Прости

Был прекрасный майский субботний вечер. Луна только-только начала подниматься из-за горизонта. Воздух был тёплым и приятным, несмотря на то, что всего в трёх километрах от города Припять произошла катастрофа. Казалось, это идеальный день для прогулки. Но что-то пошло не так. – Я не хочу тебя больше видеть, – сказав это, Борис отвернулся от Валеры и продолжил смотреть в окно. – Прости... – чуть ли не со слезами на глазах и комом в горле просит прощения Валера. Его руки и плечи дрожат. – Ты обещал мне, – говорит Борис сухим голосом. – Ну почему ты так делаешь? Ты обещал, что больше не будешь этим заниматься! – кричит он. – Господи, да почему же с тобой одни проблемы!? Неужели так сложно было подойти ко мне и попросить помощи? Уходи! Завтра ты улетишь в Москву. Я выгоняю тебя из комиссии! – Но... – Валера хотел возразить, но Борис перебил: – Я СКАЗАЛ ПОШЁЛ ВОН! Валера уходит с опущенной головой в свою комнату. Захлопнув за собой дверь, он падает на пол в слезах, глядя на свои руки. «Что же я наделал?» – подумал Валера. – «Как теперь мне быть? Ведь кроме него у меня больше никого нет. А теперь, из-за моей глупости, нет и его». С этими мыслями Валера пошёл в душ. После всех процедур он вышел и невольно взглянул на себя в зеркало. Подошёл ближе, коснувшись отражения тонкими пальцами. "Ну почему ты так делаешь? Ты обещал " – в голове крутились слова Бориса. «Какой же я урод. Как я мог так поступить с ним, когда он делает всё, что в его силах, лишь бы мне было лучше? Я опять всё испортил», – подумал он. На краю раковины лежало что-то маленькое и блестящее — лезвие. Оно будто звало Легасова взять его в руки и провести по запястьям. Он взял лезвие, думая: «Хуже уже не будет». Он закрыл глаза и прислонил его к своей бледной, дрожащей от волнения руке. В голове вихрем пронеслись мрачные мысли: «Я это заслужил. Ему будет лучше без меня. Если бы не я, он был бы счастлив. Всё, к чему я прикасаюсь, я порчу. Это я должен был умереть, а не все те люди». Но вдруг его будто током ударило. Он резко открыл глаза и взглянул на свою руку. Что он делает? Он отшвырнул лезвие и отступил на два шага назад, словно увидел что-то потустороннее. Лезвие упало, тихо звякнув — дзинь... — будто жалуясь на то, что его оттолкнули. – Господи, что я делаю? Что со мной? – прошептал Валера, словно разговаривая с невидимым собеседником. – Я не могу так поступить с ним... не могу. Он вышел из ванной. Хотел лечь спать, но знал, что не сможет уснуть, поэтому сел за стол и уставился в одну точку. Наверное, он чего-то ждал... или кого-то? Он с надеждой смотрел на дверь, будто вот-вот в неё войдёт Борис, обнимет его, скажет, что всё хорошо, что он его солнышко и что любит его. Но Бориса не было. Он перевёл взгляд влево — там лежали ручка и несколько листов бумаги. Валера, недолго думая, взял их и начал что-то писать. Предсмертная записка? Возможно. Закончив письмо, он встал из-за стола, подошёл к кровати, снял очки, аккуратно положил их на тумбочку и упал лицом в подушку, надеясь, что уснёт сразу. Но не уснул. Он перевернулся на спину и уставился в потолок — и это тоже не помогло. Тогда взгляд его остановился на тумбочке: рядом с очками стоял пузырёк со снотворным. Он взял его, открыл и выпил две таблетки (одной уже давно было недостаточно). Пузырёк он положил в карман пиджака, но перед этим долго смотрел на него, думая: «А может...» Сразу уснуть, конечно, ему не удалось. Но снотворное постепенно начало действовать. ***Борис*** Когда Валера ушёл, Борис ещё долго смотрел в окно и думал — что с ним произошло? А произошёл Чернобыль. Чёртов Чернобыль. Ах нет — не Чернобыль, а авария. Чёртова авария. «Не нужно было на него кричать. Ему и так плохо, а сейчас ещё хуже», – подумал Борис и тяжело опёрся на подоконник, закрыв глаза. Борису хотелось кричать — от несправедливости, от лжи, от бессилия. Но он не может. А что он вообще может? Раньше, может быть, и мог, а сейчас — нет. Единственный человек, которому он мог доверять без страха, — это его Валера. Его маленький, но самый яркий лучик света в этом богом забытом месте. А Припять? Припять ведь могла развиваться, как и другие города СССР. А теперь — это мёртвый уголок советской державы. Борис подошёл к тумбочке и достал оттуда бутылку водки. «Нужно с ним помириться... ведь он не виноват. Это всё я. Нет, не я. Это авария. Но виноват я. Всё равно я», – путались мысли в голове Щербины. Он взял бутылку и направился к номеру Легасова. Уже хотел постучать в дверь, но застыл на месте. «И что я ему скажу? „Прости, Валера, я был старым упрямым ослом“? Господи, что за глупость...» Борис мялся возле двери, не решаясь войти. Так и не придумав, что сказать, он вернулся к себе — решил посидеть с рюмкой и подумать, как извиниться или, может, что подарить Валере в знак примирения. Зайдя в свой номер, Борис поставил бутылку на стол и вдруг услышал звук воды — из соседней комнаты. «Он принимает душ. Хорошо. Пусть хоть немного успокоится». Сев за стол, Борис начал тихо бормотать: – Прости, Валера, за то, что накричал на тебя. Ты ни в чём не виноват. Это всё катастрофа. Я знаю, тебе сейчас тяжело. Нам всем тяжело. Со стороны Валериного номера стало тихо. Видимо, он уже вышел из душа. – Прошу тебя, пожалуйста, когда тебе снова станет плохо — приходи ко мне. Даже если мы поссорились. Даже если я сплю. Господи, да хоть когда угодно — лишь бы ты не делал себе больно... – Борис закрыл глаза, вглядываясь в пустоту перед собой. – Я люблю тебя. Я вижу, как тебе тяжело. Но, прошу, не добавляй к этой боли ещё и физическую. Не делай этого, солнце моё ясное. Моё единственное. У меня, кроме тебя, никого нет. Я очень боюсь потерять тебя. Он тяжело вздохнул и уставился на пустой стол. Слова были, а вот подарка — нет. Водку дарить? Глупо. Его Валера заслуживает большего. Тогда он вспомнил — как-то Валера рассказывал, что ему нравится западная музыка. И тут Борис вспомнил: у него где-то была кассета с такой музыкой. Кто-то, видимо, незаконно привёз её сюда, а потом не успел забрать во время эвакуации. Он достал её из ящика. На этикетке дрожащими буквами было написано: «I'll Never Smile Again». Исполнители — Frank Sinatra & Tommy Dorsey and His Orchestra. Американская песня. Как она вообще сюда попала? Неважно. Главное, чтобы Валере понравилось. Борис взял кассету и направился к комнате Легасова. Постучал и тихо приоткрыл дверь. – Валера, ты спишь? – неуверенно спросил он и сделал шаг вперёд. Валера спал. Спокойно, как ребёнок. Колени подтянуты к груди, одеяло — до самых ушей. – Валерочка... ты что, уснул? Да ещё и в одежде... – в ответ Валера издал какой-то непонятный звук, тихий, жалобный писк. Борис улыбнулся и, присев на корточки, осторожно провёл рукой по его волосам. Воспринимал его не только глазами, а и сердцем. Господи, как же ему хотелось прижаться к Валериной спине. Обнять его и больше никогда не отпускать. Защитить от всех — от Горбачёва, Шаркова, Хомюк, Чернобыля... но главное — от самого себя. Он слегка приподнял одеяло и закатал рукав его рубашки, чтобы взглянуть на руки. К счастью, там ничего не было — только тонкие запястья и следы усталости. Борис облегчённо выдохнул. Осторожно вернул всё на место, поцеловал Валеру в лоб, пожелал спокойной ночи и, стараясь не издать ни звука, вышел из комнаты. «С ним всё в порядке. Я обязательно извинюсь перед ним. Обязательно...» — подумал он. В ту ночь Борис впервые за долгое время заснул без снотворного. И впервые — со спокойной душой. ***Валера*** Проснулся Валера в три часа ночи — в слезах. Ему приснился сон, хотя нет, скорее кошмар, чем сон. Немного успокоившись и пролежав ещё несколько минут в постели, Валера поднялся и подошёл к окну. Взяв сигарету из пачки, он закурил и стал смотреть на луну. Луна светила намного ярче, чем пару часов назад. Валера смотрел на неё, и казалось, что она смотрит только на него. «Ведь это я виноват», — начал размышлять учёный. — «Я же учёный. Я должен был предвидеть эту аварию. Предупредить правительство. Сделать всё возможное, чтобы этого не произошло. Почему я не предпринял никаких мер? Я ведь знал, что РБМК-1000 — нестабильный реактор. Знал. Я говорил им, а они не слушали. Я должен был переубедить их, но я не смог. И теперь из-за меня умерли, умрут и будут умирать люди, животные». В этот момент он вспомнил свою кошку, которую оставил в Москве. «Интересно, как она там?..» — пронеслось в голове. «Люди умирают из-за меня, Борис страдает, а я жив. Так нечестно. Я не заслуживаю жить», — думал он. Валера потушил сигарету, вышел из комнаты и направился к Борису. Тот спал спокойно, будто между ними ничего и не произошло. Валера не злился — нет, он был поражён тем, как легко даётся этому человеку всё вокруг. Валера подошёл к его кровати и сел на корточки, нежно гладя Бориса по лицу и шее. Борис спал крепко, поэтому не услышал ни шагов, ни прикосновений. Валера смотрел на него несколько минут, и вдруг с правого глаза упала слеза. Он понимал, что поступает неправильно, но в то же время считал, что так будет лучше для Бориса. Он видел, как Борису тяжело с ним. Видел, что тот не мог сказать ему прямо, что больше не любит. Борис не такой — он не станет намеренно причинять людям боль. Поэтому Валера хотел избавить его от страданий — избавить его от себя. – Боря... — склонившись к его уху, прошептал Валера. Борис не проснулся. — Боречка, если я умру, ты будешь счастлив? — со слезами на глазах, и дрожащим голосом прошептал он, но Борис молчал. Он всё так же спокойно спал и, наверное, видел десятый сон. Валера принял это молчание за «да». Не раздумывая, он достал из кармана пиджака маленькую коробочку со снотворным. Оглянувшись по сторонам в поисках, чем бы запить таблетки, он увидел на столе бутылку водки. Не наливая в рюмку, он залпом выпил всё содержимое вместе с таблетками. После этого Валера вернулся к чужой кровати, свернулся калачиком, положив Борисову руку себе на талию и прижимаясь всем телом к нему. Так — именно к чужой, хотя раньше это была и его кровать. Раньше они с Борисом спали на ней вместе: иногда Валера засыпал, пока Борис сидел за столом и что-то писал, а Валера улыбался ему. Когда выпадала возможность — они целовались, разговаривали, и даже занимались любовью. Но всё это было раньше. Теперь же, из-за множества дел и того, что КГБ стало пристальнее наблюдать за ними после выходок Валерия, они начали уделять друг другу всё меньше и меньше внимания. И это очень сильно ударило по Валере. – Прости меня, пожалуйста, — прошептал он. — Единственное, чего я хочу и всегда хотел, — чтобы ты был счастлив. Но со мной это невозможно. Со мной ничего невозможно. Прости, что не сдержал обещание... — он посмотрел на свою руку. — Я просто не хотел тебя беспокоить. Я слишком часто докучал тебе по пустякам. Прости меня... — Валера не прекращал просить прощения, даже не осознавая этого. — Ты заслуживаешь лучшего человека, чем я. Прости, Боречка, прости, что поступаю с тобой так. Я очень, очень, очень тебя люблю. И мне ужасно страшно представить жизнь без тебя. Из-за большого количества снотворного, которое Валера принял, он начал засыпать. – Но я вижу по твоим глазам, что ты устал от меня. Прости меня, пожалуйста, за всё. Я хотел как лучше, но получилось наоборот, как всегда. Прости, моя любовь, прости... — прошептал он и замер, свернувшись калачиком. Запах Бориса — это всё, что ему нужно было, чтобы заснуть — и больше не проснуться. На Борисовом столе, рядом с пустой бутылкой водки, Валера оставил письмо. ""Боренька, мой хороший, мой любимый и единственный. Если ты это читаешь — значит, меня уже нет в живых. Прости за то, что я так с тобой поступил. Я ни в коем случае не хотел тебе мстить или сделать больно за то, что ты оттолкнул меня. Ты поступил правильно. Я не заслуживаю ни твоей любви ни твоей заботы ко мне, ни самой жизни. Поэтому я и совершил это. В конце письма будет номер телефона товарища Велихова. Позвони ему — думаю, он сможет заменить меня и сделать всё возможное, чего не смог сделать я. Боря, я так и не извинился за то, что нарушил обещание, которое дал тебе. Ты доверился мне, ты верил мне — а я тебя предал. И я не знаю, как жить дальше с этим чувством. Чувством, что я предал единственного близкого мне человека, который относился ко мне так нежно, как никто другой. Я знаю, мы договаривались: если мне станет плохо — я приду к тебе, а ты успокоишь меня. Но я не пришёл. Почему? Я не знаю... Я не знаю, почему не пришёл, не знаю, почему так поступил с тобой, не знаю, что со мной. Я вообще ничего не знаю о себе. Прости меня за это. Мне жаль. Боря, ты ведь знаешь, что я люблю тебя, да? Но когда я тебя полюбил? Я думал — тогда, когда мы впервые гуляли после телефонного разговора с Горбачёвым. Но, как оказалось, началось всё раньше. Тогда, когда я вошёл в зал заседаний и увидел тебя. Я растерялся... Но ты указал, куда мне сесть. И когда я рассказывал о том, что будет с нами, если мы не предотвратим катастрофу, ты слушал. Ты — единственный, кто меня слушал. Ну, может, Горбачёв тоже слушал, но это неважно. Важен ты. Только ты. Прости меня. Что касается пореза, который я себе нанёс... Это было из-за стресса, несправедливости, тревоги и лжи вокруг нас. Но никак не из-за тебя (если ты вдруг так думал). Ты — единственный человек, которому было не всё равно. Ты помогал мне, когда мне было тяжело. Ты утешал, когда было грустно. Ты любил меня, когда я был зол на весь мир и не хотел никого видеть. Ты целовал меня, зная, что за нами могут наблюдать. Ты был нежен со мной в постели, когда я просил. Ты был со мной. Всегда. Везде, где бы я ни был. Ты защищал меня — от КГБ, от Горбачёва, от всех! Ты сделал для меня так много… А что сделал я для тебя? Ничего. Я только принимал твою ласку, а взамен — лишь кивал головой или слабо улыбался. Я был больше занят работой, чем тобой, и очень жалею об этом. У нас и так было мало времени, а теперь его вовсе нет. Из-за меня. Прости, если ты думал, что я не люблю тебя. Люблю. Очень. А ты?.. Ты любишь меня? К сожалению, ответа я уже не узнаю. Но хочу верить, что после смерти мы встретимся и обсудим всё, что было между нами. Спасибо тебе, Боря. За всё. За то, что терпел меня. И прости за то, что не сдержал обещание. Моё письмо — это всё, что останется после меня, а моя боль — это всё, что возьму я с собой. С любовью, твой и только твой Валера."" Свет луны тихо падал на бумагу, делая буквы почти живыми. Это были последние слова Валеры. Он больше не проснётся.