Осведомленность действительностью

      Припоминая самые давние времена, хочется вновь забыться, прочувствовать всё вновь, ощутить незыблемость на кончиках пальцев, которая моментально исчезает только при намеке на возможность действительности. Все это было похоже на сон, редко посещающий Виктора тогда, но являющийся самым драгоценным времяпровождением, и не только потому, что был отдыхом, хоть и 6-часовым, таким мелькающим, редкостным и чутким, а потому, что сон всегда смешивал его ощущения с реальностью, придавая им варьирующую окраску неопределенности, ощущения контрастности и беспокойств, что тревожили его тогда так часто. Виктор чувствовал себя живым, будто жизнь дала ему второй шанс, судьба смиловалась и посодействовала его счастью, будто все сошло с привычной, порядком надоевшей рутины, все сошло с серых будней, встав на другие рельсы, устремляя свой путь далеко в бесконечность, которая кажется пустой и полной событий одновременно. Тогда было совершенно немыслимо предаваться мыслям о прекрасном, мыслям о нынешнем, тогда это было раздражающим свойством, надоедавшим событием, которое сбивало его с толку, лишало вмиг всех мыслей и раздумий, заставляя устремить все внимание на радость. Чувство двойственности поедало изнутри, меняло Виктора в корне, ведь всем известен факт отрицания — чем больше выказываешь свою неприязнь, тем больше та или иная вещь так и норовит мелькнуть у тебя перед взором, так, ненароком, оставив лишь глубокую ссадину, которая подобна физической, ведь, это сравнение слишком сильно описывает то, как сильно болит в груди, как бессердечно тоска накрывает тебя своею пеленой, дабы защитить от концентрации внимания. Это все сравнимо с той же элементарной болью от свежего пореза, от кровоточащей ранки, такой незаметной, но явно ощутимой, ведь мозг всегда проецирует боль, вот только грань между душевной болью и физической не такая уж и величавая. Одну боль ты можешь предотвратить, просто обработав рану, а другую — ооо, надо постараться, поискать решение, попытаться подумать о чем то ином, совершенно отличном, но отрицание лишь плодит навязчивость, которая с силой, вдвое больше твоих желаний, начинает давить на тебя, предупреждая подступающую истерику. Думать о том, как приятен был бы обыденный разговор с Джейсом, прокручивая возможные стечения обстоятельств, возможные варианты событий, которые могут слиться в отречение, а может, во что-то большее. Которые могут поспособствовать построению связи, не только рабочей, этой приевшейся ежедневной обстановке, от которой тремор находит, а той, которая как раз таки и заполняет все его мысли сейчас. Хочется почувствовать себя человеком, а не машиной, посмеяться от души, поговорить об ерунде, предложить совершенно глупые идеи, погулять под ночным небом, рассматривая звёзды, и чувствуя мурашки, появившиеся то ли от холода, то ли от того, что он живёшь, что он идёт рядом со своим коллегой по работе, смеётся, обсуждая что-то кроме работы, что-то кроме проекта, что-то отличное от всего этого…

то ли от чего-то нового, так давно желаемого.

Виктор никогда не был поклонником всей этой напыщенной, подростковой — как её многие называют, бессмысленной романтики, но иногда ему хочется сглупить. Просто хочется поставить на первое место сердце, а не разум. Хочется забыть о боли, о проблемах, просто поболтать с человеком, разделяющим взгляды, именно поболтать, не вести эти, разносторонние, дискуссии, которыми полна их с Джейсом будничная серость, а просто, словно во сне, предаться душе, которую Виктор давно запер на замок где-то глубоко внутри, чтобы она, навзеначай, не взяла инициативу в свои руки и не выбралась, выбилась наружу, предательски подставляя его, ведь именно тогда, когда они продвигались в проекте, именно тогда она решила напомнить о своем существовании, хотя он уже обрадовался, отпраздновав победу в борьбе с чувствами, но Виктор никогда бы не подумал, что она восстанет из мертвых, вновь накрывая его этой, совсем детской, наивностью, которую он не был готов иллюстрировать в своем поведении, ведь никогда этого не делал. Делал, конечно, но сейчас он не хотел перебирать пережитки прошлого, таившего в себе слишком много боли, но в то же время и масштабных побед над самим собой. Хочется…хотелось — этого всего хотелось когда-то, не слишком уж давно, но хотелось. Теперь нет этой бессмыслицы, этой всепоглощающей необходимости хотеть, ведь у Виктора есть желаемое, хоть и не точно такое, как в его совершенном, идеальном, искусно написанном представлении, ведь имеющееся сейчас оказалось в разы лучше того, и он безумно счастлив сейчас, ощущая тепло рядом стоящего, теперь уже близкого ему человека. Просто держась за руку, передавая в этот обыденный жест всю свою натуру, все своё счастье, радость, удовлетворённость происходящим, а главное — любовь. Именно она тогда, совершенно случайно выказала свои границы, обступив их обоих, связав вместе, подстелившись мягкой почвой, на которой вполне таки возможно было вырастить нечто свое, нечто большее, чем просто наигранные, слишком яркие и ванильные поцелуи и объятия. Эти театральные образы были бессмыслицей для них, ведь их связывало нечто большее, пустившее корни не в пустоту, а именно в них обоих, позволяя самостоятельно закладывать в свои чувства индивидуальность. Они оба знали, что всегда готовы постоять друг за друга, готовы выручить друг друга и в общем-то готовы на все, но никогда бы не подумали, что любовь подобна растению, прекрасному, имеющему собственный жизненный цикл, как и любое живое существо. Она способна изменяться, менять форму, цвет, вкус, запах и ощущения. Полагаясь на давно приевшийся всем, в том числе и им обоим образ любви, они никогда бы не подумали, что так сильно необходимы друг другу, просто потому что являются составляющими одного целого, составляющими прекрасного, чего-то нового и неизведанного. Положить голову на плечо другого — в этом нет ничего непристойного, интимного. В этом есть лишь тепло, так приятно согревающее сейчас, в холодный пилтоверский мороз. Руки мёрзнут, но сознание так бесстыдно льстит, как бы подгадывая атмосферу, понимая то, что они не намерены расходиться сейчас. Только бы постоять так ещё, напрочь забыв о холоде, о боли, о проблемах. Главным составляющим, перекрывающим все в округе, являлось пребывание в присутствии друг друга. Банальное нахождение рядом и ощущение близкой радости, позволяющей раскрепощение. — «Сильно замёрз?», — так тихо, будто боясь спугнуть, Джейс интересуется, беспокоясь о состоянии Виктора. Джейс помнил о том, что тот не сильно любит заботу, но о чем может идти речь, когда рядом стоит настолько дорогой человек. На лице Виктора появляется улыбка, которую Джейс сейчас не заметит, ведь его взгляд устремлён в темнеющую пустоту пилтоверских переулков, освещаемых фонарями. Улицы под вечер опустели — и это ожидаемо, ведь никто из жителей не желает обмораживать конечности. Настроение резкое, скорое, контрастно смешивается со спокойствием, исходящим от их самих, так глупо стоящих сейчас. Слова не всегда оказывают влияние так, как поступки. Многие желают романов — смазливых, быстро надоедающих, из-за чего, впоследствии, моментально проходящих. — «Шутишь? С тобой мне не может быть холодно.» От этих слов хочется пьянеть, хочется слушать только Виктора, будто никого больше не существует в этом мире. Джейс любит в нем все, до каждой клеточки. Любит его внимательные глаза, насыщенные янтарным блеском; любит его голос; родинки, вроссыпь разбросанные везде, будто звёздочки; его ум, его идеи, шутки, выговоры — абсолютно все, что связано с ним. Никто больше не способен вызвать такую реакцию на, казалось бы, совершенно обычные слова, но сколько всего он вложил в них. Джейс знает, они не пусты, они далеко не пусты и мимолётны. Да, они просты, но зачем задумываться о чем-то сложном, о чем-то красивом, ненастоящем сейчас? Главное — говорить то, что чувствуешь, ибо именно эти, хоть и безумно банальные слова, вызывают бурю положительных эмоций. Да, сентиментальность Джейса в такие моменты даёт о себе знать, ведь он всегда слишком чувственно относился к словам, поступкам и эмоциям, что нельзя сказать о Викторе. Ведь тот, хоть и стоял сейчас, мягко улыбаясь, полностью отдавшись лёгкой радости, в обыденной жизни ко всему относился внимательно, чутко, серьёзно. В этом и был весь смысл, ведь они, вроде, такие разные, дополняющие друг друга, создающие прекрасное вместе. Сигаретный дым смешивается с холодным воздухом, так пафосно скрашивая ночной пейзаж. Глупая привычка, от которой пора бы уже отучиться. Раньше она помогала Джейсу отвлечься от чересчур проблемных ситуаций, от груза запутанности в своей же жизни и поиска её смысла, но сейчас…сейчас даже отвлекаться не хочется. Единственное желание — навсегда оставаться в волшебном настроении. Находясь рядом друг с другом, хочется жить, именно жить, а не просто существовать, глупо полагаясь на произвол судьбы. Хочется строить судьбу самостоятельно, доверившись только лишь себе. — «Я счастлив, что повстречал тебя тогда, Джейс. Не побоюсь пооткровенничать, ведь ты действительно изменил мою жизнь, окунув меня в реальность. Показал, что значит быть живым человеком, с чувствами.», — слова Виктора, произнесенные им слегка задумчиво, но с изысканной искренностью, замечательно вписывались в момент, согревали Джейса. Джейс чуть сильнее сжимает его ладонь в своей, ощущая, как он ответил ему тем же действием. Снежинки кружат вокруг, неспешно оседая на предметы, на их кистей. Они моментально таят, успев лишь только мельком коснуться поверхности тыльной стороны их ладоней, ведь тепло, объединенное в этом обычном жесте, имеет не только физическое свойство. Хоть таяние снега и объяснимо фактически, хочется забыть все эти научности, чтобы просто побыть в состоянии питающей неопределенности, некой разгрузки от дум, необходимой им, как и любому человеку. — «Знал бы ты, как я счастлив. Это не описать словами, но все же…знай, просто знай, что для меня ты всегда будешь особенно важным человеком. Просто безумно.», — вышло как-то совсем наивно, будто наигранно, хотя Джейс пытался прозвучать уверенно, нежно. Даже если так, Виктор все равно уже давно изучил личность Джейса, поэтому знает, что эти нестрогие выражения намного откровеннее точных выговоров, ибо Джейсу проще общаться с близкими именно так — без раздумий, просто то, что чувствует, но Виктор никогда и не нуждался в сложных словесных оборотах. Он слишком сильно ценил честность, а особенно от тех, кто был ему близок. Без напыщенной романтики, без наигранности, без этой размазанной драмы, лишь только правда, поступки и истинные чувства способны проложить этот ярчайший путь любви, не относящейся ни какой из существующих, ведь эта любовь превыше плотских удовольствий. Джейс выбрасывает дотлевающий окурок и кладёт голову на плечо Виктора. Тот его любезно принимает в объятия, умиляется, что несвойственно ему в обычной, рабочей обстановке, и почти шепотом произносит, прильнув к Джейсу: — «Я знаю, Джейс, я прекрасно это знаю…»