Бабочка в янтаре

Чонгук стоял в центре своей подземной мастерской и слушал тишину. Тишина здесь была особенной — плотной, тягучей, как свежий мёд. Она давила на уши, обволакивала, проникала в лёгкие с каждым вдохом. Здесь, глубоко под землёй, не было слышно ни городского шума, ни голосов людей, ни даже дыхания ветра. Только гул ламп дневного света над головой — монотонный, усыпляющий, вечный. Пахло масляной краской, сырой глиной и металлом. Этот запах въелся в стены, в одежду, в кожу. Для Чонгука он пах домом. Единственная лампа под потолком была направлена в центр комнаты, выхватывая из темноты лицо скульптуры. Девушка с идеальными чертами — тонкий нос, высокие скулы, пухлые губы — смотрела в пустоту глазами из чёрного обсидиана. Тёмные камни не отражали свет, они поглощали его, делая взгляд бездонным и мёртвым одновременно. Она была прекрасна. И она была мертва. Не физически — она была просто камнем, гипсом, бронзой. Но для Чонгука любая плоть была лишь бренной оболочкой, временным материалом. Только искусство оставалось вечным. Чонгук провёл пальцем по холодной щеке статуи. Поверхность была гладкой, отполированной до зеркального блеска. Тысячи часов работы, сотни слоёв грунта и краски, десятки сломанных инструментов — и вот результат. Идеал, застывший в вечности. — Ты была почти идеальна, — прошептал он, обращаясь к пустоте. Голос эхом разнёсся под высокими сводами подвала. — Но твой страх... он испортил линию губ. Я стёр его. Теперь ты вечна. Он говорил не со скульптурой. Он говорил с той, кого эта скульптура изображала. С девушкой, которая когда-то сидела на этом самом стуле — живая, дышащая, испуганная. Которая кричала и плакала, пока он рисовал её портрет. Которая умоляла отпустить её, пока он лепил её лицо из глины. Она не понимала. Никто из них не понимал. Он не мучил их. Он делал их вечными. Он забирал их несовершенство — страх, боль, отчаяние, злость — и оставлял только красоту. Чистую, нетленную, совершенную. На верстаке у стены лежала раскрытая записная книжка в кожаном переплёте. Это был его каталог — толстый том, исписанный мелким аккуратным почерком. Фотографии людей — мужчин и женщин, старых и молодых, красивых и обычных — с краткими пометками на полях. «Слишком гордый. Требуется смирение». «Красива, но пуста внутри. Добавить эмоций». «Сломан. Не пригоден к восстановлению». «Интересные глаза. Возможно, эскиз». Семнадцать имён. Семнадцать лиц. Семнадцать попыток создать идеал. Все они были лишь черновиками. Эскизами. Подготовкой к главному шедевру, который он ещё не встретил. Чонгук закрыл книжку и посмотрел на часы. Половина восьмого вечера. Сегодня была открытие выставки в центре Сеула — галерея современного искусства, где выставлялись его работы. Нужно было надевать маску нормальности, улыбаться богатым бездельникам, выслушивать пустые комплименты и отвечать на дурацкие вопросы. Он ненавидел это. Но маска была необходима. Маска позволяла ему оставаться незаметным, сливаться с толпой, быть своим среди чужих. Чонгук подошёл к зеркалу в углу мастерской — старому, в потёртой деревянной раме. Из зеркала на него смотрел красивый молодой человек: большие тёмные глаза, мягкие черты лица, аккуратные губы, тёмные волосы, уложенные набок. Обычное лицо. Ничего примечательного. Идеальная маска. Он поправил воротник белой рубашки, одёрнул чёрный пиджак, провёл рукой по волосам. Всё идеально. Пора. --- Открытие выставки современного искусства в центре Сеула гудело, как растревоженный улей. Просторный зал с белыми стенами и высокими потолками был заполнен людьми. Звяканье бокалов, вежливые смешки, фальшивые комплименты, шелест дорогой одежды — вся эта какофония звуков била по нервам, заставляла зубы сжиматься. Чонгук скользил сквозь толпу с бокалом воды в руке. Он двигался бесшумно, плавно, будто хищник в ночном лесу — никто не замечал его, никто не оборачивался ему вслед. Он был невидимкой в этом море ярких, шумных, назойливых людей. Его собственные работы висели на стенах — пять больших полотен в дальнем конце зала. Мрачные, гипнотические изображения изолированных фигур: женщина в пустой комнате, мужчина, стоящий спиной к зрителю, ребёнок, смотрящий в тёмное окно. Каждая картина дышала одиночеством, тоской, отчуждением. Критики называли это «глубоким психологизмом». Покупатели — «депрессивным искусством для богатых интерьеров». Чонгук называл это правдой. Но сегодня он не смотрел на свои работы. Он смотрел на людей. Они казались ему насекомыми, суетящимися вокруг лампочки. Шумными, назойливыми, несовершенными. Каждый из них нёс на себе печать уродства — кривые зубы, прыщи на лбу, мешки под глазами, нелепые жесты, фальшивые улыбки. Они были отвратительны. Чонгук уже собирался уходить — выпить ещё полчаса этой фальши и можно было с чистой совестью вернуться в мастерскую, к своим настоящим шедеврам — как вдруг толпа расступилась. Группа молодых людей ворвалась в зал с шумом и смехом. Они были громкими, яркими, живыми — и Чонгук поморщился от резкого звука, ударившего по ушам. Он поднял взгляд, чтобы мысленно припечатать нарушителей спокойствия презрением... И замер. В центр зала, сияя улыбкой, вышел парень. Светлые, выгоревшие почти до белизны волосы мягкими волнами падали на лоб. Они были такими светлыми, что казались почти прозрачными в ярком свете софитов. Тонкие черты лица — высокие скулы, прямой нос, пухлые губы, сложенные в улыбку. И глаза... Чонгук никогда не видел таких глаз. Они были огромными, тёмными, глубокими — и при этом светились изнутри каким-то диким, первобытным теплом. В них плескалась жизнь — настоящая, неподдельная, бьющая через край. В них было всё сразу: радость, любопытство, озорство, нежность, сила. Парень что-то рассказывал своим друзьям, активно жестикулируя. Его лицо менялось каждую секунду, будто он играл десятки ролей одновременно: вот он состроил комичную гримасу, через мгновение рассмеялся заразительным смехом, запрокинув голову, ещё через секунду изобразил удивление, приподняв брови и округлив глаза. Он был живым. Слишком живым. В нём не было той холодной, мёртвой красоты, к которой стремился Чонгук. Не было идеальных линий и выверенных пропорций. В нём была красота хаоса, красота движения, красота чувств. Он был не статуей — он был огнём. Чонгук смотрел на него и не мог отвести взгляд. В груди что-то ёкнуло, сжалось, заныло. Такого с ним не было никогда. Ни одна статуя, ни одна картина, ни один человек не вызывали в нём такого... такого... Он не мог подобрать слова. Впервые в жизни слова отказали ему. — Кто это? — спросил Чонгук у проходящего мимо куратора, схватив того за локоть. Голос прозвучал хрипло, чужо. Куратор — полный мужчина в очках — удивлённо обернулся, но, увидев, кто его остановил, расплылся в подобострастной улыбке. — А, господин Чон! Рад вас видеть! Вы про группу молодых людей? — он проследил за взглядом Чонгука. — А, это Ким Тэхён. Модель, начинающий актёр. Подающий надежды, говорят. Снимался в паре рекламных роликов, играл в независимом театре. Душа компании, как видите. Куратор усмехнулся, качая головой. — Полная противоположность вашим работам, не находите? Шумный, эмоциональный, открытый. Такие люди обычно не понимают вашего искусства. Им нужны яркие краски и простые смыслы. — Нахожу, — тихо ответил Чонгук, не сводя глаз с Тэхёна. Тэхён в этот момент будто почувствовал чужой взгляд. Он повернул голову, и их взгляды встретились. Всего на секунду. Тэхён увидел мрачного незнакомца в чёрном костюме, стоящего особняком от толпы. Чужой, холодный, неподвижный — будто статуя среди живых людей. Тэхён смутился, но вежливо улыбнулся и кивнул в знак приветствия — просто из вежливости, просто потому что он всегда так делал. А затем снова отвернулся к друзьям, продолжая свой оживлённый рассказ. Но этой секунды Чонгуку хватило. В голове у него что-то щёлкнуло. Замкнулась цепь. Мир вокруг перестал существовать — исчезли люди, исчез шум, исчезли картины на стенах. Остался только он. И Тэхён. Тэхён, чья улыбка всё ещё стояла перед глазами. Тэхён, чей взгляд на секунду коснулся его души. Тэхён, который был не просто красивым. Он был совершенным. Не идеальным в скульптурном смысле — идеальных линий не существовало в природе. Он был совершенным в своей естественности. Живым, настоящим, подлинным. Его не нужно было ломать и пересобирать. Его не нужно было чистить от страхов и боли. Его не нужно было исправлять. Его нужно было лишь... Сохранить. Чонгук медленно улыбнулся уголками губ. Рука сама потянулась к внутреннему карману пиджака, где лежала записная книжка. Ким Тэхён, — мысленно записал он. — Модель. Актёр. Возраст — около двадцати пяти. Особые приметы — глаза, улыбка, голос. Оценка — бесценен. --- Три дня Чонгук следил за Тэхёном. Это было легко. Тэхён был социальной бабочкой, открытой книгой, которую Чонгук с жадностью читал страницу за страницей. У него был чёткий распорядок дня. Утром — пробежка в парке рядом с домом. Чонгук наблюдал из машины, припаркованной в тени деревьев, как Тэхён бежит по дорожке, размахивая руками и улыбаясь прохожим. Он здоровался с каждым встречным — с пожилыми женщинами, выгуливающими собак, с молодыми мамами с колясками, с дворниками, подметающими листву. Все ему улыбались в ответ. Все его любили. После пробежки — душ и завтрак в маленьком кафе на углу его улицы. Тэхён всегда заказывал одно и то же: карамельный макиато и круассан с миндалём. Чонгук записал это в блокнот. Он сидел за столиком в глубине зала, спрятав лицо за газетой, и слушал, как Тэхён болтает с бариста — молодой девушкой с пирсингом в носу. — Опять бегал? — спрашивала она, наливая кофе. — Ага! Сегодня новый рекорд — на три минуты быстрее обычного! — Ого, чемпион. Держи свой макиато. — Спасибо, Сора! Ты моя спасительница! Он даже имя бариста запомнил. Он со всеми был на «ты», со всеми дружил, всем улыбался. Чонгук сжимал край газеты так, что бумага начинала рваться. Этот человек раздавал себя направо и налево. Свою улыбку, своё тепло, свою энергию — каждому встречному. Он не понимал, что растрачивает сокровище. Что его улыбка должна принадлежать только одному человеку. Тому, кто сможет оценить её по достоинству. Тому, кто сохранит её навечно. После завтрака Тэхён шёл на занятия. Он учился в театральной академии — Чонгук выяснил это на второй день, проследив за ним до старого здания в центре города. Чонгук проник внутрь под видом абитуриента и полчаса сидел в коридоре, слушая, как Тэхён репетирует за закрытой дверью. Голос у него был низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой. Он читал монолог Ромео, и Чонгук впервые в жизни пожалел, что не Шекспир. «Но тише! Что за свет блеснул в окне?» Чонгук записывал его голос на диктофон, спрятанный в кармане. Позже, в тишине своей мастерской, он будет прокручивать эти записи снова и снова, слушая, как Тэхён смеётся, как вздыхает, как говорит по телефону с мамой («Да, мам, я ем нормально! Нет, не мёрзну! Да, шапку надеваю!»), как напевает под нос мелодии из мюзиклов. После занятий — встречи с друзьями. Кафе, кино, прогулки по парку, иногда клуб по выходным. Тэхён всегда был в центре компании, всегда смеялся громче всех, всегда обнимал друзей при встрече и при прощании. Чонгук наблюдал за этим со стороны, сидя в тени или за соседним столиком, и внутри у него всё кипело. Ревность — вот как называлось это чувство. Раньше он не знал его. Раньше ему было всё равно, с кем общаются его «объекты» до того, как попадали к нему. Они были просто материалом, сырьём. Но Тэхён... Тэхён был другим. Чонгук хотел, чтобы все эти улыбки, все эти прикосновения, все эти слова принадлежали только ему. Чтобы Тэхён смотрел только на него. Чтобы Тэхён смеялся только для него. На третий день Чонгук понял, что больше не может ждать. Был четверг. Тэхён задержался в академии допоздна — репетиция выпускного спектакля. Чонгук ждал у выхода, спрятавшись в тени старого дуба. В руке у него была тряпка, пропитанная хлороформом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Он боялся. Впервые в жизни он боялся. Не того, что его поймают — это было исключено. Он боялся повредить Тэхёна. Боялся, что хлороформ навредит его лёгким, что верёвки оставят следы на его запястьях, что испуг исказит его прекрасное лицо. Но другого выхода не было. Тэхён должен был принадлежать ему. И точка. В одиннадцать вечера дверь академии открылась, и Тэхён вышел на улицу. Он был один — друзья разошлись пораньше. В руках он нёс потрёпанную сумку с нотами и сценарием. Напевая что-то под нос, он достал телефон и принялся печатать сообщение, не глядя по сторонам. Чонгук шагнул вперёд, перекрывая ему дорогу. — Простите, вы не подскажете время? Голос звучал ровно, без эмоций. Чонгук годами тренировал этот тон — спокойный, вежливый, безопасный. Тэхён поднял голову, улыбаясь. Свет уличного фонаря упал на его лицо, делая кожу почти прозрачной. И снова эта улыбка — открытая, доверчивая, тёплая. Узнавание мелькнуло в его глазах. Чёрт. — А, вы тот художник с выставки! — радостно воскликнул Тэхён. — Я вас запомнил! Вы так смотрели на меня... — Да, — Чонгук шагнул ближе. — Я много на тебя смотрел. Тэхён нахмурился, не понимая странной формулировки. Но прежде чем он успел что-то сказать или сделать шаг назад, рука Чонгука взметнулась вверх и тряпка с хлороформом прижалась к его лицу. Тэхён дёрнулся, забился, пытаясь вырваться. Он был сильным — Чонгук едва удерживал его. Несколько секунд отчаянной борьбы — Тэхён хрипел, мычал, пытался позвать на помощь, но тряпка глушила все звуки. Потом его тело обмякло, и он тяжело повис на руках Чонгука. Чонгук ловко подхватил его, прижимая к себе, будто пьяного друга, которого нужно довести до дома. Тэхён был тёплым, тяжёлым, живым. Его голова безвольно запрокинулась, светлые волосы упали на глаза. — Тише, тише, — прошептал Чонгук, уткнувшись носом в мягкие волосы и вдыхая запах. Пахло яблоками, чем-то солнечным, свежим, как летнее утро. — Всё хорошо. Теперь ты в безопасности. Я никому не дам тебя испортить. Он подхватил Тэхёна поудобнее и потащил к машине, припаркованной в соседнем переулке. Ночь была тёмной, улица пустой, никто ничего не видел. Никто не пришёл на помощь. Никто не остановил его. --- Сознание возвращалось к Тэхёну медленно, тяжёлыми, вязкими толчками, будто он выбирался из глубокого чёрного омута на поверхность. Голова гудела, раскалывалась на части. Во рту был противный химический привкус — горький, металлический, тошнотворный. Первое, что он ощутил, — это неудобство. Он сидел на жёстком деревянном стуле. Спинка впивалась в позвоночник, сиденье больно давило на бёдра. Руки были заведены за спину и стянуты чем-то мягким, но прочным — кажется, тканью или кожаными ремнями. Лодыжки примотаны к ножкам стула. Он был полностью обездвижен. Второе — это свет. Яркий, холодный свет софита был направлен прямо на него, ослепляя, выжигая глаза. Он бил в лицо, отбрасывал глубокие тени, делал мир вокруг чёрно-белым, нереальным. Тэхён зажмурился, проморгался, пытаясь привыкнуть к свету и понять, где он находится. Постепенно зрение сфокусировалось, и то, что он увидел, заставило его сердце провалиться куда-то в желудок. Он был в помещении, похожем на художественную мастерскую. Но мастерскую безумца. Просторный подвал с бетонными стенами и высоким потолком, перекрытым трубами и проводами. Вдоль стен стояли скульптуры — человеческие фигуры в натуральную величину, застывшие в разных позах. Вот женщина, сидящая на корточках и закрывающая лицо руками. Вот мужчина, стоящий на коленях с протянутыми вперёд руками, будто умоляя о пощаде. Вот ребёнок, свернувшийся калачиком на полу. Все они были пугающе реалистичными — каждая складка одежды, каждая прядь волос, каждая морщинка на лице были проработаны с хирургической точностью. На мольбертах висели портреты — десятки портретов. Лица людей с пустыми глазами, застывшими в выражении ужаса, боли, отчаяния или, что ещё страшнее, полного покоя. Краски были мрачными — серые, чёрные, коричневые, лишь изредка разбавленные тусклым золотом или болезненно-розовым. На стеллажах вдоль одной из стен аккуратно стояли банки с кистями, тюбики с краской, палитры, растворители. А рядом, на отдельном столе, под стеклянным колпаком, лежали хирургические инструменты. Скальпели, зажимы, иглы, ножницы — всё аккуратно разложенное, стерильно чистое, зловеще поблёскивающее в свете софитов. Тэхёна захлестнула ледяная волна ужаса. — Что... — прошептал он, но горло пересохло, и слово вышло сиплым, невнятным. Он дёрнулся, пытаясь освободиться. Стул жалобно скрипнул, но ремни держали крепко. Тэхён забился сильнее, в панике дёргая руками и ногами, но бесполезно — его примотали намертво. — Не дёргайся, — раздался голос из темноты. Тэхён замер, часто задышав. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Из темноты, поскрипывая туфлями по бетонному полу, вышел Чонгук. Он был в простой белой рубашке с закатанными рукавами, открывающей жилистые предплечья. Чёрные брюки, чёрные туфли. В руках он держал этюдник и карандаш. Лицо было спокойным, почти безмятежным. — Ты... — голос Тэхёна сорвался на визг. — Выпусти меня! Немедленно! Ты что, с ума сошёл?! Люди будут искать! Полиция! Меня хватятся! Ты псих! Псих! Он кричал, срывая голос, пытаясь заглушить липкий ужас, расползающийся по телу. Кричать было легче, чем думать. Кричать было легче, чем смотреть на скульптуры вдоль стен. Чонгук даже не моргнул. Он спокойно поставил этюдник на треногу и сел на табурет напротив Тэхёна, оказавшись в луче света рядом с ним. Достал точилку и принялся неторопливо точить карандаш, стружка падала на пол мелкими завитками. — Будут, — спокойно согласился он, не поднимая глаз. — Но не найдут. А кричать не советую. Здесь очень толстые стены. К тому же, ты можешь спугнуть вдохновение. Тэхён смотрел на него с ужасом и неверием. Этот красивый молодой человек с большими глазами и мягкими чертами лица говорил о похищении так, будто обсуждал погоду или планы на вечер. В его голосе не было ни злости, ни насмешки, ни волнения. Только спокойствие. Пугающее, неестественное спокойствие. — Чего ты хочешь? — Тэхён заставил себя дышать ровнее. Паника не поможет. Нужно думать, нужно разговаривать, нужно искать выход. — Денег? Моя семья заплатит. Сколько скажешь. У отца свой бизнес, он... — Деньги? — Чонгук впервые поднял на него глаза. И Тэхёна пробрала дрожь. Взгляд был тяжёлым, изучающим, голодным. Так смотрят на произведение искусства в музее — с благоговением и жадностью одновременно. Так смотрят на то, чем хотят обладать вечно. — Зачем мне деньги? — Чонгук склонил голову набок, рассматривая Тэхёна, будто видел его впервые. — Ты... ты гораздо ценнее. — Что? — прошептал Тэхён, холодея. Чонгук встал и подошёл к нему вплотную. Тэхён вжался в спинку стула, пытаясь отодвинуться, но бежать было некуда. Чонгук протянул руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся пальцами его скулы. Провёл по линии подбородка, очертил контур губ. Прикосновение было лёгким, нежным, но от него по коже побежали мурашки ужаса. Тэхён дёрнул головой, пытаясь убрать лицо, но Чонгук лишь сильнее сжал пальцы на его подбородке, заставляя смотреть вверх. — Ты идеален, — голос Чонгука был тихим, завораживающим, будто он говорил сам с собой. — В тебе нет пустоты. Ты как живой огонь. Я искал тебя всю жизнь. Другие были лишь набросками, черновиками. А ты — шедевр. — Ты сумасшедший, — выдохнул Тэхён, и по щеке покатилась слеза. Она обожгла кожу, выдавая страх, который он так пытался скрыть. — Я человек. Живой человек. А не картина. — Человек испортится, — парировал Чонгук, стирая слезу большим пальцем. Движение было нежным, почти ласковым. — Человек стареет, грустит, злится, предаёт. Люди уходят. А искусство вечно. Я хочу, чтобы ты был вечен. Он отошёл обратно к этюднику и взял карандаш. Посмотрел на Тэхёна, прищурившись, оценивая свет и тени на его лице. — Не плачь, — сказал он мягко. — Слёзы красивы, но они искажают свет. Замри. Я хочу нарисовать твой портрет. Первый из многих. Тэхён, скованный ужасом и верёвками, смотрел на то, как карандаш Чонгука начинает порхать по бумаге. Быстрые, уверенные штрихи ложились на лист, складываясь в очертания лица. Его лица. Он понял, что попал в лапы не просто маньяка. Не просто убийцы или насильника. Он попал в лапы одержимого творца, для которого он теперь — всего лишь материал. Самый ценный материал в его коллекции. Тэхён закрыл глаза и беззвучно заплакал, чувствуя, как надежда утекает из него вместе со слезами. --- Чонгук рисовал два часа. Он работал молча, сосредоточенно, не отрывая взгляда от лица Тэхёна. Карандаш летал по бумаге, фиксируя каждую линию, каждую тень, каждый изгиб. Иногда Чонгук замирал, всматриваясь в какую-то деталь — изгиб брови, ямочку на подбородке, форму мочки уха, — и Тэхёну казалось, что его рассматривают под микроскопом. Тэхён сначала плакал, потом успокоился. Слёзы кончились, осталась только тупая, давящая пустота внутри. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, потому что каждый раз, когда он двигался, Чонгук недовольно хмурился и говорил: «Замри». Мысли в голове путались, натыкались друг на друга. Где он? Сколько прошло времени? Ищут ли его? Увидят ли его ещё когда-нибудь? Мама, папа, друзья... Увидят ли они его живым? — Ты напряжён, — голос Чонгука вырвал его из оцепенения. — Расслабь плечи. И губы. Ты сжимаешь их, линия становится жёсткой. Тэхён с трудом разлепил пересохшие губы. — Как я могу быть расслаблен, когда меня похитили и привязали к стулу? — голос прозвучал хрипло, срываясь. Чонгук оторвался от рисунка и посмотрел на него. Взгляд был задумчивым, оценивающим. — Ты прав, — неожиданно сказал он. — Это мешает. Твоё напряжение искажает черты. Нужно это исправить. Он отложил карандаш, встал и подошёл к стеллажу с инструментами. Тэхён похолодел, наблюдая за ним. Чонгук провёл пальцем по скальпелям, зажимам, иглам... и взял с полки обычную пластиковую бутылку с водой. Вернувшись, он открутил крышку и поднёс горлышко к губам Тэхёна. — Пей. Тэхён колебался секунду, но жажда пересилила страх. Он припал к бутылке и пил жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капала на рубашку. Чонгук терпеливо ждал, держа бутылку. — Спасибо, — выдохнул Тэхён, когда напился. Слово вырвалось автоматически, из вежливости, въевшейся в кровь. Чонгук улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка была странной — не злой, не насмешливой, а какой-то... детской? Удивлённой? — Ты поблагодарил меня, — сказал он. — Даже сейчас, когда я держу тебя здесь, ты поблагодарил меня за воду. Ты необычный. Тэхён промолчал. Что на это ответить? Чонгук вернулся на своё место, но вместо того чтобы снова взяться за карандаш, просто смотрел на Тэхёна. Долго, изучающе, будто пытался разгадать загадку. — Расскажи о себе, — попросил он. — Зачем? — Я хочу знать, кто ты. Не только твоё лицо, но и то, что внутри. Это важно для портрета. Тэхён горько усмехнулся. — Для портрета? Ты серьёзно? Ты похитил человека, чтобы рисовать его портреты? — Не только рисовать, — Чонгук говорил спокойно, будто объяснял ребёнку очевидные вещи. — Я буду лепить тебя, писать маслом, может быть, делать фотографии. Ты станешь главной темой моего творчества. Единственной темой. От его спокойного, уверенного тона у Тэхёна по коже побежали мурашки. Этот человек действительно верил в то, что говорил. Для него это было не безумие, а естественный порядок вещей. — А потом? — спросил Тэхён, сглатывая. — Что будет потом? Когда ты нарисуешь все свои портреты? Чонгук задумался. По-настоящему задумался, будто раньше не задавался этим вопросом. — Потом... — он посмотрел на скульптуры вдоль стен. — Потом ты станешь вечным. Как они. Тэхён проследил за его взглядом и снова увидел застывшие фигуры. Женщина, закрывающая лицо. Мужчина на коленях. Ребёнок калачиком. — Они... они были живыми? — прошептал он. — Были, — подтвердил Чонгук. — Но теперь они совершенны. В них нет страха, нет боли, нет несовершенства. Только красота. Тэхёна замутило. Он представил, как эти люди — живые, дышащие, с мечтами и надеждами — сидели на этом самом стуле. Как они кричали и плакали. А потом... — Ты убил их. — Я спас их, — поправил Чонгук, и в голосе впервые мелькнула твёрдость. — Мир портит людей. Старость, болезни, предательство, разочарования. Они страдают. А здесь они в безопасности. Навсегда. Тэхён смотрел в его спокойные глаза и понимал, что спорить бесполезно. Чонгук не был безумцем в обычном смысле — он не слышал голосов и не видел галлюцинаций. Его безумие было глубже, страшнее. Он создал свою собственную реальность, свою эстетику, свою мораль — и жил в ней, не видя границы между добром и злом. — Как тебя зовут? — спросил Тэхён, меняя тактику. Нужно было установить контакт, найти уязвимость, понять, с кем имеет дело. — Чонгук, — ответил тот просто. — Чонгук, — повторил Тэхён. — Красивое имя. Сколько тебе лет? — Двадцать семь. — А мне двадцать пять. Мы почти ровесники. Чонгук кивнул, не понимая, к чему он клонит. — Послушай, — Тэхён говорил мягко, осторожно, будто разговаривал с раненым зверем. — Я понимаю, ты... ты художник. Ты видишь красоту по-своему. Но то, что ты делаешь — это неправильно. Люди имеют право на жизнь. На свободу. Ты не можешь просто запереть человека в подвале и сделать его своей вещью. — Могу, — Чонгук даже не повысил голос. — Уже сделал. — Но это преступление! — Тэхён начал закипать, несмотря на страх. — Полиция ищет меня! Меня хватятся! Друзья, семья — они не успокоятся, пока не найдут! — Не найдут, — повторил Чонгук с той же пугающей уверенностью. — Я всё продумал. Камер наблюдения в том районе нет. Машина не засветилась. Свидетелей нет. Ты исчез бесследно. — Кто-нибудь видел, как ты со мной разговаривал! На выставке! Нас видели вместе! — На выставке нас видели в толпе. Сотни людей. Никто не запомнил, что мы общались. А если и запомнят — я был просто одним из гостей. Мало ли кто с кем разговаривал на светском мероприятии? Тэхён замолчал, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Чонгук был прав. Он действительно всё продумал. — Я не хочу тебя пугать, — добавил Чонгук мягко. — Я хочу, чтобы тебе было здесь хорошо. Чтобы ты привык. Чтобы перестал бояться и просто... был. Красивым. Спокойным. Моим. Он снова взял карандаш и продолжил рисовать. Тэхён сидел неподвижно, смотрел на застывшие скульптуры вдоль стен и понимал, что его надежда на спасение тает с каждой минутой. --- Прошла неделя. Или две? Тэхён потерял счёт времени. В подвале не было окон, не было часов, не было никакой связи с внешним миром. Только тусклый свет ламп, который горел всегда — Чонгук, кажется, никогда не выключал его. День и ночь слились в одно бесконечное серое существование. Чонгук приходил каждый день. Иногда дважды. Приносил еду — простую, но вкусную: рис, суп, овощи, иногда мясо или рыбу. Приносил воду, чай, однажды даже кофе — карамельный макиато из того самого кафе. — Ты любишь такой, — сказал он, ставя стакан на пол рядом со стулом. — Я запомнил. Тэхён смотрел на стакан и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Заботливый похититель — это было хуже жестокого. Жестокого можно ненавидеть, можно бороться с ним. А заботливый... заботливый размывал границы, заставлял сомневаться, путал мысли. Чонгук ослабил ремни. Теперь Тэхён мог двигать руками в пределах небольшой амплитуды, мог сам есть и пить. Мог даже вставать и ходить по комнате — но только когда Чонгук был рядом. На ночь его снова привязывали к стулу или к кровати — Чонгук принёс раскладушку и поставил в углу, под одной из скульптур. Скульптуры Тэхён старался не рассматривать. Но они были везде. Куда ни повернись, отовсюду смотрели пустые глаза, застывшие лица, неестественные позы. По ночам, когда Чонгук уходил, Тэхён лежал на раскладушке, смотрел в тёмный потолок и чувствовал на себе взгляды мёртвых. Он пытался разговаривать с Чонгуком. Много, постоянно, не замолкая. Он рассказывал о себе, о своей семье, о друзьях, об учёбе. О том, как в детстве боялся темноты и спал с включённым светом. О том, как в школе играл в театральном кружке и мечтал стать актёром. О том, как познакомился с лучшим другом на первом курсе университета. О том, как впервые влюбился — неудачно, больно, по-юношески глупо. Он рассказывал и рассказывал, надеясь пробить брешь в стене спокойствия Чонгука. Надеясь, что если похититель узнает его как человека, то не сможет сделать с ним то, что сделал с другими. Чонгук слушал. Слушал внимательно, не перебивая. Иногда задавал вопросы: «А какое у тебя любимое блюдо?», «А как звали ту собаку?», «А ты до сих пор боишься темноты?». Иногда кивал, иногда просто молчал, продолжая рисовать. Он рисовал Тэхёна постоянно. Десятки набросков, эскизов, портретов. Тэхён в профиль, анфас, с закрытыми глазами, с улыбкой, с грустным лицом. Тэхён спящий на раскладушке, Тэхён пьющий воду, Тэхён рассматривающий скульптуры. Чонгук фиксировал каждое его движение, каждую эмоцию, каждый вздох. Однажды, когда Чонгук особенно долго рисовал его руки, Тэхён не выдержал: — Зачем тебе столько? Ты уже нарисовал меня сотню раз. — Потому что ты меняешься, — ответил Чонгук, не отрываясь от работы. — Каждый день ты чуть-чуть другой. Новая эмоция, новый свет в глазах, новый изгиб губ. Я должен поймать все. — Поймать? — Тэхён усмехнулся. — Поймать — это ты уже сделал. Чонгук поднял глаза. — Ты злишься. Это хорошо. Злость — живая эмоция. Я нарисую и её. Тэхён хотел огрызнуться, но вдруг заметил кое-что. В углу комнаты, за грудой заготовок, стоял мольберт с накрытой тканью картиной. Раньше Тэхён не обращал на него внимания, но сейчас ткань чуть сползла, открывая кусочек полотна. Это был портрет. Но не такой, как другие. Другие были мрачными, тёмными, давящими. Этот... этот светился. — Что это? — спросил Тэхён, кивая в угол. Чонгук проследил за его взглядом и на секунду замер. Потом отложил карандаш, встал и подошёл к мольберту. Осторожно, почти нежно, он снял ткань. Тэхён ахнул. Это был он. Но не такой, каким он себя знал. На портрете он смеялся — запрокинув голову, зажмурившись, открыв рот в беззвучном хохоте. Свет падал на него откуда-то сверху, золотя волосы, делая кожу почти прозрачной. Глаза его сияли, щёки разрумянились, ямочки на щеках обозначились от улыбки. Он был красивым. По-настоящему красивым. Живым. — Это ты в первый день, — тихо сказал Чонгук. — Когда разговаривал с друзьями на выставке. Я запомнил этот момент. — Ты... ты нарисовал это по памяти? — Тэхён не мог оторвать взгляд от картины. — Да. Это был первый эскиз. Потом я начал основную работу. Ещё не закончил. Тэхён молчал, рассматривая портрет. В нём не было ничего страшного, ничего пугающего. Только красота. Чистая, светлая, настоящая. — Ты правда так видишь меня? — спросил он тихо. Чонгук кивнул. — Таким ты был тогда. Таким ты должен быть всегда. Я хочу, чтобы этот смех остался навечно. Тэхён сглотнул ком в горле. В груди боролись два чувства — ужас от того, что этот человек держит его в плену, и странная, болезненная благодарность за то, что кто-то видит его таким. Красивым. Ценным. Достойным того, чтобы быть запечатлённым навечно. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нельзя поддаваться. Нельзя забывать, кто он и где находится. Чонгук — псих, маньяк, убийца. Его «красота» стоит жизни. Но картина... картина была прекрасна. --- На восемнадцатый день (Тэхён начал вести счёт, чертя палочки ногтем на бетонной стене за раскладушкой) Чонгук пришёл не один. Точнее, он пришёл один, но в руках у него был большой альбом в кожаном переплёте. Тот самый, который Тэхён видел на верстаке в первый день. — Хочешь посмотреть? — спросил Чонгук, садясь на табурет напротив. Тэхён колебался. С одной стороны, он не хотел видеть лица жертв, не хотел знать, что случилось с этими людьми. С другой стороны... это была информация. Возможно, ключ к пониманию Чонгука. Возможно, шанс найти слабое место. — Покажи, — решился он. Чонгук открыл альбом и протянул ему. Первая страница — девушка. Лет двадцати пяти, с длинными чёрными волосами и грустными глазами. Подпись: «Мина. Слишком печальна. Печаль съедает красоту. Попытка заменить печаль покоем — удалась частично». — Мина, — прочитал Тэхён вслух. — Где она сейчас? Чонгук кивнул на скульптуры. Тэхён проследил за его взглядом и увидел женщину, сидящую на корточках и закрывающую лицо руками. Ту самую, которую он заметил в первый день. — Она плакала три недели, — спокойно сказал Чонгук. — Я пытался успокоить её, но она не слушала. Тогда я понял, что печаль — часть её натуры. Её нельзя было убрать, не сломав всё остальное. Пришлось закончить. — Закончить? — голос Тэхёна дрогнул. — Сделать вечной, — поправил Чонгук. — Перевести в материал, который не чувствует печали. Тэхён перевернул страницу. Мужчина средних лет, с волевым лицом и жёстким взглядом. «Джихун. Слишком гордый. Гордость мешала видеть красоту в смирении. Не пригоден к восстановлению». — А он? — Он пытался бороться, — Чонгук пожал плечами. — Напал на меня, когда я ослабил ремни. Пришлось защищаться. Гордость сделала его уродливым даже в последний момент. Я не стал делать скульптуру — только наброски. Тэхён смотрел на фотографию мужчины. Красивый, сильный, с живым огнём в глазах. Таким же, как у него самого. Или уже не таким? — Ты убил его? — Он сам выбрал, — Чонгук говорил без тени сомнения. — Я давал ему шанс. Если бы он смирился, принял свою участь, он мог бы стать прекрасным. Но он выбрал борьбу. Тэхён переворачивал страницы, чувствуя, как холодеет внутри. Лица, лица, лица. Красивые, обычные, молодые, старые. Мужчины, женщины, один подросток. Каждый с пометкой, каждый с вердиктом, каждый с историей, закончившейся в этом подвале. На предпоследней странице была его собственная фотография. Та, что Чонгук сделал на выставке — Тэхён смеётся, запрокинув голову. Подпись: «Тэхён. Идеален. Не требует исправлений. Только сохранения». — Только сохранения, — повторил Тэхён вслух. — Что это значит? Ты не будешь меня... переделывать? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Ты уже совершенен. Я не хочу ничего менять. Я хочу, чтобы ты остался таким навсегда. — Но как? — Тэхён смотрел на него в упор. — Как я могу остаться таким навсегда, будучи живым человеком? Люди меняются, стареют, умирают. Единственный способ сохранить меня таким — это убить и сделать скульптуру. Как их. Чонгук молчал долго. Потом сказал тихо: — Я не хочу тебя убивать. — Но рано или поздно придётся. — Не обязательно. Я могу... я могу просто держать тебя здесь. Заботиться о тебе. Рисовать тебя каждый день. Ты будешь жить долго, а я буду фиксировать каждый момент. А когда придёт время... когда ты состаришься... тогда я сделаю скульптуру. Твою последнюю, самую главную скульптуру. Тэхён смотрел на него и видел в глазах Чонгука не безумие, а странную, почти детскую надежду. Он правда верил, что это возможно. Что он сможет удерживать живого человека в подвале десятки лет, наблюдая, как тот стареет, и рисовать его каждый день. Что это называется «заботой», а не пыткой. — А если я не хочу? — спросил Тэхён тихо. — Если я не хочу жить здесь до старости? Если я хочу на свободу, к людям, к солнцу? Чонгук нахмурился. Впервые на его лице появилось что-то похожее на растерянность. — Но зачем? Там тебя ждёт только боль. Люди предадут тебя, разочаруют, обидят. Солнце обожжёт кожу и состарит её раньше времени. А здесь ты в безопасности. Здесь ты всегда будешь красивым. Я буду заботиться о тебе. — Я не хочу твоей заботы! — Тэхён повысил голос. — Я хочу свободы! Ты понимаешь это? Свобода важнее безопасности! Важнее красоты! Важнее всего! Чонгук смотрел на него с неподдельным удивлением, будто Тэхён говорил на незнакомом языке. — Свобода, — повторил он. — Но свобода — это иллюзия. Люди думают, что они свободны, но на самом деле они рабы своих желаний, страхов, обстоятельств. Только здесь, в изоляции от всего, можно обрести истинную свободу — свободу быть собой, без влияния внешнего мира. — Это не свобода, это тюрьма! — Это мастерская, — поправил Чонгук спокойно. — Моя мастерская. И теперь ты — часть моего искусства. Он забрал альбом, закрыл его и убрал на полку. — Отдыхай. Завтра будем работать с цветом. Я принесу краски. И ушёл, оставив Тэхёна одного среди мёртвых. --- Прошёл месяц. Может, больше. Тэхён перестал считать дни. Палочки на стене сбились, и он не знал, где правда, а где ошибка счёта. Время текло вязко, как патока. Дни сливались в один бесконечный серый день, наполненный только приходами Чонгука, рисованием, едой и сном. Тэхён заметил, что начал привыкать. Это было самое страшное. Он начал привыкать к подвалу, к скульптурам, к запаху красок и растворителей. Он начал привыкать к Чонгуку. К его спокойному голосу, к его тихим шагам, к его внимательным взглядам. К тому, как Чонгук поправлял ему одеяло по ночам, как приносил любимый кофе, как заботливо спрашивал, не холодно ли ему, не хочет ли он ещё поесть. Тэхён ловил себя на том, что ждёт его приходов. Что в те часы, когда Чонгук уходил по делам (куда он ходил? чем занимался? у него была нормальная жизнь наверху?), Тэхён скучал. Скучал по живому общению, по голосу, по присутствию другого человека, пусть даже этого человека стоило бояться. Он пытался бороться с этим. Напоминал себе, кто Чонгук на самом деле. Смотрел на скульптуры вдоль стен и представлял, как они были живыми. Как они тоже, наверное, привыкали, тоже ждали его приходов, тоже начинали сомневаться. Но сомнения не уходили. — Ты сегодня грустный, — заметил Чонгук однажды, смешивая краски на палитре. — Я всегда грустный, — ответил Тэхён. — Я в плену. — Но сегодня по-особенному. Что случилось? Тэхён молчал. Как объяснить человеку, который держит тебя в подвале, что ты начинаешь привыкать к нему? Что это пугает тебя больше, чем скульптуры мёртвых? — Мне приснился сон, — сказал он наконец. — Про маму. Она плакала, звала меня. Я пытался ответить, но не мог. Чонгук кивнул, продолжая мешать краски. — Сны — это отражение тревог. Тебе нужно успокоиться, и сны станут лучше. — Ты правда так думаешь? — Тэхён посмотрел на него с горькой усмешкой. — Что если я успокоюсь, то перестану скучать по маме? — Твоя мама... — Чонгук задумался. — Ты любишь её? — Очень. — А она любит тебя? — Да. — Тогда она хочет, чтобы ты был счастлив. Даже здесь. Даже без неё. Тэхён рассмеялся — невесело, надрывно. — Ты ничего не понимаешь в любви. Любовь — это не про счастье любой ценой. Любовь — это про быть вместе. Про свободу выбора. Мама не хотела бы, чтобы я был счастлив в тюрьме. Она хотела бы, чтобы я был свободен, даже если свободным быть больно и трудно. Чонгук замер с кистью в руке. Впервые за всё время на его лице появилось выражение, похожее на растерянность. — Свободным быть больно? — переспросил он. — Конечно. Свобода — это ответственность. Это риск ошибиться, разочароваться, пострадать. Но это и возможность любить, творить, расти. А здесь... здесь я просто овощ. Красивый овощ, который ты рисуешь. — Ты не овощ, — Чонгук нахмурился. — Ты искусство. — Я человек, Чонгук. Живой человек с чувствами и мыслями. Я хочу дышать свежим воздухом, чувствовать солнце на коже, обнимать маму, смеяться с друзьями. Я хочу жить, даже если это означает стареть и умереть когда-нибудь. Потому что жизнь — это движение. А здесь... здесь смерть при жизни. Он замолчал, тяжело дыша. Чонгук смотрел на него, и в его глазах Тэхён впервые увидел что-то, похожее на сомнение. — Ты правда так думаешь? — тихо спросил Чонгук. — Правда. — И ты... ты никогда не примешь это? Не примешь свою участь? Тэхён покачал головой. — Никогда. Я буду бороться до конца. Даже если это бесполезно. Даже если ты убьёшь меня. Я лучше умру свободным, чем буду жить вечно в клетке. Чонгук молчал очень долго. Потом отложил кисти, встал и ушёл, не сказав ни слова. Впервые за всё время он ушёл, не закончив сеанс. Тэхён остался один, с колотящимся сердцем и странным чувством, похожим на надежду. Он задел что-то. Он пробил брешь в этой каменной стене спокойствия. Вопрос только в том, что за этой брешью — пустота или что-то живое. --- Глава 8: Экскурсия по коллекции На следующий день Чонгук вернулся. Он выглядел иначе — под глазами залегли тени, волосы растрёпаны, рубашка мятая. Казалось, он не спал всю ночь. Но голос был таким же спокойным, как всегда. — Пойдём, — сказал он, отвязывая Тэхёна от стула. — Я покажу тебе коллекцию. По-настоящему. Тэхён колебался. Часть его не хотела видеть то, что Чонгук собирался показать. Но другая часть — та, что искала ключи к разгадке — согласилась. Чонгук взял его за руку (Тэхён вздрогнул от прикосновения, но не отдёрнул) и повёл в глубь подвала, туда, где Тэхён ещё не был. За скульптурами оказалась дверь, за дверью — ещё одно помещение, меньше первого. Это была галерея. Вдоль стен висели портреты — десятки портретов. Все в одинаковых чёрных рамах, все подсвеченные мягким светом. Тэхён медленно шёл вдоль ряда, вглядываясь в лица. Вот девушка с длинными чёрными волосами — та самая Мина. На портрете она была спокойной, почти безмятежной. Ни следа той печали, о которой говорил Чонгук. — Я убрал печаль, — пояснил Чонгук, идя рядом. — Оставил только покой. Она стала красивее, правда? Тэхён промолчал. Вот мужчина с волевым лицом — Джихун. На портрете он смотрел куда-то в сторону, и в его глазах не было ни гордости, ни гнева. Только пустота. — Он не дал мне шанса, — вздохнул Чонгук. — Если бы он согласился позировать, если бы смирился, я мог бы сделать его прекрасным. Но он выбрал борьбу. — Он выбрал свободу, — тихо сказал Тэхён. — Свободу умереть? — Чонгук покачал головой. — Это не свобода. Это глупость. Они дошли до конца галереи. Там, на отдельной стене, висел портрет, закрытый тканью. Чонгук остановился перед ним. — Это особенный экспонат, — сказал он. — Мой первый. И самый трудный. Он снял ткань. Тэхён ахнул. На портрете был мальчик. Лет четырнадцати-пятнадцати, с большими испуганными глазами и бледным лицом. Он сжимался в комок, будто пытаясь защититься от чего-то. В его взгляде было столько страха, что у Тэхёна защемило сердце. — Его звали Сухо, — голос Чонгука дрогнул впервые за всё время. — Он был моим соседом. Мы дружили. — Дружили? — Тэхён повернулся к нему. — Он был единственным, кто не боялся меня. Единственным, кто видел во мне не монстра. Мы играли вместе, рисовали, разговаривали. Он понимал мои картины. Говорил, что они красивые, хоть и грустные. Чонгук замолчал, глядя на портрет. — А потом его семья переехала. Он уехал, даже не попрощавшись. Оставил записку: «Прости, я не хотел уезжать, но папу перевели». И всё. Тэхён молчал, боясь спугнуть этот редкий момент откровенности. — Я искал его. Долго, несколько лет. А когда нашёл... он был уже другим. Взрослым, чужим. Он не узнал меня. Сказал, что не помнит никакого Сухо. Что я ошибся. — Может, он правда не помнил? — осторожно предположил Тэхён. — Детская дружба часто забывается. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Он помнил. Просто не хотел вспоминать. Он стал другим — обычным, скучным, пустым. В нём не осталось ничего от того мальчика, который понимал мои картины. Он помолчал. — Тогда я понял, что люди портятся. Что время и жизнь уничтожают красоту. И решил, что буду сохранять её. Чтобы никто больше не уходил и не менялся. Чтобы всё прекрасное оставалось навсегда. — Но Сухо... — Тэхён посмотрел на портрет. — Ты его не... — Нет. Я не смог. Он был первым. Самым важным. Я просто нарисовал его по памяти — таким, каким запомнил. Испуганным, но живым. Настоящим. Чонгук повернулся к Тэхёну. В его глазах стояли слёзы — впервые Тэхён видел его плачущим. — Ты похож на него, — сказал Чонгук тихо. — Тем светом, который внутри. Тем, что не гаснет. Я не хочу терять это снова. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Этот человек, державший его в плену, убивавший других, был не просто монстром. Он был сломанным ребёнком, который так и не смог пережить потерю. — Чонгук, — сказал Тэхён мягко. — То, что случилось с Сухо — это больно. Я понимаю. Но то, что ты делаешь сейчас — это не выход. Ты не можешь вернуть прошлое, запирая людей в подвале. — Я знаю, — Чонгук вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Я всегда знал. Но не мог остановиться. Пока не встретил тебя. — Что во мне такого? — Ты первый, кто не сломался. Первый, кто говорит со мной, как с человеком. Первый, кто заставляет меня сомневаться. Они стояли в галерее среди портретов мёртвых, и Тэхён вдруг понял, что держит в руках ключ. Не к побегу — к чему-то большему. К душе этого монстра. --- После той ночи в галерее что-то изменилось. Чонгук стал приходить чаще. Не только рисовать — просто сидеть рядом, разговаривать. Он рассказывал о себе — о детстве, о родителях, которых почти не помнил, об учёбе в художественной школе, о первых выставках. О том, как начал «коллекционировать» — сначала это были бездомные животные, потом люди. — Я не сразу понял, что делаю, — признался он однажды. — Сначала просто хотел, чтобы они оставались со мной. Чтобы не уходили. А потом... потом это стало искусством. — Это не искусство, — мягко сказал Тэхён. — Это болезнь. — Знаю, — Чонгук кивнул. — Но не знаю, как вылечиться. Тэхён молчал. Он не был психотерапевтом, не был спасателем. Он был жертвой, которую держали в плену. Но в этом плену происходило что-то странное — стены между ними рушились, и Тэхён начинал видеть в Чонгуке не монстра, а сломанного человека. Это пугало больше всего. Однажды Чонгук принёс фотографии. Обычные любительские снимки — парк, река, горы, море. Солнце, зелень, цветы, улыбающиеся люди. — Я подумал... — он мялся, будто стеснялся. — Ты скучаешь по солнцу. Я не могу выпустить тебя наружу, но могу показать. Чтобы ты не забывал, как это выглядит. Тэхён рассматривал фотографии и чувствовал, как к горлу подступает ком. Солнце. Настоящее солнце, которого он не видел уже больше месяца. Зелёная трава, синее небо, жёлтые цветы. Жизнь. — Спасибо, — прошептал он. Чонгук улыбнулся — робко, неуверенно. Совсем не так, как улыбался раньше. В тот вечер Тэхён впервые за долгое время уснул спокойно. Без кошмаров, без чувства обречённости. Рядом на табуретке лежали фотографии, и в темноте подвала ему казалось, что от них исходит тепло. --- Это случилось на сорок третий день. Чонгук пришёл утром, как обычно, с завтраком. В руках у него был стакан с карамельным макиато — Тэхён уже знал этот запах. — Спасибо, — сказал Тэхён, принимая стакан. — Ты слишком хорошо ко мне относишься для похитителя. — Я не хочу быть похитителем, — тихо ответил Чонгук, садясь напротив. — Я хочу быть... не знаю. Хранителем? Другом? — Друг не держит друга в подвале. — А если друг боится, что тот уйдёт? Тэхён вздохнул. Этот разговор повторялся уже в десятый раз. Чонгук понимал логикой, что то, что он делает — неправильно, но страх потери был сильнее логики. — Послушай, — Тэхён поставил стакан. — Давай договоримся. Ты ослабляешь ремни ещё немного. Даёшь мне больше свободы внутри подвала. А я обещаю не пытаться сбежать. Пока. — Пока? — Пока мы не найдём другой выход. Для нас обоих. Чонгук колебался. Тэхён видел борьбу в его глазах — между желанием довериться и страхом снова потерять. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но если ты попытаешься... — Я знаю, — перебил Тэхён. — Ты сделаешь меня вечным. Чонгук кивнул и принялся отвязывать ремни. Впервые за сорок три дня Тэхён мог свободно двигать руками и ногами. Он встал, разминая затёкшие мышцы, и прошёлся по комнате. Ноги дрожали, но это было прекрасное чувство — свобода движения. — Спасибо, — сказал он искренне. Чонгук снова улыбнулся той робкой улыбкой. Всё могло бы пойти хорошо. Если бы не скульптура. Тэхён, разминаясь, случайно задел одну из фигур — ту самую женщину, сидящую на корточках. Фигура покачнулась, накренилась и с глухим стуком рухнула на пол, разбившись на десяток кусков. Тишина повисла в воздухе, густая, как смола. Тэхён замер, глядя на осколки. Гипс, краска, проволочный каркас — всё перемешалось в безобразную кучу. Из обломков смотрело лицо Мины — отколовшееся, искажённое, мёртвое. — Я... я не хотел, — прошептал Тэхён, поворачиваясь к Чонгуку. Тот стоял неподвижно. Лицо его было белым, как тот самый гипс на полу. Глаза расширились, губы побелели. Тэхён приготовился к худшему. К крику, к наказанию, к тому, что сейчас его снова привяжут и уже никогда не отпустят. А может, и хуже — к скальпелям на стерильном столике. Но Чонгук не закричал. Не бросился на него. Он медленно подошёл к обломкам, опустился на колени и осторожно, дрожащими руками, взял отколовшееся лицо Мины. — Она была несовершенна, — тихо сказал он. — Я знал это. Печаль нельзя было убрать полностью, она осталась в линии губ. Я пытался, но не смог. Он поднял глаза на Тэхёна. В них не было гнева. Только боль. — А ты... ты единственный, кого я не смогу починить, если сломаю. Потому что ты уже совершенен. Таким, какой есть. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается сердце. Для этого человека он был не просто объектом. Он был чем-то большим. Чем-то, что Чонгук боялся потерять больше, чем свою коллекцию. — Чонгук... — начал он. — Оставь меня, — перебил Чонгук, не поднимая глаз. — Просто... оставь меня сейчас. Тэхён кивнул и отошёл в угол, к своей раскладушке. Он смотрел, как Чонгук собирает осколки, как гладит их, как шепчет что-то неслышное. И понимал, что стена между ними рухнула окончательно. Остался только человек. Сломанный, больной, опасный — но человек. --- После того случая Чонгук стал другим. Он всё так же приходил каждый день, приносил еду, рисовал. Но в его взгляде исчезла та холодная отстранённость, которая пугала Тэхёна больше всего. Теперь он смотрел на Тэхёна тепло, почти нежно. Иногда, закончив рисовать, он просто сидел рядом и молчал, глядя, как Тэхён рассматривает фотографии или читает книги, которые Чонгук начал приносить из своей библиотеки. Они разговаривали. Много, подолгу, обо всём. О жизни, о смерти, об искусстве, о любви. Тэхён рассказывал о своих мечтах — сыграть Гамлета, увидеть Париж, завести собаку. Чонгук слушал и кивал, будто запоминал. Однажды Тэхён спросил: — А у тебя есть мечта? Чонгук задумался. — Раньше была — создать идеальное произведение. Теперь... не знаю. — А теперь? — Теперь я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Тэхён почувствовал, как щёки заливает румянец. Это было глупо — краснеть перед человеком, который держит тебя в плену. Но Чонгук говорил это так искренне, так просто, что невозможно было не поверить. — Я не могу быть счастлив здесь, — тихо сказал Тэхён. — Знаю, — Чонгук опустил глаза. — Но я не знаю, как тебя отпустить. Я боюсь. — Чего? — Что ты уйдёшь и забудешь меня. Как Сухо. Что станешь чужим. Что я останусь один. Тэхён молчал. Он понимал этот страх. Понимал, что для Чонгука одиночество было хуже смерти. Что все эти люди в подвале — Мина, Джихун и другие — были попыткой заглушить одиночество, создать свой собственный мир, где никто не уходит. — Если я уйду, — сказал Тэхён осторожно, — я не забуду тебя. Я приду к тебе. Буду навещать. Мы сможем общаться, как нормальные люди. Ты сможешь рисовать меня — на свободе. При солнечном свете. — Ты правда придешь? — в глазах Чонгука мелькнула надежда. — Правда. Но ты должен отпустить других. Тех, кто ещё жив. И перестать... коллекционировать. Чонгук побледнел. — Других? Но их нет. Только ты. Тэхён замер. — Что? — После тебя я никого не брал. И до тебя... последний был полгода назад. Ты единственный, кто остался. Остальные... они стали вечными. Тэхён сглотнул. Он знал, что Чонгук убивал. Но слышать это подтверждение было всё равно тяжело. — Сколько? — спросил он. — Семнадцать. Семнадцать жизней. Семнадцать человек, которые хотели жить, любить, дышать свободно. Которые сидели на этом стуле, пили эту воду, смотрели на эти стены. — Чонгук... — голос Тэхёна дрогнул. — Ты должен ответить за это. — Знаю, — Чонгук кивнул. — Я готов. --- На следующее утро Чонгук пришёл с новым холстом. Большим, почти в человеческий рост. — Это будет последний портрет, — сказал он. — Здесь, в подвале. Тэхён понял. — Ты решил? — Да. Я напишу тебя — таким, какой ты есть. Живым, настоящим, свободным. А потом... — Потом? — Потом ты уйдёшь. А я пойду в полицию. Тэхён смотрел на него и не верил своим ушам. — Ты серьёзно? — Я никогда не был так серьёзен, — Чонгук улыбнулся — грустно, но спокойно. — Ты прав. Я болен. Я сделал много плохого. Я не могу это исправить, но могу хотя бы перестать делать хуже. И ответить за то, что уже сделал. — Но тебя посадят в тюрьму. На всю жизнь. — Знаю. — Ты не боишься? — Боюсь, — Чонгук встретился с ним взглядом. — Но я больше боюсь стать тем, кем был. Боюсь однажды посмотреть на тебя и увидеть не человека, а материал. Я не хочу этого. Тэхён молчал. В груди боролись облегчение, жалость, боль и странная, неуместная нежность к этому человеку, который сделал столько зла, но оказался способен на раскаяние. — Хорошо, — сказал он наконец. — Рисуй. Чонгук рисовал весь день. Он работал сосредоточенно, с какой-то отчаянной нежностью, будто хотел вложить в этот портрет всё, что чувствовал. Тэхён сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и думал о том, что будет дальше. К вечеру портрет был готов. Тэхён подошёл посмотреть. С холста на него смотрел он сам — живой, настоящий, с лёгкой улыбкой и спокойным взглядом. Вокруг него не было темноты подвала — только мягкий золотистый свет. — Ты нарисовал меня свободным, — тихо сказал Тэхён. — Ты таким и будешь, — ответил Чонгук. — Завтра. --- Ночь Тэхён почти не спал. Он лежал на раскладушке, смотрел в потолок и слушал тишину. Где-то рядом, за стеной, спал Чонгук. Впервые за всё время он остался в подвале на ночь — лёг на раскладушку в другом углу, повернувшись спиной к Тэхёну. Странно было думать, что завтра всё закончится. Что он выйдет на свободу, увидит солнце, обнимет маму. Что Чонгука увезут в наручниках. Что эти стены, эти скульптуры, эти семнадцать жизней останутся здесь навсегда. Тэхён повернулся на бок и посмотрел на спящего Чонгука. Тот лежал неподвижно, но Тэхён знал, что он не спит. Слишком напряжены плечи, слишком ровное дыхание. — Чонгук, — позвал он тихо. — М? — Ты не спишь? — Нет. — Я тоже. Пауза. — Страшно? — спросил Тэхён. — Очень. А тебе? — И мне. Но по-другому. — Как? — Я боюсь, что ты передумаешь. Чонгук перевернулся на спину, глядя в потолок. — Не передумаю. Я всё решил. — Почему? Долгое молчание. Тэхён уже думал, что Чонгук не ответит, но тот заговорил — тихо, будто сам с собой. — Потому что ты первый, кто увидел во мне человека. Даже после всего, что я сделал. Даже зная, кто я. Ты разговаривал со мной, слушал меня, пытался понять. Ты не сдался и не сломался. Ты боролся — но не против меня, а за меня. За ту часть меня, которая ещё могла быть человеком. Тэхён молчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не заслуживаю твоего прощения, — продолжил Чонгук. — Я знаю. Но я хочу хотя бы попытаться стать тем, кем ты меня видел. Даже если это займёт всю оставшуюся жизнь. Даже если эта жизнь пройдёт в тюрьме. — Чонгук... — Спи, — перебил Чонгук. — Завтра важный день. Тэхён кивнул, хотя Чонгук не мог видеть этого в темноте. Он закрыл глаза и постарался уснуть. --- Утром Чонгук отвязал его окончательно. — Выход там, — он указал на лестницу в углу подвала, которую Тэхён раньше не замечал. — Наверху дверь в гараж. Ключи в машине. Ты умеешь водить? — Умею. — Хорошо. Поезжай прямо к полиции. Они уже будут ждать — я позвоню, как только ты уедешь. Тэхён стоял посреди подвала и смотрел на Чонгука. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на сжатые в тонкую линию губы. — Пойдём со мной, — сказал Тэхён. — Что? — Пойдём со мной. Сдашься сам. Так будет лучше. Чонгук покачал головой. — Я не могу. Не здесь, не сейчас. Мне нужно время... попрощаться. Он обвёл взглядом подвал — скульптуры, портреты, стеллажи с инструментами. Свою коллекцию. Свою жизнь. — Я понимаю, — тихо сказал Тэхён. — Тогда я пойду. Он сделал шаг к лестнице, потом остановился. Повернулся. Подошёл к Чонгуку и обнял его. Чонгук замер. Потом, медленно, будто боясь спугнуть, поднял руки и обнял в ответ. — Спасибо, — прошептал Тэхён ему в плечо. — За то, что отпустил. — Спасибо тебе, — ответил Чонгук, и голос его дрожал. — За то, что остался человеком. Они стояли так минуту. Потом Тэхён разжал руки, повернулся и пошёл к лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом. Ноги будто налились свинцом, сердце колотилось где-то в горле. Он поднимался, и с каждым шагом воздух становился свежее, свет — ярче. Последняя ступенька. Дверь. Тэхён толкнул её и вышел наружу. Солнце ударило в глаза, ослепляя, обжигая. Тэхён зажмурился, но не стал отворачиваться. Он стоял и чувствовал, как тёплые лучи касаются лица, согревают кожу, проникают внутрь, туда, где больше месяца была только темнота. Свобода. Он открыл глаза. Вокруг был обычный двор, обычные дома, обычное небо — синее, чистое, бесконечное. Вдалеке играли дети, лаяла собака, проехала машина. Обычная жизнь. Которая вдруг стала бесценной. Тэхён медленно спустился во двор, вдохнул полной грудью и заплакал. --- Через два часа Тэхён сидел в отделении полиции и давал показания. Вокруг суетились люди, звонили телефоны, хлопали двери. Кто-то принёс ему чай, кто-то одеяло, кто-то всё время спрашивал, не нужно ли вызвать врача. Тэхён отвечал механически, глядя в одну точку на стене. — Вы уверены, что он остался в подвале? — спросил детектив — пожилой мужчина с усталыми глазами. — Да. Он сказал, что позвонит вам, когда я уеду. — Мы уже отправили группу. Если он там, его возьмут. Тэхён кивнул. — Расскажите ещё раз, — попросил детектив. — Как он вёл себя в последние дни? Что говорил? Тэхён рассказывал. О портретах, о разговорах, о сломанной скульптуре, о последней ночи. Детектив слушал, делал пометки, иногда переспрашивал. — Вы сказали, он убил семнадцать человек? — Да. Показал мне портреты. Назвал имена. — Вы запомнили имена? — Некоторые. Мина, Джихун, Сухо... — Сухо? — детектив нахмурился, заглядывая в бумаги. — У нас нет в списках пропавших никого с таким именем. Проверим. Тэхён вспомнил рассказ Чонгука о мальчике, который уехал. О первом, самом важном. — Сухо не был жертвой, — сказал он. — Это друг детства. Он уехал, и Чонгук не смог этого пережить. Детектив кивнул, записывая. В дверь постучали. Вошёл молодой полицейский в форме. — Сэр, группа на месте. Подтверждают — подвал, скульптуры, портреты. Подозреваемый обнаружен. Сидит на полу, не сопротивляется. Тэхён выдохнул. Он сам не заметил, как задержал дыхание. — Что с ним? — Говорит, ждал нас. Попросил передать... — полицейский заглянул в блокнот. — Попросил передать господину Киму Тэхёну, что портрет он заберёт с собой. Если разрешат. Тэхён почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Портрет. Тот самый, последний, написанный сегодня утром. Чонгук хотел сохранить его. Даже в тюрьме. — Передайте ему... — начал он и замолчал. Что передать? «Спасибо»? «Прощай»? «Я не забуду»? — Я сам скажу, — решил он. — Когда можно будет увидеть его? Детектив покачал головой. — Пока никак. Идёт следствие. Возможно, через несколько дней, с разрешения следователя. Тэхён кивнул. Он подождёт. Он обещал. --- Домой Тэхён вернулся только вечером. Мама встретила его на пороге — заплаканная, осунувшаяся, постаревшая на десять лет за этот месяц. Она обняла его и долго не отпускала, прижимая к себе и гладя по голове, как в детстве. — Сынок... сыночек... живой... — Я жив, мама. Я вернулся. Отец стоял в коридоре, сжимая кулаки и кусая губы, чтобы не разреветься при сыне. Друзья приехали через час — шумной толпой ворвались в квартиру, обнимали, тискали, хлопали по плечам, задавали сотню вопросов. Тэхён отвечал, улыбался, даже смеялся иногда. Но внутри было пусто. Он смотрел на родные лица, на знакомые стены, на солнечный свет за окном — и чувствовал, что часть его осталась там. В подвале. Рядом с Чонгуком. Ночью, лёжа в своей кровати, он не мог уснуть. Слишком мягко, слишком тихо, слишком много пространства. Он привык к жёсткой раскладушке, к запаху красок, к скульптурам в углах. К голосу Чонгука, читающему вслух или просто разговаривающему с ним. Тэхён закрыл глаза и увидел его лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, но такое родное за эти недели. Увидел его улыбку — робкую, неуверенную, которую Чонгук дарил только ему. — Чонгук, — прошептал Тэхён в темноту. — Где ты сейчас? Чонгук был в камере предварительного заключения. Тэхён знал это от детектива. Сидел один в бетонном мешке, смотрел на серые стены и, наверное, вспоминал. Всё, что было. Всё, что потерял. Тэхён повернулся на бок и заплакал. Впервые за долгое время — по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь. Он плакал о Чонгуке. О том мальчике, который потерял друга и так и не смог оправиться. О человеке, который убивал, потому что не умел по-другому любить. О монстре, который оказался способен на чудо. --- Разрешение пришло через неделю. Тэхён ехал в тюрьму и не знал, что чувствует. Страх? Волнение? Радость? Всё вместе. В комнате для свиданий было серо и уныло — бетонные стены, пластиковый стол, два стула, тусклый свет. Тэхён сел и стал ждать. Дверь открылась, и вошёл Чонгук. Он был в серой тюремной робе, похудевший, с коротко стриженными волосами (светлые пряди исчезли, теперь они были обычными, тёмными). Но глаза остались теми же — глубокими, тёмными, с тем странным светом, который Тэхён видел в подвале. Чонгук остановился на пороге, глядя на Тэхёна так, будто не верил своим глазам. — Ты пришёл, — сказал он тихо. — Я обещал. Чонгук медленно подошёл к столу, сел напротив. Разделяющее их стекло было прозрачным, но Тэхён чувствовал его, как невидимую стену между их мирами. — Как ты? — спросил Тэхён. — Нормально. Кормят, не бьют. Следователь приходит, задаёт вопросы. Адвокат говорит, что если я признаюсь во всём и буду сотрудничать, может быть пожизненное без права на досрочное. — Это лучше, чем смертная казнь. — Наверное. Пауза. — Портрет? — спросил Тэхён. — Забрали как вещдок. Но адвокат обещает, что после суда смогут передать мне. Если разрешат. — Ты будешь рисовать в тюрьме? — Разрешают. Бумагу, карандаши. Краски — нет, опасно. Но карандашами тоже можно. Тэхён кивнул. Он представил Чонгука в камере, рисующего на маленьких листочках. Вспомнил, как тот рисовал его в подвале — часами, не отрываясь, с той особенной нежностью, которая была только в его взгляде. — Я тоже хочу попросить, — сказал Чонгук несмело. — Если можно. — Что? — Можно мне... нарисовать тебя? По памяти. Я буду хорошо себя вести, не нарушать правила. Просто... я боюсь забыть. Тэхён почувствовал, как сжимается сердце. — Ты не забудешь, — сказал он твёрдо. — Я буду приходить. Часто. Каждый месяц, если разрешат. Ты будешь видеть меня живым. Настоящим. И сможешь рисовать сколько хочешь. Чонгук смотрел на него, и в глазах его стояли слёзы. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — После всего, что я сделал... почему ты не ненавидишь меня? Тэхён помолчал, собираясь с мыслями. — Потому что я видел тебя, — ответил он наконец. — Не коллекционера, не убийцу, не монстра. А человека, который боялся одиночества так сильно, что готов был на всё. Который ошибался, ужасно, непоправимо ошибался. Но который нашёл в себе силы остановиться. Который отпустил меня, хотя это разрывало ему сердце. Он протянул руку и коснулся стекла. — Я не могу простить тебе семнадцать жизней. Это не в моей власти. Но я могу не забывать, что ты — человек. И могу быть рядом. Настолько, насколько это возможно. Чонгук закрыл глаза. По щеке покатилась слеза — первая слеза, которую Тэхён видел у него после той ночи в галерее. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе. Они сидели молча, глядя друг на друга через стекло. Время текло медленно, как тогда в подвале. Но теперь это было другое время — не время плена и страха, а время прощания и надежды. Когда охранник объявил, что свидание окончено, Чонгук встал. На секунду задержался, глядя на Тэхёна. — Ты будешь счастлив? — спросил он. — Буду, — ответил Тэхён. — И ты постарайся. Чонгук кивнул и пошёл к двери. На пороге обернулся, улыбнулся той самой робкой улыбкой, которую Тэхён так любил. — До свидания, Тэхён. — До свидания, Чонгук. Дверь закрылась. Тэхён посидел ещё минуту, глядя на пустой стул напротив. Потом встал и пошёл к выходу. Навстречу солнцу, свободе и новой жизни. Но часть его осталась здесь. С Чонгуком. В этой серой комнате, в этой тюрьме, в этом новом, странном мире, где жертва и палач стали друг для друга чем-то большим. --- Пять лет спустя Тэхён стоял на сцене и слышал, как зал взрывается аплодисментами. Занавес опускался и поднимался снова, а зрители всё хлопали и хлопали, не желая отпускать актёров. Кто-то кричал «Браво!», кто-то бросал цветы на сцену. Тэхён улыбался, кланялся, чувствуя, как по лицу текут слёзы счастья. Гамлет. Он сыграл Гамлета. Мечта сбылась. За кулисами его ждали друзья, мама, отец. Обнимали, поздравляли, дарили цветы. А он смотрел поверх их голов, ища кого-то, кого здесь не было. Поздно ночью, когда все разошлись, Тэхён сел в машину и поехал за город. Тюрьма встречала его привычным серым светом, привычными запахами, привычной процедурой проверки. За пять лет он привык к этому, как привыкают к неизбежному. В комнате для свиданий было всё так же уныло. Но Тэхён уже не замечал этого. Он смотрел на дверь, ожидая. Чонгук вошёл — постаревший, но всё такой же. В серой робе, с короткой стрижкой, с папкой для рисунков в руках. Увидел Тэхёна и улыбнулся — той самой робкой улыбкой. — Слышал, ты сыграл Гамлета, — сказал он, садясь напротив. — Поздравляю. — Откуда? — удивился Тэхён. — Газеты дают. Вырезки собираю. У меня целая коллекция статей о тебе. Тэхён улыбнулся. Он знал про эту коллекцию. Чонгук показывал ему в прошлый раз — аккуратно подклеенные вырезки в самодельном альбоме. — Я принёс кое-что, — Чонгук протянул папку через окошко для передач. — Здесь рисунки. За последние полгода. Тэхён открыл папку и замер. На рисунках был он. Тэхён в разных образах, в разных позах, с разными выражениями лица. Тэхён-Гамлет, Тэхён-Ромео, Тэхён просто так — смеющийся, задумчивый, грустный, счастливый. Каждый рисунок был пропитан такой любовью, такой нежностью, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Чонгук... — прошептал он. — Я смотрел твои записи, — пояснил Чонгук. — Ты присылал видео со спектаклей, фотографии. Я рисовал по ним. Надеюсь, похоже. — Очень похоже. Ты становишься лучше с каждым разом. — Времени много, — Чонгук пожал плечами. — Тренируюсь. Они помолчали. — Как твои дела? — спросил Тэхён. — Свидания с психологом? — Регулярно. Говорят, прогресс есть. Что я начал понимать... многое. Прощать себя. — Это хорошо. — Да. Я тоже так думаю. Чонгук помолчал, потом добавил тихо: — Я знаю, что никогда не выйду отсюда. И это правильно. Я заслужил. Но каждый раз, когда ты приходишь... каждый раз, когда я вижу твоё лицо, слышу твой голос... я чувствую, что не совсем потерян. Что во мне ещё есть что-то живое. Тэхён протянул руку к стеклу. — Во мне тоже есть частичка тебя, — сказал он. — Та, что научила меня видеть людей. Даже тех, кто ошибся. Даже тех, кого все считают монстрами. Чонгук прижал ладонь к стеклу напротив его руки. — Ты — лучшее, что было в моей жизни, — прошептал он. — Моя бабочка, застывшая в янтаре. Только ты живая. Ты летаешь. Тэхён улыбнулся сквозь слёзы. — А ты — мой янтарь. Тот, кто сохранил меня. Не дав сломаться. Время свидания истекло. Чонгук встал, забрал папку с рисунками (Тэхён вернул — они были нужны Чонгуку больше, чем ему самому), и пошёл к двери. — До следующего месяца, — сказал он на прощание. — До следующего месяца, — ответил Тэхён. Он вышел из тюрьмы под звёздное небо, вдохнул холодный ночной воздух и пошёл к машине. Внутри было тепло и спокойно. Где-то там, за стенами, в серой камере, человек рисовал его портрет по памяти. А здесь, на свободе, он жил — за двоих. За себя и за того, кто однажды отпустил его, разорвав собственное сердце. Бабочка летела дальше. Но янтарь всегда был с ней.