Дом

      Только время смогло сгладить острые края болезненных воспоминаний, некогда давивших на его плечи, словно вечная, нескончаемая и холодная зима. Именно тогда он без сожаления оставил позади промёрзшие земли Снежной, где когда-то почитаемые и благородные альвы были обречены на забвение, исчезнув подобно маленьким танцующим в морозном воздухе снежинкам, что растворялись, едва касаясь чьих-нибудь теплых щек или рук, оставляли после себя всепоглощающее ничего. Именно тогда он оставил свою прошлую жизнь позади.       И всё же, где-то в простодушном и наивном уголке его души что-то настойчиво, упорно мерцало: небольшая, совсем крохотная искра. Шептала ему слабо, надрывно, что возможно — лишь возможно! — ещё можно доверять людям.       Но время, такое неумолимое, непреклонное и вместе с тем болезненно честное, дало ему самый жестокий урок, отбросив прежнюю нежность, с которым оно ласкало его уставшие плечи, поглощая его мучительные воспоминания. Показало, что не во всех сердцах трепещет жаркое благородство; что есть обещания, которые нарушаются, не успев ещё зародиться на подкорках сознания; что ждать от других людей трепетного и честного искупления — всё равно, что искать оплот тепла в самую сильную снежную бурю.       Так, постепенно, скрепя сердце, до боли заламывая руки от отчаяния, он пришёл к пониманию, что самый мудрый и правильный выбор — перестать искать смысл, перестать искать себя. Не жить, не умирать, просто быть. Словно утихающее, неуслышанное никем эхо среди опустевших тысячи и тысячи лет назад руин; словно безымянная, потерянная тень под сверкающей фальшивой луной. Он отдался искусству пустого, бесцельного существования, больше не ожидания и не требуя ничего ни от других, ни от себя.       Это почти незаметно привело его к поиску занятий, которые бы поддерживали угасающий огонь человечности глубоко в груди. Не из необходимости, нет, скорее из собственной прихоти или даже, быть может, некоторой ностальгии. Как будто сохранение крохотной крупицы этого тепла делало его более способным находиться среди этих существ, таких прекрасных, странных и пугающе-лживых одновременно. Ничего больше не возвышало его над ними, для него они теперь были живыми произведениями искусства — удивительные и непонятные.       Одним из увлечений, рожденных чистым, неподдельным любопытством и питаемых упорно страстью, которая пылала обжигающе внутри, было коллекционирование драгоценных камней, старинных марок и забытых временем различных вещиц. И хотя поначалу это было просто небольшое хобби, вскоре оно превратилось в трепетное занятие и опасную роскошь. Превратилось в привычку, требующих значительных, даже весьма радикальных корректировок его банковских счетов и сбережений, покуда вожделенные редкие предметы достигали иногда… непомерных, непростительно высоких цен.       Но Флинс теперь никогда не ограничивал себя. Когда он чего-то желал, когда забытый некогда пожар нетерпения и острого желания и предвкушения сжигал горло, никакие преграды не могли его остановить и не смогли бы никогда. Особенно, если этот предмет обладал неизведанной, загадочной аурой печати, выставленной на аукцион в Нод-Крае.       Это был совершенный, уникальный артефакт, который нельзя было по достоинству описать ни одним из известных языков. Флинс уверен, ни в тейватском, ни в альвийском не найдётся по-настоящему подходящих слов. Древний артефакт неизвестного происхождения, казалось, нашёптывал все запретные тайны мироздания и целой вселенной тем, кто слишком долго смотрел на него. Его стоимость росла, как зачарованная, достигнув миллиона моры, прежде чем наконец-то опустился молоток. И в тот момент, когда в желудке начало разливаться приятное чувство упоения, когда Флинс подумал, что победа в очередной раз точно принадлежит ему, перед его взором возник он.       Светловолосый путник с заинтересованным выражением лица и глазами, сияющими прекрасным рыжим отблеском заходящего солнца. Вокруг него танцевала, то и дело подпрыгивая, маленькая белая фея, мерцающая, как игра ослепляющих лучей света на снегу в самый студёный день. Она трепетала от нетерпения, точно каждый взмах её незримых крыльев нёс в себе века скрытой и интригующей истории.       Он был единственным препятствием между Флинсом и очередным бесценным сокровищем для его коллекции. И, к собственному изумлению, впервые за долгое и размытое в памяти время он не мог четко понять, что именно его больше всего притягивает, и чего именно он больше всего желает заиметь себе: артефакт или своего оппонента. Замешательство встало плотным комом посреди горла, не давая вздохнуть.       Чужие светлые ресницы затрепетали, и путник нахмурился, сведя тонкие брови, — совершенно непримечательно, едва заметно, но этот жест не ускользнул от внимательных глаз, в которых наконец-то, кроме скуки и безразличия плескалось что-то настоящее. Флинс смотрел неотрывно, с пылким и непривычным для себя по отношению к человеку интересом. Каждая новая ставка, казалось, вырывала из него куски пригревшегося с годами спокойствия, точно с каждым выкриком немыслимых цифр, росла не цена на притягательный предмет, а неизвестность, разбуженная отсутствием ответа на вопрос о том, что на самом деле удерживало его здесь и сейчас. Флинса теперь гнал вперёд не только горячий азарт, растекающийся лавой по самым венам, не только желание заполучить странный артефакт. Было что-то ещё, призрачное, едва уловимое, но так отчётливо витавшее в воздухе, до одури соблазнительное, тянуло его к светловолосому путешественнику, словно тонкая, белесая и невероятно прочная нить.       Лишь спустя некоторое время, когда из вязкой глубины живота что-то ледяное подкатило к нервно дергающемуся кадыку, Флинс понял, что ослеплен сейчас не столько загадочным артефактом, сколько замысловатым танцем удивительно сдержанных эмоций на красивом лице напротив; созвездием бледным веснушек, хаотично рассыпанных по коже; неясным и скрытым блеском рыжеватых глаз, бесподобных, как закатные лучи в отражении неспокойных вод, оттеняющих истинные чувства. Какие тайны хранил этот лик, столь отчужденный и безупречный? Точно что-то таил, такое сокровенное и незримое. Флинс чувствовал это, знал это, и потому живой интерес, встрепенувшийся после долгой спячки, царапал крепкие кости рёбер изнутри, желая вырваться и сию же секунду узнать всё. В нём было что-то — уязвимость, скрытая под толстыми слоями отрешенности и безразличия, — что приводило Флинса в восторженное замешательство.       Наконец, когда цена достигла своего пика, светловолосый путник отступил, сдался под напором слишком тяжелых цифр, непомерных для его кошелька. Лицо, всегда безмятежное, дрогнуло, губы поджались, становясь тонкой полосой, из груди вырвался шумный выдох.       — Сдаюсь, — пробормотал он тихим и мягким, но одновременно с тем ясным, словно прохладный осенний бриз, голосом. Его жест был прост, но в нём сквозила капитуляция воина, что склонил покорно голову перед судьбой, принял её, не имея возможности противостоять. Флинс, несмотря на то, что такой ответ был очевиден, и он знал итог ещё задолго до начала аукциона, почувствовал, будто внутри него разбилась ваза и теперь давила на лёгкие острыми осколками, не давая вдохнуть. И пусть боль была иллюзорной, надуманной, Флинс чувствовал её в самых кончиках пальцев.       Аукционистка Нефер, что стояла на своём подиуме, роскошная, непреклонная и грациозная, с прямой спиной, по-кошачьи изогнув губы, наконец подняла ладонь в традиционном жесте, отсчитывая медленно и мурлыкающе три раза установленную цену, давая последний шанс участникам перебить заоблачную стоимость. Её цепкий взгляд метнулся к путешественнику, светлые ресницы которого досадливо подрагивали, затем к затаившейся в ожидании толпе и, наконец, к Флинсу, который с напускным спокойствием, насквозь пропитанным напряжением, ждал, не сводя бледно-желтых глаз с прекрасной печати, которая теперь была ближе, чем когда-либо.       Никто не смел поставить ставку больше, в помещении царила тяжёлая и абсолютная тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием. Светловолосый путник больше не сопротивлялся, и в конце концов аукцион был закрыт. Артефакт официально принадлежал Флинсу.       Когда Нефер объявила победителя, последовали аплодисменты — такие отстранённые, механические, словно настоящая борьба была не за удивительный предмет, а за молчаливые взгляды, которые украдкой бросали в сторону друг друга Флинс и путешественник. И когда стук молотка Нефер оглушительно прозвучал в последний раз, Флинс явственно ощутил, что в этот миг произошло нечто большее, чем пополнение его коллекции редким предметом, и опустение его банковского счёта; нечто необъяснимое и непостижимое, но обещавшее сопровождать его до конца.       Ожидая, когда Нефер торжественно вызовет его, он вдруг замер. Внезапная неясная тяжесть свалилась на его грудь, желудок свело судорожным спазмом, словно в его бок прилетел сейчас острый и ядовитый кинжал самого талантливого кузнеца всего Тейвата, начисто сбивая не успевшее выровняться дыхание. И то не была боль от восторга и предвкушения. Боль была настолько резкой и глубокой, что Флинс, окаменевший, на мгновение задумался: неужели встреча с Дикой Охотой, со всей её яростью и ненасытность, настолько менее болезненна, чем этот внезапный и непонятный удар? Чем этот жестокий шёпот, который донёсся до его ушей?       — Всё в порядке! Не падай духом, путешественник! — пролепетала Паймон, пытаясь подбодрить своего путника искренним и чистым светом, который безуспешно пытался пробиться к чужой душе. — Мы обязательно найдём ещё одну каменную печать и сможет обменять его на информацию о твоём корабле и… твоей сестре.       Но Флинс видел, что в глубине топазовых глаз читалось отчётливое: сейчас это не имело значения.       Флинс оттаял, заставляя своё тело функционировать как надо.       И, словно тень на краю горизонта, стремительно возник перед ними. Его неожиданное такое близкое присутствие, безмолвное, точно лёгкий ветерок перед чудовищной бурей, заставило Паймон и путешественника одновременно вздрогнуть и обернуться. Светловолосый путник, на чьём лице всё ещё читалась нескончаемая скорбь (Флинс был уверен — это явно не из-за проигрыша на аукционе) и печаль, тут же постарался придать своему лику выражение безмятежности, в его глазах сверкнула лишь учтивая вежливость, не убравшая глубокую неустанную тоску, и выдавил из себя пустую, дежурную улыбку — ту, которую дарят по поводу, который уже не имеет значения.       — Ах, это ты… Молодец, Флинс, — его голос звучал ровно и гладко, точно спокойный океан в самый прекрасный солнечный день, и это абсолютно не соответствовало его внутреннему смятению, Флинс знал. Звучал безразлично, словно ничего не произошло. Как будто рана, ещё пару секунд назад сжигающая его вены и сердце неистовым пламенем, затянулась, перестав существовать вовсе.       Флинс видел эту фальшь насквозь, даже несмотря на то, что маска на чужом лице действительно была будто вторая кожа — естественная и почти безупречная. Флинс знал, что это ложь, и эта ложь, эта притворная отстранённость ранили гораздо сильнее всего остального. Правда казалась слишком тяжёлым бременем, ощущалась тяжелой и огромной планетой на хрупких плечах, и в тот момент, когда их взгляды встретились, оба поняли, что ложь, как бы идеально она не была бы замаскирована, подаваясь под соусом напускной доброты, оставляла уродливые шрамы.       — Ты же знаешь, он так просто не возьмёт его. Эту битву он проиграл, — голос Нефер, шелестящий, тихий и вкрадчивый, вырвал успевшего уже отойти от путешественника Флинса из раздумий. В её изящных ладонях золотые монеты осуждающе поблёскивали, точно невыполненное обещание, а артефакт, ещё несколько мгновений назад казавшийся таким притягательным и желанным, превратился в тягостное бремя, противную занозу, вонзающуюся в огрубевшую за время кожу при каждом движении. Флинс несколько раз растерянно моргнул, не до конца понимая, слышал ли он голос путешественника мгновение назад, или это всего лишь была несбывшаяся придуманная сцена из его головы, и на самом деле он просто сразу последовал к Нефер, когда та его пригласила, чтобы вручить печать.       Мысль о том, чтобы отдать печать путнику как некое подношение самому прекрасному божеству, действительно скользнула в его голову, почти с той же тревогой, с какой ждёшь, когда остатки сладкого сна вот-вот исчезнут. Однако, прежде чем Флинс успел принять какое-либо решение, Нефер вновь обезоружила его, точно видела насквозь все его сокровенные замыслы, которые сам Флинс и выпустил из чулана, запертого в пучинах его бескрайнего разума, позволяя пронзительным изумрудным глазам всё прочесть на его лице.       — Знаешь, я слышала, что искатели приключений больше любят именно находить сокровища и необычные артефакты, нежели принимать от других. Это для них самый бесценный подарок… Ах, Боже! Но где же я это слышала? — слова на мгновение повисли в воздухе, словно кто-то выключил проигрыватель на середине мелодии, а затем растворились, как влажный предрассветный туман от горячих солнечных лучей. Чужие красивые губы напротив растянулись в ещё большей улыбке, оголив края острых клыков.       И именно в эту секунду, в этот мимолётный миг истина ударила его сознание точно разгневанная яркая молния, пустая дрожь и мурашки соревноваться в беге по его телу, внутри оглушительно щёлкнуло, будто заевшая шестерёнка наконец-то продолжила работу после долгого вымученного скрежета, и Флинс наконец понял, что нужно делать. Больше не была ни единого места колебаниям, сомнениям и неуверенности: сама судьба указала ему путь.       — Не хотел бы ты?.. — незаконченный вопрос всё же нерешительно сорвался с его обескровленных блестящих губ, словно он и сам боялся того, что собирался спросить. Капля пота защекотала висок, утонув в конечном итоге в растрёпанных волосах, прилипших к щеке. Голос был до того тихим, что даже Нефер, стоявшая рядом, не отреагировала, складывая звенящие монеты.       Флинс понял — ничего уже не зависит от него. Судьба берёт своё. Судьба связывает замысловатые узлы, переплетая тонкие нити в сложном танце, подводит настойчиво Флинса, принуждая подчиниться и выполнить лишь одно: пригласить путешественника на свидание.       «Свидание», — подумал Флинс, и робкий, короткий смешок вырвался из глубины груди. Возможно, время, его старый спутник, его верный друг и самый заклятый враг, которого все всегда стараются перехитрить, выкроив себе несколько лишних секунд, начало брать своё. Вопросы в голове не были четкими: расплывались, словно напуганные утки в пруду, и исчезали в вечерней дымке. Будто этот мир и в самом деле сильно изменился, и Флинс больше не мог прочесть ничего. Сладость юности, людская пылкость, всеобъемлющая и чувственная любовь… Всё это казалось сложной загадкой, которую Флинс давно бросил пытаться разгадать, точно человек, забывший, как правильно дышать среди безликой рутины. А где-то среди крепких ребер, почти посередине, его старое, сбитое с толку протекшим так незаметно временем сердце насмехалось над ним, злорадно и как-то упрекающее, недовольное тем, что он отказался — отказался! — от него и предпочёл замыленный разум с парадоксально глупой логикой.       Сейчас, возле кузницы, где жар и запах раскалённого железа смешивался с прохладным вечерним ветром, Ягода оживлённо беседовала с Паймон и путешественником (Флинс совсем не заметил, как Ягода подошла), краем уха только услышал, что, кажется, они обсуждали какие-то грандиозные курьёзы из своих странствий: может быть, Ягода хвасталась успешным заданием, стараясь произвести максимум впечатлений, может, просто делилась секретами, накопленными за все годы. И путешественник отвечал ей почти искренним смехом, который мог бы показаться со стороны проявлением доверия, которое казалось где-то внутри таким далёким и непривычно чуждым. Флинс чувствовал, как его рот растянулся в не слишком приветливой улыбке по отношению к Ягоде, он громко и решительно выдохнул через нос, пытаясь унять нервный трепет ноздрей, чувствуя себя так, словно стоял сейчас лицом к лицу со злейшим врагом, и положил ладони на сильные плечи путешественника. Его пальцы не спрашивали разрешения, как, вероятно, следовало бы сделать, они обозначали его территорию. Едкое чувство собственничества заполнило лёгкие, угрожающе заклокотало в самой глотке, пуская по венам чистую и необоснованную злость. Флинсу потребовалось несколько секунд, чтобы привести себя в сознание, нехотя принимая простую истину: путешественник не принадлежал ему.       С коротким, но достаточно громким откашливанием он прервал речь Ягоды с удивительно точностью и идеально подобранным временем, как человек, который чётко знал: иногда просто необходимо вовремя пересечь бурное течение, чтобы двигаться вперёд. Едкое чувство не испарилось, лишь сильнее ухватилось корнями за желудок.       — Я приношу свои извинения, — Флинс старался говорить ровно. Немного наклонился в жесте, отдалённо напоминающим поклон, неотрывно наблюдая, как стремительно белеют губы Ягоды. — Можно я украду путешественника на некоторое время?       — О! О… Да, да, конечно, — глаза Ягоды забегали нервозно, руки взмыли вверх в защитном жесте, она быстро мотнула головой. — Кстати, начальница сказала, что у-устроит огромный фуршет, где будут все-все сладости из Снежной!       Соблазн витал в воздухе сладким непреодолимым ароматом, от которого слюна заполняла рот, и Паймон, охваченная с головой страстью к вкусной еде, на несколько секунд замешкалась. Но желание не покидать своего светловолосого путника одержало победу, и, когда Паймон уже хотела отвергнуть предложение Ягоды своим высоким, с нотками визгливости, голосом, Ягода первая затараторила и вцепилась в маленькую руку Паймон, оттаскивая подальше.       — Неф неспроста всегда говорит, что нужно уметь считывать атмосферу вокруг, малышка Паймон. Мне так многому нужно тебя научить!       Так, среди отдаляющегося и стихающего смеха, тяжело зависших слов Флинса и обмена взглядами, что были наполнены тяжелым молчанием, тени дня начали удлиняться, в то время как новая глава жизни обретала всё более чёткую форму, сплетенная из того, что уже было сказано и того, что ещё только предстояло произнести.       И теперь, когда они наконец-то остались наедине, Флинс внезапно обнаружил себя дрейфующей скрягой в море неопределённых и бушующих мыслей. Его охватило лёгкое, но не отступающее волнение, отдавая в онемевшие кончики пальцев острым покалыванием, пока он пытался быстро понять, как действовать дальше. Возможно, самое тяжелое уже было сделано: ему удалось отвлечь путешественника от его спутницы. Шум в ушах от крови, разгоняемой гулко стучащим сердцем, не давал нормально мыслить, он понимал, что теперь уже его глаза бегали нервно, и всё же, среди приливов и отливов смазанных сомнений, любопытный взгляд топазовых глаз, смотрящих неотрывно, вернул его в реальность, точно прохладная волна окатила его, пробуждая ото сна. Плечи, до этого момента напряжённые, подрагивающие, расслабились, опускаясь, но теперь его охватило непривычное доселе смущение. Быть может, он всё-таки перешагнул черту, которую не следовало переступать?       — Я… — начал Флинс нерешительно, словно сами слова не хотели ложиться на язык, и он чувствовал себя стыдливым мальчишкой, которому было не больше двадцати лет от роду.       — Итэр, — прошептал путешественник, тихо-тихо, точно это имя было самой большой тайной, которую он едва осмеливался произнести. Мягкость его голоса заполнила пространство, смешалась с воздухом, словно неземная мелодия, словно дуновение тёплого весеннего ветра.       — Итэр, — повторил Флинс также шёпотом, даже ещё тише, распутывая отголоски этого имени, придавая форму тайне. Однако, заметив лихорадочный румянец, пятнами расплывающийся по чужим щекам, он отвлёкся, ощутив внутри яркий всполох любопытства. Реакция Итэра заинтриговала его, словно то был загадочный отклик на нечто гораздо более глубокое. И, наблюдая, Флинс чувствовал, как его тянет ближе к нему, тянет узнать его лучше.       — Что ж, если так, — сказал он мягким бархатным голосом, почти игриво. — Тогда зови меня Кириллом, если хочешь… Это… Это моё имя.       Воздух между ними был словно наэлектризован, и они оба замерли, пространство заполнилось тишиной, ожидающей следующего слова или краткого вздоха.       В груди Флинса что-то утробно заклокотало — нечто, что пробудилось после спячки длинною в вечность; нечто, что было скрыто в тенях его души ни одно столетие. Его взгляд, блуждающий по лицу напротив, невольно задержался на персиковых губах, и тогда какой-то немыслимо древний, давно забытый шёпот начал биться в его голове, побуждая неведомое желание, которое Флинс никогда не признавал.       Сейчас же, не в силах игнорировать нарастающий хаос из просыпающихся чувств, грозившийся вот-вот вырваться сокрушительной бурей наружу, Флинс осторожно отступил назад, с силой стискивая кулаки в остром желании утихомирить самого себя. Покачал головой, как будто это в самом деле могло помочь сейчас и прогнать непрошенные лишние мысли. Потому что он знал: если позволить своим мыслям и дальше бесконтрольно гулять в неверном направлении, он погибнет.       — Знаешь, я нашёл одну карту в кладбищенской библиотеке, — вновь подал голос Флинс: медленно, проговаривая каждую букву, стараясь переключить внимание на тот план, который он наметил ранее. Необходимость сосредоточиться на чём-то более конкретном и рациональным хлестала его, подгоняя вперёд.       Итэр, услышал это, без колебаний снова приблизился к Флинсу, сделав шаг, брови взметнулись, показывая любопытство на красивом лице. Его глаза светились явным интересом, и теперь лёгкие наполнялись ожиданием, сходившим от Итэра. В этот момент Флинс понял, что до безобразия проницательная Нефер точно не ошиблась насчет искателей приключений. Они казались пленительными в своей глупой наивности и пугающе опасными в своей таинственности, — по крайней мере, это и чувствовал сейчас от Итэра.       — Так, и… Хочешь прогуляться, пока мы ищем сокровище? — спросил Флинс, скрывая свою нервозность за лукавой улыбкой, намекая, что это всего лишь безобидное предложение.       Итэр, успевший расслабить лицо, удивлённо и скептически приподнял светлую бровь, но не позволил тишине вновь опуститься между ними.       — Занятой кладбищенский фонарщик хочет отправиться со мной в приключение? — лёгкая усмешка пропитала голос, словно он не мог не усомниться в предложенной Флинсом идее.       Флинс в очередной раз замер, как каменная статуя, покрывшаяся морозным инеем в студёный день, наблюдая за Итэром, понимая четко и ясно: обмануть Итэра будет весьма непросто. Однако взгляд, которым они в очередной раз обменялись, был не просто насмешкой; в нём было нечто большее, более глубокое — безмолвная игра, которую ни один из них просто не смел теперь игнорировать. Его тонкие губы дернулись в кривом подобии улыбки. Да, быть может, обмануть Итэра оказалось сложнее, чем Флинс предполагал, но чувство удовлетворения от чужих колебаний были до мерзкого приятно. Нараставшая интрига между ними начинала превращаться в легкий танец, переплетение слов, взглядов и жестов, которая, как они оба прекрасно понимали, не могла бы закончиться ничем хорошим ни для одного из них. Но от того всё ощущалось гораздо острее, делало происходящее более захватывающим.       И в этой полыхающей искре напряжения, в этот самый момент, зависший между тем, что было, и тем, что будет, Флинс впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым. Да, Боги, он был жив.       — Ну, разве можно меня винить за желание услышать захватывающие истории о Почётном Рыцаре? Или о Герое Ли Юэ? Или о Первом Мудреце Буэра?       — Ах!.. Это… — неясно выдохнул в ответ Итэр, отступая на шаг, будто земля прямо сейчас задрожит и поглотит его. Он был ошеломлён и безмерно смущён, что даже не нашёлся что ответить в оправдание на титулы, которыми его некогда наделили жители пройденных им регионов, на эти тяжелые ярлыки, цеплявшиеся за него, как безмолвные тени. Багрово-персиковые пятна отчётливее проступили на лице, и все слова унёс с собой ветер, позволяя им раствориться.       Где-то вдалеке раздался заразительный, но тихий, едва слышный, смех, отвлекая их обоих. Хотя Флинс, казалось, хотел продолжить безобидно поддразнивать Итэра, он сдержался, прекрасно зная, какого это — играть на чужом смущении, и чувствовать, как смущают тебя, и не хотел заставлять своего собеседника чувствовать себя ещё более неловко.       — Знаешь, — вдруг начал Итэр, придавая своему голосу твёрдость с легкими оттенками едва заметной игривости, — я слышал от какого-то Фатуи, что в этих краях бродят чудовища-людоеды, и что сам лунный свет наделен странной силой заставлять неосторожных путников теряться в его сиянии, сбиваясь с пути.       — Возможно, монстры, как и мы, тоже ищут сокровища, — Итэр пытался вывести разговор в другое русло, но Флинс, хитрый, словно дикий кот, без труда распознал его попытку отвлечь внимание. И решил оставить всё как есть. В конце концов, он действительно знал эту легенду, которые рассказывали местные мальчишки после захода солнца, и с хохотом рассказывали ратники друг другу; легенду, которая гуляла по устам в те редкие безлунные ночи, когда холодный вечерний ветер шептал в чувствительные уши темные обещания, проникая в податливый разум, а дремавшие тени Нод-Края просыпались, стряхивая с себя дрему.       — Если ты переживаешь на этот счет, то тебе нечего бояться, — сказал Флинс, растянув бескровные губы в спокойной улыбке, и устремил бледно-желтые глаза к горизонту. — Мой фонарь благополучно осветит наш путь, как и всегда. Ни тьма, ни свет не заставят дрогнуть моё пламя.       Итэр не мог не поддаться спокойствию и уверенности, пропитавших слова Флинса, твёрдости, проступившей ярким сиянием в его бледных глазах. Возможно, — только лишь возможно Итэр допускал это, — в самые тёмные ночи в этом удивительном пламени таилась настоящая магия, которую не боялись даже монстры.       Улыбаясь одними только уголками губ, аккуратно и незаметно, Флинс переплёл кончики пальцев с пальцами Итэра, и они осторожно шли бок о бок по узкой тропинке. Вдали возвышался величественный силуэт «Ока Кратти» — внушительного древа с искривлёнными ветвями, сияющим блеклым голубым сиянием, одним своим существованием бросающего вызов самой Астарот. Артерии земли, безмолвные в своей бескрайней мудрости, оплели это место своими прочными нитями, увековечив легенду, забытую большинством, но до сих пор прыгающую средь шепчущих ветров.       — Ты когда-нибудь слышал о сёстрах «Ока Кратти»? — в голосе Флинса зазвучала отстранённость, смешиваясь с накатившей меланхолией.       Итэр помедлил, давая понять, что не слышал прежде подобной истории, и, полный любопытства и осторожности, медленно кивнул коротким движением, ожидая, когда Флинс расскажет ему забывающуюся легенду, осевшую внезапно тяжелым камнем в его груди.       — Они были рождены из одного чрева, — продолжил Флинс, в очередной раз подняв глаза и уставившись куда-то далеко за линию горизонта. — Одна из них была феей. Высшим существом, рожденным из света и вечности. Другая… Другая сестра была всего лишь простым человеком, смертным и хрупким, боявшимся, что сестра бросит её также, как некогда оставили их собственные родители. Страх и неуверенность толкали её на совершение немыслимого. Чудовищный поступок, который даровал ей именно то, чего она боялась больше всего — одиночества. В конце концов, она осталась одна в мире, обречённая на пустое существование в бескрайней вечности по собственной воле.       Итэр смотрел на Флинса неотрывно, совершенно не заботясь об острых камнях на тропинках, понимая, что сказанные слова, тяжело опустившись между ними, скрывали гораздо больше, не привносили чёткой ясности, но Итэр промолчал. Сжал чужую ладонь крепче, жалея, что может касаться руки Флинса лишь через перчатки, без возможности ощутить прикосновение оголённой кожи.       Тишина стала соучастницей этой трагедии, точно само древо в своих переплетенных бледно-голубых ветвях хранило отголоски эха душераздирающих криков сестёр.       Флинс шумно выдохнул, словно несколько спутанный оборванный рассказ растворил тяжёлый камень кислотой из желудка, принося облегчение. Свободную ладонь он положил на грудь, немного стягивая ткань где-то в районе сердца.       Флинс уверенно свернул по направлению к сердцу леса, стараясь придать своему поступку как можно больше неожиданности, утягивая Итэра за собой с лукавой улыбкой и, игриво щурился, шёл по тропе ровным шагом, спугивая пригретый покой.       Нефер, признаться честно, выбрала не самое романтичное место для маленького проявления чистого и робкого доверия. «Плата за услуги», — подумал Флинс. И всё же в этом отдалённом, забытом всеми Богинями Луны и тихом уголке природы было что-то до дрожи необходимое, как нуждаешься в судорожном глотке воздуха после долгого пребывания под водой. Флинс мог позволить себе безмятежно стоять под ветвями старых поредевших деревьев, наблюдать из тени, выдавая себя лишь лихорадочным блеском казавшихся всегда безразличными глаз, как Итэр с напускным увлечение разгадывает очень простенькие, сооружённые, видно, на скорую руку головоломки. Флинс действительно не волновался за него, чувствуя себя спокойно, потому что понимал — Итэру не нужна защита. Сила, волнами исходившая от него, была ощутима почти так же, как ощущаешь палящее солнце над головой или молчаливую луну средь темных облаков. Он был, без сомнений, сильнее древнего альва.       Однако, даже напустив на себя бесстрастную маску, Флинс сложил руки на груди, слегка опустив голову, так, чтобы завеса из спутанных волос прикрыла глаза, до того не отпускали его назойливые мысли, бьющие по черепной коробке ядовитыми вопросами: есть ли у Итэра кто-то, кто сможет броситься на его защиту самоотверженно и бескорыстно, не прося ничего взамен? Кто-то, кто без всякой причины решит остаться рядом? Кто-то, кто будет его оплотом безопасности и нежности? Кто-то, к кому всегда можно будет вернуться?       Эта желчь сжигала его лёгкие, заставляя сердце сбивчиво содрогаться в клетке из твёрдых рёбер, посылая едкие импульсы сомнений прямо в мозг, и Флинс поджал губы, с шумом болезненно вбирая воздух. Кажется, он не был готов к потоку таких чувственных мыслей, что спали крепким сном последние несколько столетий.       Вечерний ветер ласково трепал их волосы, а луна, всегда безмолвная и снисходительная, окрашивала остывающую землю в переливающееся серебро, прерывая крики шумных птиц вдали. В это общей тишине они вдруг оба поняли ясно и чётко, что между ними зреет, упорно пробиваясь сквозь толстую почву, нечто большее. Нечто, что не смогут стереть в пыль ни монстры, ни легенды, ни время.       Гораздо позже, когда они сидели у костра, Флинс искренне пожалел, что у него нет в руках причудливой камеры, которая позволила бы навеки запечатлеть для него образ Итэра. Его красивое лицо, покрытое рассеянными бледными веснушками, освещённое танцующими всполохами огня; его глубокий взгляд, который, вне всяких сомнения, хранил целую вселенную неизведанных тайн. И больше Флинсу ничего не нужно было, лишь маленький прибор, чтобы запечатлеть этот момент, отразив его в бескрайней вечности. В сердце горячо пульсировало желание продолжать искать бесчисленное количество сундуков для него, невзирая на возможные препятствия на пути, только чтобы увидеть то выражение, что блистало на лице Итэра, когда он открывал увесистую крышку. И даже если там лежали огрызки моркови, капусты или других овощей; или синие сияющие безделушки, что не имели ни малейшей ценности; или всего пара монет, — оно оставалось неизменным, точно никакая из пустых находок не могла сбить с него предвкушение вкупе с любопытством, одновременно с тем являясь прекрасным подношением, таившим в себе по истине глубокий смысл.       Ветер, что с каждым часом становился всё более прохладным, пытался пробраться тайком в самые кости, попутно теряясь в кронах высоких деревьев, но его гулкий шёпот не смел нарушить ни таинство этого мгновения, ни сбить блеск в топазовых глазах, скрытых под тенью светлых подрагивающих ресниц.       — Тебе не нужно было идти так далеко, чтобы просто отдать мне эту каменную печать, — сказал Итэр, и слова его ласкали слух, и были до того лёгкими, что Флинс даже сначала не смог понять их смысл, и не сразу увидел чужие напряжённо сведённые плечи. В тоне Итэра не было ни упрёка, ни необъятной печали. Только пристальный, спокойный, непоколебимый взгляд, вопрошающий нечто больше, чем то, что повисло сейчас между ними, точно смог он без труда понять всю серьёзность намерений Флинса, не нуждаясь в том, чтобы произносить что-то вслух.       Осевшая тишина сдавила горло с силой, не давая сделать вдох, и сердце теперь тоже поднялось выше, отстукивая быстро и ритмично в глотке.       — Я… Я всё испортил, да? — он не чувствовал собственных губ, они были как занемевшие от немыслимого холода; не слышал собственного голоса, словно произносил всё только у себя в голове — и действительно надеялся на это.       Но чужие губы напротив дрогнули в улыбке.       Конечно, было очень и очень глупо надеяться на то, что путешественник, прошедший столько регионов, оставивший глубокий отпечаток на жизни каждого народа, мог бы ничего не заподозрить в этом маленьком спектакле, сделанным только ради него, мог не заметить уязвимости в дрогнувшем бархатном голосе Флинса. И всё же робкая надежда не покидала его, по крайней мере, в отношении собственной внезапно раскрывшейся чувственности. Насколько же далеко он зашёл?       Сейчас, в этом отдалённо уголке мира, где потрескивал голодно огонь и шуршал ветер, Флинс чётко понял, что слов не всегда может быть достаточно, чтобы донести то, что по-настоящему хочешь сказать, и что сущей ошибкой была вера в то, что всё в самом деле можно объяснить словами.       Повисшая в очередной раз тишина между ними теперь была невыносимой, Флинс хотел вскочить, броситься в огонь или обратиться пламенем в своём фонаре, или бежать так далеко и долго, пока лёгкие не сожмутся до такой степени, что он больше никогда не сможет дышать. Разум, охваченный смерчем безумных мыслей, пытался среди хаоса подобрать нужные и правильные слова, но они разлетались как опавшие на землю листья — быстро и неуловимо. Не было правильного оправдания, способного смягчить образовавшуюся ситуацию, и не было достаточно искренних слов, чтобы выразить тлеющие угли сожаления у него в груди. Конечно, меньше всего Флинсу хотелось, чтобы Итэр счёл его безобразным мошенником, грязным и подлым обманщиком, тем, кто пытался намеренно обмануть. Пусть и без злого умысла — плевать.       Но среди всей той бури мыслей и чувств ничто не могло его подготовить к тем словам, что ласково, но пронзительно произнёс Итэр.       — На моей родине подарить кому-то камень или нечто подобное, — он покрутил в руках артефакт, неотрывно глядя лишь Флинсу в глаза, — это всё равно, что дать клятву о вечной жизни вместе. Знаешь, в горе, в радости и всё такое.       Брови взлетели вверх, разум Флинса потрясённо замер, точно его замкнуло, а поток мыслей прекратился, и он погрузился во внезапную тьму. Флинс не знал сколько это длилась, взор его помутился, и кровь смущённо ревела в ушах. А затем его вырвал из оцепенения беззаботный смех Итэра, и Флинс судорожно принялся смаргивать пелену с глаз.       — Кирилл! — собственное имя так правильно звучало из чужих уст, и Флинс вздрогнул. — Это шутка, — продолжил Итэр, и в золотых глазах танцевали озорные искры. — Ты ничего не испортил, пожалуйста, брось это. Напротив, я глубоко ценю то, что ты всё это для меня сделал.       Всё ещё пытаясь выпутаться из клубка душащих его эмоций, чувств и мыслей, Флинс наконец смог найти в себе силы, чтобы дать ответ.       — Когда мы вернёмся, — он сжал ладони в кулаки, чувствуя, как закипает в сосудах внезапная решимость. — В Нашгороде есть мастера, способные превратить эту печать в кольцо. Само собой, тебе ещё предстоит пересечь весь Нод-Край и добраться до Снежной, но я даю тебе обещание, Итэр. Когда ты вернёшься, у тебя всегда будет место, которое ты сможешь назвать своим домом. Место, куда ты сможешь вернуться. Всегда будет кто-то… Кхм, точнее, один старый альв будет всегда ждать твоего возвращения.       Итэр смотрел на него потрясённо, его красивые глаза расширились в удивлении, светлые брови взлетели вверх, практически не закрываемые волосами, которые трепал ветер, и весь Итэр сжался, словно не верил, что сам Флинс полностью осознаёт сказанные им слова. Но спустя мгновение на его губах появился игривая улыбке.       — В моём чайнике хватит места, — произнёс он с очаровательной усмешкой. — Особенно для моего кладбищенского альва-фонарщика.       Тон, которым они обменивались друг с другом, полусерьёзный, полу дурашливый, балансирующий на грани чего-то серьёзного и легкой шутки, висел между ними, как невидимый мост меж двумя мирами, такими разными, но отныне крепко сплетёнными прочными канатами обещаний, данных друг другу.       Под бледным сиянием фальшивой луны время словно остановилось. Шёпот теней и гул ветра уступили место хрупкому мгновению.       Лёгкий жест, вновь сплетающий вместе их пальцы, и отчаянное прикосновение губ стали печатью неизгладимой клятвы. В этом поцелуе, нежном, как первое дыхание рассветы, их судьбы переплелись крепко и безвозвратно, сплетаясь в отчаянном танце в невидимую линию, уносящуюся в длительную вечность.       Две блуждающие души, скитавшиеся по дальним чуждым странам в поисках чего-то, что не могли сами назвать, и в конце концов нашли друг друга, будто два кусочка пазла, которые когда-то забытыми лежали в разных коробках; которые когда-то были до удивительного чужими друг другу. Которые всегда знали, что им суждено сойтись, скрепиться навеки, идеально гармонируя в этом союзе.       В неустанном поиске своего места, своего уголка, где они могли бы скрыться от нависающего едкого одиночества, они оба наконец обнаружили, что их связывает нечто большее, чем даже сама судьба.       У них теперь был дом.       И дом этот был построен не из каменных стен, не было деревянных крыш. Он был построен из обещаний и клятв, что отныне в глазах друг друга всегда будет убежище, маяк среди угнетающей тьмы.       Отныне, под безмолвным взглядом неизменной луны, две души, помимо пристанища, нашли в друг друге единственную опору, которая была действительно им нужна: уверенность в любви, что никогда не будет утрачена.