Красные ленты

Есть всего три вещи, которые радуют меня в этом затхлом, душном, пропахшем дерьмом и спермой месте: крепкий чай, книги и прогулки на свежем воздухе. Чай — самое доступное и честное лекарство, которое лечит и своим ароматом, и своим теплом, и своим вкусом. Чтение книг — это разговор с грамотными, интересными людьми, притом такой разговор, когда они сообщают нам свои лучшие, несколько раз процеженные мысли. Прогулки — мой единственный шанс понаблюдать за пролетающими птицами, послушать их щебет и хлопки крыльев, закрыть глаза и представить себя отстающим от стаи, но свободным птенцом. В последней книге, которую я прочитал, я запомнил кое-что: существует поверье, что птицы не умеют грустить, так как награждены вечной свободой. Когда они в чем-то разочаровываются, то надолго улетают в небо. Чем выше, тем лучше. Летят с уверенностью в том, что под порывами ветра высохнут слёзы, а стремительный полет приблизит их к новому счастью. Как же мне хотелось летать. — Э, Рик, ну чё, ты хотел увидаться с Элайзом? Я опускаю взгляд со скрывшейся за облаками стаи птиц на подошедшего Брока — подручную шавку Красной ленты. Вот и снова я вернулся к своей обычной жизни с бранью, жаргоном и деловыми разговорами. Красная лента — название местной группы, занимающейся контрабандой внутри тюрьмы. Через неё некоторые заключенные получают сигары, травку, разводимый кофе, плакаты с бурлеск-шоу и прочую дрянь. Мне же от Элайза, авторитета группы, нужно было кое-что другое. — Рик, — губы Элайза растягиваются в дружелюбной улыбке, насколько могли позволить себе его гнилые зубы. Он откладывает в сторону портсигар, который тщательно начищал носовым платком, и раскинул руки в стороны. Слава Вселенной, не для объятий. — Я тебя заждался. В последнее время ты стал слишком часто пользоваться моим к тебе отношением. Я задвинул обратно стул, на который мне вежливо указали сесть, и громко хмыкнул: — Ты знаешь, Элайз, у меня теперь тоже много дел. — Ха... Конечно, — авторитет Красной ленты усмехается, словно ему сказали откровенную глупость. Он прищуривается, рассматривая мое лицо, которое уже как несколько месяцев никто не избивал. — К тебе стало идти много людей, особенно новеньких. Каждого надо защищать, каждого надо наказывать... Ты их наказываешь, Рик? Я знал, что он имел в виду под словом "наказывать", и нет, я этого не делал. Но сказать должен был другое, иначе мой новоиспеченный статус быстро растеряется в авторитетности: — По-другому этих ублюдков не переучить. Я это уже понял. Шаркнула спичка. Я понаблюдал за тем, как огонь поджигает конец табака в сигаре и как Элайз привычно щурится, раскуривая её. Этот коробок наверняка побывал в чьей-то заднице прежде чем попасть ему в руки. Мне закурить не предлагает; значит, еще не уважает. Или понял, что я лгу. — Ты хотел о чем-то поговорить? — авторитет переходит к делу, выпуская по камере клубок удушающего дыма. Еле сдерживаюсь от того, чтобы не закашлять. — Да, — я поджимаю губы. Просить об этом без очевидных последствий было рискованно и всё же стоило попытаться. — Я хотел спросить о поставке новых книг. Элайз снова прищуривает свои маленькие черные глаза и улыбается во весь рот. Он смеётся мне в лицо своим взглядом, ибо знает, на что я рассчитываю. Его слившиеся с радужкой зрачки скользят по моему телу как склизкое туловище змея, сжимая каждый скрытый уголок, чтобы оставить след от своей ядовитой чешуи. Мне едва хватает сил, чтобы не прикусить от напряжения губы. — Ты из последней поставки уже всё прочитал? — Да. — Там ведь было двенадцать книг, в девяти из которых по тысяче страниц. Ты их прочитал за четыре месяца? — Я много читаю. — Читай помедленнее, Либерти. Я не буду поставлять их чаще чем раз в полгода. Замолкаю. Наш разговор всё больше походит на спор, и я уже теряю надежду что-то из него получить. Но вот Элайз сбрасывает на пол сгоревший окурок и придавливает его носком. Молчит, облизывая свои тонкие губы. А затем возвращает своему лицу дружелюбный вид: — Тебе уже двадцать шесть, да? — киваю. — Ха, тебе несказанно повезло, Рик. Я стал авторитетом в тридцать три, а до этого двенадцать лет терпел по два члена в заднице еженедельно. Мой анус растягивался так сильно, что я с лёгкостью мог пронести в нём тридцати сантиметровую гильзу, набитую шмалью. А как только меня зауважали — я зашил его нахрен, оставив два сантиметра для дерьма. Ты уже зашил свою задницу, Рик? Молчу и едва ли сдерживаюсь, чтобы не сморщиться. А он продолжает. — Видишь, как оно бывает? Еще вчера ты шел ко мне добровольно полировать ртом мой член и подставлять под него свой зад, а сейчас ты стоишь как важный авторитетный хрен и за просто так просишь от меня... Какие-то бумажки. Уверен, в них нет даже порнухи и иллюстраций, чтобы получить какое-то удовольствие. Зачем оно тебе, а? Я молчу снова, прекрасно понимая, что ответа от меня не требовалось и всё это было лишь тирадой престарелого мужика. Он откидывается назад, смотря на меня снизу вверх и скользя своими глазёнками с ног до головы. — Не переживай, Либерти. Я не откажу в твоей просьбе, ведь мы... Оба с тобой уважаемые люди. Только ты не забывай, через что строилась наша с тобой дружба и моё к тебе расположение. К моему горлу подступает тошнотворный ком, стоило в моей памяти вспыхнуть, как я трогаю его морщинистый пенис и погружаю его в рот. Как он заставлял меня всё глотать, а я, согнувшись над толчком в своей камере, заставлял свой желудок вывернуться наизнанку с этой мерзостью и с моим скромным обедом. Я вспомнил, как лежал на своей шконке и мучался от едва ли заживающих ран внутри себя, ведь никто и никогда не переживал за то, будет ли мне больно. Вот так строилась наша с ним дружба. Вот это мне пришлось пережить, чтобы сейчас он улыбался и говорил, как уважает мою личность. Я вернулся в свою пустую камеру. Моего нового соседа заперли в карцере за плохое поведение и, как только он вернется, мне придётся провести с ним профилактическую беседу. Мне в группе не нужны были бунтовщики. Со скрипом открыл ящик стола и перебрал целую кучу красных лент. Пятьдесят две штуки. Ровно столько же было книг в моей маленькой, скромной библиотеке. Каждая из них была перевязана этой лентой, как знак того, что это была передачка для кого-то из нас. Я сжал кулак, сминая их в своей ладони и откинул голову назад. По сбритым вискам покатились холодные слёзы, щекоча маленькие шрамы от лезвия. Меня трясло. Трясло от мерзких воспоминаний и осознания, что акты унижения остались позади. Меня больше никто не тронет. Я принадлежу только самому себе. Моя жизнь и мои страдания больше не оцениваются в количестве пайка и страниц новых книг. Я представил, как взмываю в небо и мои слёзы рассеиваются под потоком ветра. Птицы не умеют грустить. До моих ушей дошел маленький писк. Разлепил глаза и посмотрел в сторону крохотного окошка под потолком, перекрытого решеткой. Оттуда, слегка просунув голову в щель, любопытствующим взглядом на меня смотрел птенец. Это был щегол, совсем недавно научившийся летать. Я это понял по его едва ли оперённым крыльям. Я улыбнулся, взяв со стола недоеденный кусок хлеба и разминая его в своих пальцах. Осторожно, стараясь не спугнуть, я поставил к стене стул и поднялся к потолку. Птенец был бесстрашным. Смотрел на меня, вертя головой. Хлопал своими крылышками, словно хвастался ими перед старшим товарищем. А я, довольный им как собственным маленьким братом, протянул на пальцах несколько хлебных крошек. Его клюв щипал мою кожу, а я на это тихо, совсем беззвучно смеялся словно на щекотку. Напоследок юркий птенец задел меня своим хвостом и устремился в небо, в сторону порозовевших облаков, наверняка к своим родным. Я провожал его взглядом, решив, что точно буду по нему скучать. Однажды я тоже покину свою клетку.