись, он ушёл прочь, скрываясь в роще ещё оставшихся, живых деревьев. — Опять убегаешь, — донёсся за ним певучий голос. — Это ведь не по-мужски! Но на его саркастичный смех так никто и не ответил. Лишь ветер разносил его по местности. Не видя смысла оставаться в этом нудном месте дальше, Доума поспешил отправиться за Аказой.

***

С того момента прошла пара дней. Ночная синевая озаряла малиновые волосы, которые едва шевелились на ветру. Аказа стоял на краю обрыва, который ему удосужилось найти ещё несколько боёв назад. Внизу, между горами, струилась белёсая мгла — облака, похожие на океан. Такие глубокие, чистые. Холод обвивал его плечи, но он не мог полноценно прочувствовать его. Демоны не мерзнут. Только странная пустота внутри напоминала о том, что когда-то в груди билось сердце. «Почему он не оставляет меня в покое?» — думал он, вспоминая эти надоедливые, хитрые глаза, насмешливую улыбку, и смех, будто звенящий лёд, который рассыпается на осколки. Он ненавидел этот смех. И ненавидел себя за то, что память о нём не отпускала. В глубине леса треснула ветка. — Неужели я помешал твоим медитациям, Аказа-доно? — мягкий голос, до ужаса знакомый. Аказа обернулся, и — как всегда — увидел его, блестящего, как утренний иней. Доума держал в руках веточку с засохшими цветами. — Они погибли, — спокойно сказал он. — Но всё равно прекрасны. Как очаровательно, не находишь? — Прекрати говорить чушь. И хватит следить за мной. — Ах, ты всё ещё зол, — улыбнулся Доума. — Это прекрасно. Злость — такая тёплая вещь, особенно рядом с тем, кто холоден, как я. Представляю, как кровь закипает и бурлит внутри тебя. Наслаждение! Восхитительные ощущения, так ведь? Аказа шагнул ближе. —Я скоро посодействую в том, чтобы срубить твою пустую бошку. — Как грубо! Впринципе, как и всегда, — ответил Доума легко. — Тебя бы это позабавило, да? Попытки показаться сильнее, что-то доказать. Ах, Аказа-доно, ты так предсказуем! Тишина повисла между ними. Венка на лбу Аказы начинала пульсировать, зубы скрипели от отвращения. — Почему ты вообще увязался за мной? — вдруг спросил Аказа. — Потому что ты единственный, кто не боится смотреть на меня без обожания, — ответил тот. — Остальные демоны либо льстят, либо трусятся. А ты… ты смотришь, будто я грязь. Это освежает. — Я и есть тот, кто видит всю твою гниль. Отродье. — А может, ты просто видишь в ней отражение себя, не думал? Если так подумать, то мы даже похожи. Слова Доумы зазвенели в тишине. Аказа хотел ударить — но не смог. Что-то внутри него, то ли гнев, то ли смятение, сковало движения. — Я не такой, как ты. — Ах да, конечно-конечно, ты не такой, как я, — улыбнулся Доума мягко, почти искренне. — У тебя ещё осталась душа.