Вещь

      Солнечный свет, густой и золотой, как мед, струился сквозь высокие стрельчатые окна в покои принца Гоги. В воздухе витала пыль, танцующая в лучах, смешиваясь со сладким ароматом спелых персиков, стоявших на резном прикроватном столике. Принц, развалившись на шелковых подушках у окна, с отвращением отпихнул ногой книгу по истории королевства. — Скучища невообразимая, — проворчал он, и его капризный голос прозвучал громко в утренней тишине. — Все эти даты, битвы… Кому это вообще нужно? Его паж, Максим, не поднимая головы от вышивания, тихо ответил: — Государю-отцу нужно. Он сказал, ты должен знать историю своих предков.       Максим сидел на низкой скамеечке в ногах у кровати. Его тонкие пальцы ловко управлялись с иглой, заставляя на ткани расцветать причудливые синие цветы. В свои пятнадцать он и впрямь был удивительно миловиден. Лицо с большими, светло-серыми глазами, аккуратным носиком и мягкими губами выглядело кукольныс. Светлые волосы, которые всегда были растрёпнанные и кудрявые, оттеняли нежную, почти прозрачную кожу. Его фигура в простом камзоле пажа казалась хрупкой и тонкой, с плавными, почти женственными линиями. Он был полной противоположностью Гоге — статному, с горящими глазами и резкими, порывистыми движениями.       Гога вздохнул с преувеличенной тоской и перевел взгляд на Максима. Его раздражение стало понемногу таять.       — Брось ты эту вышивку. Говори со мной.       — Я и так с тобой говорю, — Максим улыбнулся уголками губ, не отрываясь от работы.       — Нет, не так. Глядя на меня.       Максим послушно отложил пяльцы в сторону и поднял на принца свой спокойный взгляд. Гога смотрел на него, и в его взгляде было что-то привычно-собственническое. Макс был его тихой гаванью, единственным существом в целом мире, перед кем не нужно было напускать на себя важность или скрывать дурное настроение.       — Я утомился от всех — откровенно признался принц, срывая лепесток с розы, стоявшей в вазе. — Придворные с их вечными ужимками, учителя с их занудством… Отец требует невозможного.       — Он готовит тебя к правлению, — мягко заметил Максим.       — А я не хочу править! Я хочу… — Гога замолчал, не в силах выразить ту смутную тоску, что иногда подступала к его сердцу. — Я хочу, чтобы все было как в детстве. Помнишь, мы убегали в старые оранжереи?       Максим кивнул, и на его бледных щеках выступил легкий румянец.       — Помню. Ты сломал тогда ветку у апельсинового дерева, а садовник чуть не высек меня за это.       — Но я не позволил! — живо воскликнул Гога, словно это было вчера. — Я сказал, что это приказ принца. И все сразу стали подобострастно кланяться.       — Ты всегда меня защищал, — тихо сказал Максим, опуская глаза. — Даже когда я был неправ.       Гога встал с кресла и подошел к нему. Он был выше и сейчас казался еще более внушительным. Меладзе протянул руку и легонько тронул прядь светлых волос пажа.       — Потому что ты — мой. Мой паж. Мой лучший друг.       Он редко произносил это слово вслух. Оно казалось слишком простым для их отношений, слишком обыденным. Но другой он подобрать не мог. Гога присел перед товарищем на корточки, заглядывая ему в лицо.       — А ты… ты никогда меня не боишься? Даже когда я в гневе? Даже когда кричу?       Максим покачал головой. Его миловидное лицо было совершенно спокойно.       — Нет. Я знаю, что за твоими капризами скрывается доброе сердце. Ты как щенок, что рычит на всех, но лижет руки тем, кого любит.       Гога фыркнул, но был польщен.       — Глупости ты говоришь. Я принц, а не щенок.       Он замолчал, глядя на бледное, беззащитное лицо Максима. Вдруг его охватило странное чувство — нежность, смешанная с желанием оберегать. Он взял пажа за подбородок, заставив того поднять голову.       — Обещай мне одно, Макс.       — Что?       — Никогда не уходи. Оставайся всегда рядом. Что бы ни случилось. Что бы я ни натворил.       В его голосе звучала несвойственная ему уязвимость. Максим почувствовал, как защемило сердце. Он видел в этом избалованном принце того маленького мальчика, с которым когда-то делил все секреты.       — Я никуда не денусь, Ваше Высочество, — прошептал он.       — Ты чего, забылся? — резко поправил его Гога. — Когда мы одни - просто Гога.       — Хорошо, Гога, — имя, произнесенное вслух, прозвучало как самая большая доверенность.       Гога улыбнулся своей ослепительной, капризной улыбкой, встал и потянулся.       — Ладно! Может, я все-таки послушаю этого старого ворчуна-историка. Но только если ты сядешь рядом и будешь шепотом подсказывать мне, если я забуду какую-нибудь дурацкую дату.       — Это не по правилам, — попытался возразить Максим.       — А я — исключение из всех правил! — весело заявил принц. — Идем. И прихвати персики. Старик тоже, наверное, проголодался.       И он потянул Максима за руку из покоев, его капризное настроение сменилось легким и радостным, как всегда бывало, когда рядом был его паж. Его единственный друг. Его тихая пристань.

***

      Вечерние тени сгущались, окрашивая мраморные коридоры замка в сизые тона. Гога в нетерпении бродил по своим покоям, когда дверь бесшумно отворилась и пропустила внутрь Максима. На лице пажа играла редкая, почти озорная улыбка.       — Одевайся темнее, — шепотом сказал он, и в его глазах плясали загадочные огоньки. — И потише.       Гога, привыкший, что его планы исполняются с треском и свитой, замер в изумлении.       — Куда? Зачем?       — Просто доверься, — ответил Максим, и в его тихом, но твердом тоне было столько уверенности, что принц безропотно накинул темный плащ.       Они двигались как тени. Максим, знавший наизусть не только расписание стражников, но и каждый скрипящий камень пола, вел его за собой. Он был их мозгом и картой, в то время как Меладзе, с замирающим от непривычного волнения сердцем, слепо следовал за ним. Друзья проскользнули через потайную калитку в саду, потом — через щель в крепостной стене, о которой, казалось, не знал никто, кроме пажа. И вот они уже за пределами королевства, в диком лесу, где воздух пах смолой и свободой.       — Макс, я требую объяснений! — попытался вставить в голос привычные нотки приказа Гога, но получилось скорее вопросительно.       — Скоро все поймешь» — только и сказал паж, крепче сжимая его руку в своей тонкой ладони.       Они вышли на край высокого обрыва. Внизу, в черной бездне, шумела река. Но главное было над ними. Небо, огромное и бескрайнее, усыпанное алмазной россыпью звезд. Здесь, вдали от огней замка, Млечный Путь простирался через весь небосвод ослепительной сияющей рекой. Воздух был холодным и чистым, как хрусталь.       Гога замер, задрав голову. Его капризное, вечно недовольное выражение лица сменилось детским изумлением. Он видел звезды и из своего окна, но так... никогда. Они были так близко, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться их.       — Как... — он не нашел слов.       Максим тихо сел на мягкий мох у края обрыва, обхватив колени руками. Его бледное лицо в лунном свете казалось фосфоресцирующим, почти неземным.       — Ты говорил, что тебе тесно, — прошептал он, глядя в звездную высь. — Что стены давят. Я подумал... может, тебе просто нужно увидеть, насколько мир велик.       Гога медленно опустился рядом с ним. Вся его надменность, все королевские замашки растворились в этом величии.       — Я... не знал, что так бывает, — признался он, и голос его дрогнул.       — Смотри, — Максим указал пальцем на яркую звезду. — Это Вега. А вон тот ковш — Большая Медведица. Моя мама... она учила меня звездам, когда я был маленьким.       Он говорил тихо и плавно, и Гога слушал, завороженный. Он смотрел то на звезды, то на профиль друга, и в его душе впервые за долгое время воцарился полный, безмятежный покой. Не было принцев и пажей. Были только они двое и бесконечная вселенная над ними.       — Зачем ты все это затеял, Макс? — наконец спросил Гога, отрывая взгляд от неба. — Если бы нас поймали...       — Меня бы высекли. А тебя — пожурили, — Максим печально улыбнулся. — Но оно того стоило. Чтобы ты перестал хмуриться хоть на одну ночь.       Гога задумчиво посмотрел на него. На этого робкого, нежного мальчика с серыми глазами и стальным стержнем внутри. Который один знал, что ему нужно не новое развлечение, а глоток настоящей, ничем не ограниченной свободы.       — Спасибо, — тихо сказал принц. Это было самое искреннее слово, которое он произносил за последние годы.       Паж ничего не ответил. Он просто лег на спину в мох и продолжил смотреть вверх. Через мгновение рядом с ним лег и Гога. Их плечи почти соприкасались       Тишина между ними была не неловкой, а густой и сладкой, как мед. Слова о звездах и свободе проложили дорогу чему-то более хрупкому и важному. Гога все еще лежал на спине, глядя вверх, но его рука, лежавшая на мху, нечаянно коснулась руки Максима. Тот вздрогнул, но не отдернул ладонь.       — Знаешь, я всегда завидовал твоему спокойствию, Макс, — тихо, почти в пространство, сказал Гога. Его голос, обычно звонкий и повелительный, теперь был глухим и приглушенным ночью. — Внутри у меня вечно буря. Гнев, скука, желание крушить все вокруг. А ты... ты как этот мох. Мягкий и прочный одновременно.       Максим перевел дух. Такая откровенность была дороже любого королевского подарка.       — Это не всегда спокойствие, Гога. Чаще — просто страх, — признался он, глядя на силуэты сосен на фоне звездного неба. — Боязнь сказать или сделать что-то не так. Обидеть кого-то. А с тобой... с тобой этот страх уходит.       Гога медленно приподнялся на локте. Его темные глаза в полумраке казались бездонными. Он смотрел на Максима, на его бледное, озаренное лунным светом лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки.       — Потому что ты – единственный, кто видит не принца, а просто меня, — прошептал старший. — Даже когда я веду себя как последний эгоист.       Он протянул руку и коснулся кончиками пальц щеки пажа. Кожа оказалась удивительно нежной и прохладной. Максим замер, его сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно в ночной тиши. Он прикрыл глаза, полностью доверяясь этому прикосновению.       «Холодный ты», — тихо сказал Гога, и его голос прозвучал как ласка.       Он двинулся инстинктивно, повинуясь порыву, который был сильнее всех придворных правил и условностей. Он притянул Максима к себе, обняв его за плечи. Тот оказался удивительно хрупким в его объятиях. Гога прижал его к своей груди, согревая теплом своего тела, и опустил лицо в его светлые, шелковистые волосы, которые пахли полевыми травами и свежестью.       Сначала Максим весь напрягся, застыв в этом объятии, непривычном и оттого еще более волнующем. Но потом его тело постепенно расслабилось, оттаяло. Он робко обнял Гогу в ответ, уткнувшись лицом в его плечо, в грубую ткань плаща.       «Ты дрожишь», — прошептал Гога.       «Не от холода», — так же тихо ответил Максим, и его голос прозвучал приглушенно.       Гога не стал спрашивать почему. Он понимал. Он чувствовал то же самое — странную смесь восторга, страха и невыразимой нежности. Он начал гладить его по тонкой, почти что девичьей спине, медленными, успокаивающими движениями. Затем его пальцы коснулись шеи, воротника камзола, снова поднялись к волосам, запутались в них.       «Ты самый верный друг, какой у меня только был», — сказал Гога, и его губы коснулись виска Максима. Это был не поцелуй, а скорее дуновение, знак, печать. — «И самый дорогой».       Максим ничего не ответил. Он лишь крепче прижался к нему, и его молчание было красноречивее любых клятв. Они лежали так, спрятавшись от всего мира в своем маленьком убежище на краю света, под холодным сиянием звезд, которые были теперь свидетелями не только их свободы, но и их тайны. И Гога, всегда такой нетерпеливый и порывистый, в этот момент желал лишь одного — чтобы эта ночь и это объятие длились вечно.

***

      Всё началось с мечты. Гога лежал на спине, глядя в потолок, и рисовал в воображении их будущее. Он уже не видел себя на троне в одиночестве. Рядом с ним, всегда и во всем, был Максим. Он придумал всё: как они будут путешествовать, как поселятся в далеком замке у моря, где нет придворных условностей. Как он, король, отменит глупые законы, запрещающие их счастье. В его голове это была уже готовая, сияющая картина, выстроенная на уверенности, что чувства Максима — зеркальное отражение его собственных.       — Макс, — начал он однажды ночью, его голос звенел от счастья. — Я решил. Когда отец отдаст мне северные земли, мы...       Он не успел договорить. Максим сидел, обняв колени, и его лицо было странно напряжено.       — Гога... мне нужно тебе кое-что сказать.       Принц умолк, улыбка замерла на его губах. Он повернулся к другу, ожидая услышать что-то приятное, что впишется в его идеальный план.       — Я... я видел сегодня в саду дочь садовника. Лилию, — Максим говорил медленно, не решаясь поднять глаза. На его бледных щеках выступил румянец, совсем не тот, что бывал от ночного холода или от прикосновений Гоги. Это был румянец смущения и нежности. — Она уронила корзину с яблоками, я помог ей собрать... Мы разговорились. Она такая добрая, Гога. У нее смех, как звон колокольчика.       Гога слушал, и сначала он просто не понимал. Слова долетали до него, но смысл не складывался в картину. Дочь садовника? Яблоки? Какое это имеет отношение к ним?       — Что... что ты хочешь сказать? — голос Гоги стал тихим и опасным.       — Я думаю... я влюблен в нее, — выдохнул наконец Максим и поднял на него свои большие, сияющие счастьем глаза. — Это такое странное и прекрасное чувство. Я не мог не рассказать тебе.       Наступила тишина. Та самая тишина, что бывает перед ударом грома. Вся выстроенная принцем реальность — их общее будущее, их тайны, их ночи — рухнула в одно мгновение. Его мечты оказались пылью. А его чувства — глупой, наивной игрой, в которую он играл один.       И тогда в нем закипело что-то темное и уродливое. Не боль от предательства, а ярость от того, что у него что-то отняли. У него, принца, которому всё принадлежало по праву рождения. Его собственность — его паж, его друг, его тихая гавань — осмелилась захотеть другого.       — Влюблен? — Гога поднялся с кровати. Его лицо исказила гримаса гнева, какой Максим никогда не видел. — В какую-то... прислугу?       Гога, не называй ее так! — испуганно воскликнул Максим, тоже вставая.       Это был последний штрих. Защита другой. Чужой.       — Так это взаимно? — Гога шагнул к нему, его фигура казалась огромной и грозной в полумраке. — Ты, мой паж, мой... друг, тайком бегаешь к девке, пока я тут строил наши планы?       — Какие планы? О чем ты? — Максим отступил, наткнувшись на край кровати. В его глазах был только страх и непонимание.       И это непонимание добило Гогу окончательно. Он жил в их общем мире, а Максим — даже не подозревал о его существовании.       Слов больше не было. Был только глухой удар кулаком в живот. Максим согнулся с тихим стоном, но Гога не остановился. Он обрушил на него град ударов — по плечам, по спине, по лицу. Это была не драка, а избиение. Слепая, жестокая расправа.       — Я тебе покажу... её... я тебе покажу любовь! — он хрипел, захлебываясь собственной яростью, с каждым ударом выбивая из него ту нежность, что сам же в нем и взрастил.       Максим не сопротивлялся. Он упал на ковер, прикрывая голову руками, и тихо, прерывисто всхлипывал. Когда Гога остановился, обессиленный, он увидел, что на его костяшках выступила кровь. Не его.       Он отступил, тяжело дыша. Максим лежал на полу, съежившись комочком. Его светлые волосы были в беспорядке, а на бледной, нежной коже проступали синяки и ссадины. Он плакал. Тихо, почти беззвучно.       Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из покоев, громко хлопнув дверью. Он оставил Максима одного на холодном полу — избитого, преданного и совершенно разбитого. А вместе с ним он оставил и того мальчика, каким был сам, — влюбленного, мечтательного и верящего в то, что их сказка длится вечно.

***

      Ярость не утихала. Она горела в Гоге едким, токсичным пламенем, выжигая всё, что осталось от той нежности, что он когда-то испытывал. Он не видел избитого друга в своих воспоминаниях. Он видел предателя. Собственность, которая осмелилась иметь свои желания.       Его покои, бывшие когда-то их убежищем, теперь стали клеткой, где в голове крутились одни и те же навязчивые, порочные мысли. Он ходил из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки, всё еще чувствуя на костяшках призрачную влагу его крови.       — Он мой, — шипел он сам себе, и слова звучали как заклинание. — Мой паж. Мой друг. Моя... вещь.       Мысль о том, что Максим может прикасаться к кому-то другому — к этой девчонке, смотреть на кого-то другого тем же преданным взглядом, — сводила его с ума. Ревность пожирала его изнутри, но это была не боль раненого сердца, а ярость оскорбленного монарха, у которого отняли его законную игрушку.       И тогда в его воспаленном сознании родился уродливый, но кристально ясный план. План, достойный самого подлого из его придворных.       Принудить.       Слово отдалось в его голове металлическим звонком. Если он не может владеть его сердцем добровольно, он возьмет его тело силой. Он сделает его испорченным. Оскверненным.       Он представлял это в мельчайших деталях, смакуя собственную жестокость. Как он запрет их в этих покоях. Как силой прижмет его к стене или к кровати — той самой, где они когда-то шептались и мечтали. Он сделает его своим в самом грубом, самом неприкрытом смысле этого слова. И после этого... после этого Максим никому не будет нужен. Ни одна женщина, ни один мужчина не посмотрят на того, кого обесчестил принц. Это будет клеймо, тайный позор, который навсегда прикует его к Гоге. Они будут связаны этим грязным секретом прочнее, чем любыми клятвами дружбы.       —Ты хотел быть со мной только другом? — мысленно обращался он к образу Максима. — Прекрасно. Теперь ты будешь моим грехом. Моей тайной. И никуда от меня не денешься.       Он почти не видел в этой картине самого Максима — его испуганных глаз, его боли, его унижения. Он видел лишь результат: полное, тотальное обладание. И чувствовал при этом не раскаяние, а горькое, самоубийственное торжество. Да, он разрушит того хрупкого, нежного мальчика, которого любил. Но зато он будет только его. Ничьим больше.       Он подошел к окну и сжал холодный камень подоконника. По его лицу скользнула кривая улыбка. Теперь у него был план. И он был готов привести его в исполнение. Ценой их обоих.

***

      Прошло несколько дней. Дни были свинцовыми, а ночи — беспросветными. Гога метался по своим покоям, не в силах усмирить демонов, разорвавших его изнутри. Идея обладания через осквернение укоренилась, пустила ядовитые ростки и расцвела в его сознании чудовищным цветком.       Он пошел к нему не как раскаявшийся грешник, а как охотник, надевший маску ягненка.       Он нашел Максима в его крошечной каморке прислуги. Тот сидел на краю жесткой кровати, глядя в стену пустыми глазами. Синяк на его щеке пожелтел, но в самих глазах была свежая, не заживающая рана. Он вздрогнул, когда дверь открылась, и его плечи инстинктивно сжались, увидев Гогу.       «Пожалуйста, уходи», — прошептал он, голос был хриплым от слез, что он уже не мог проливать.       — Макс..., — голос Гоги был нарочито тихим, сломленным. Он сделал шаг вперед, изображая шаткость. — Я... я не могу так. Я с ума схожу.       Он опустился перед ним на колени, театрально-униженно. Это была пародия на их прежние позы, когда они сидели рядом на полу.       — Прости меня. Я был безумцем. Меня ослепила ревность. Ты... ты был прав. Твои чувства – твои, — Каждое слово было отравленной иглой, обернутой в сладкую вату. Он лгал так искусно, как никогда раньше, потому что лгал отчасти самому себе, убеждая, что это — единственный выход.       Максим смотрел на него, и в его потухших глазах затеплилась слабая искра надежды. Он так хотел верить. Хотел, чтобы его Гога, его друг, вернулся. Его доброе, ранимое сердце, не знавшее подлости, не могло допустить такого чудовищного обмана.       «Правда?» — его голос дрогнул. В нем была детская, горькая вера.       «Клянусь», — прошептал Гога и потянулся, чтобы обнять его за талию, прижавшись лицом к его коленям. Это был жест полной капитуляции, и Максим клюнул на него.       Он медленно, нерешительно обнял Гогу за плечи, его тонкие пальцы впились в ткань его камзола. Это было примирение. Это было прощение.       «Я тоже скучал...» — выдохнул Максим, и его тело начало расслабляться в этом первом за дни доверительном прикосновении.       И в этот миг маска упала.       Объятие Гоги из ласкового превратилось в стальной захват. Он рванул на себя, повалив Максима на кровать, и своим тяжелым телом придавил его.       — Что ты... Гога, нет! — в глазах Максима мелькнул ужас осознания, но было уже поздно.       Гога был сильнее, отчаяннее, остервенелее. Он не слушал. Он не видел. Он только действовал, методично и грубо, воплощая свой гнусный план. Он рвал ткань его простой одежды, пригвождал его хрупкое тело к жесткому ложу, заглушая его мольбы своим дыханием.       Сначала Максим пытался бороться, отталкивать его, но его силы были ничтожны. Потом пришел страх, леденящий и всепоглощающий. А затем — боль. Острая, разрывающая, унизительная.       Он зарыдал. Это были не тихие всхлипывания, а раздирающие душу, горловые рыдания новорожденного, впервые познавшего жестокость мира. Слезы текли по его вискам, смешиваясь с потом и слюной, он захлебывался ими.       «Гога, прошу... остановись... мне больно...» — он молил, его слова были обрывистыми и бессвязными. — «Пожалуйста... я сделаю всё... только отпусти...»       Но Гога не останавливался. Каждая слеза, каждая мольба лишь подстегивали его, подтверждая его власть. Он добивался своего. Он делал его своим — через боль, через унижение, через позор.       Когда всё кончилось, он поднялся, тяжело дыша. Максим лежал неподвижно, лицом в подушку, его плечи мелко и беспрестанно вздрагивали. Его рыдания стали беззвучными, ушедшими внутрь, и от этого они были еще страшнее.       Гога посмотрел на него — на сломленного, оскверненного, на ту самую «вещь», которой он так хотел обладать. И в глубине души, сквозь туман удовлетворенной ярости, он с ужасом понял, что вакуум внутри него не исчез. Он стал только больше. Он получил всё, что хотел, и потерял всё, что имел. Навсегда.