Пока перед глазами сосутся три Майонеза

      Минутная стрелка ударяется о цифру двенадцать. Убожество, лишь отдаленно напоминающее часы, с разбитым в мелкую паутинку циферблатом, бьет шесть. На последнем ударе рука дергается в нервной судороге.       — Блять, — искрящийся пепел падает на деревянный пол, и я надеюсь, что это случайное столкновение огня с проеденными термитами досками не приведет к пожару. Придется вызывать бригаду, а вместе с ней и подозрения. А это место нужно держать в тайне. Легавым и другим государственным служащим ни к чему знать о том, кто по ночам зажигает свет в заброшенной квартире-лифтерке в одной из многочисленных многоэтажек давно нежилого квартала на окраине города. Кто дышит из часа в час этим пыльным, затхлым воздухом недостроя, зарабатывая себе астму и теряя карму по чайным ложкам. Кто хранит в обвалившемся подвале мешки с травматами и травой и может быть, только может быть, — пару трупов…       — Ты чего орешь? — из-за угла показывается голова заспанного и покрасневшего Поза. Очки, пошедшие трещинами еще в прошлом месяце после неудачной потасовки с охраной пивной, едва удерживаются у него на носу, а оставшиеся волосы топорщатся в разные стороны, как иглы у дикобраза. Вряд ли я разбудил его своим секундным приступом злости; эта вечная усталость — всего лишь особенность его лица, к которой я привык так же, как к тупым шуткам, его по-отцовски снисходительной манере говорить или проплешине, оголившей ненормально большой лоб. Хотя никогда нельзя знать наверняка. Быть может, стоит извиниться за прерванный отдых. Потом. В следующей жизни, где мы снова научимся просить прощение за что-то столь незначительное.       А пока лишь смотрю на него пристально и безразлично. Всего пару секунд, специально выжидая, пока молчание станет тяжелым. Это отвратительная привычка, связанная с нашим родом деятельности. Гнетущая тишина всегда вгоняет собеседника в панику. А напуганный человек, как известно, чаще говорит правду. А с честными людьми проще иметь дело. Их не нужно…       — Не, Кос, так дело точно не пойдет, — Поз плюхается рядом со мной, нарушая тишину, и морщится с отвращением. — Я не мелкий барыга из Центра, который от одного твоего вида готов в обморок ебнуться. И не этот твой Травник, которого нужно каждый раз пугать, чтобы не забывал, с кем общается и что должен делать, чтобы не лишиться семьи. Так что не заставляй меня закатывать глаза, это способствует мигрени.       Конечно на Поза это не работает. И конечно он знает, как это должно работать. И тем не менее я не могу не сделать этого. Слишком давно я в последний раз нормально разговаривал с людьми. Даже если эти люди — мои друзья. Хотя… мы скорее два шедших по одному маршруту корабля, одновременно севших на мель и вынужденных коротать время в компании друг друга, пока их не отбуксируют обратно к берегу. И не важно, что я знаю о Позе слишком много для простого шапочного знакомства. И пускай раньше мы называли друг друга братьями. Теперь привязанности к кому-то — это практически то же самое, что самоубийство. Разве что за дружбу или любовь расплачиваются обычно двумя жизнями. Поэтому я предпочитаю ничего не знать об этом новом Позе. Он разделяет мои стремления и ни черта не знает обо мне.       Поз закидывает ногу на ногу и закуривает Кэмел. Он сильно изменился с того времени, когда мы с ним познакомились. Постарел, осунулся, потерял значительную часть волос. До сих пор помню, как в одной из уличных драк какой-то долбаеб умудрился поджечь ему голову зажигалкой. Я лично пытался тогда затушить огонь, орал сильнее самого Поза от ужаса. А сейчас, наверное, и глазом бы не моргнул. Потому что за столько лет видел вещи куда хуже, чем сгорающие на черепе волосы.       Смешно, что с этим человеком мы когда-то строили планы, не касающиеся финансовых махинаций, грабежей, черной торговли или убийств. Мы обсуждали мечты, мы пытались, рука об руку, забраться к звездам, стать известными, стать великими. Он был старше на целый пятак, коротал молодость в медицинском, приходил ко мне в школу, чтобы учить несмышленых детей весело и находчиво шутить. Стал мне то ли батей, то ли старшим братом — я не знаю, не было у меня тогда ни того, ни другого. И также смешно осознавать, что по факту в этот омут с головой мы затащили друг друга. Когда он рассказал, что случайно впутался в компанию ребят, варящих жуткую наркотическую бурду и продающих ее втридорога. Никого из них уже нет в живых, кроме Поза, всех перестреляли. Там была кровавая баня, и даже спустя годы алые всполохи на серых стенах хрущевок и на зелени травы приходят ко мне в редких кошмарах.       А я рассказал Позу о…       — Ты знаешь, что сигареты вызывают рак горла? — трясу головой, отгоняя мысли, и спрашиваю, разглядев слова и картинку на картонной упаковке. Из года в год эти изображения не меняются — розовая плоть смешивается с какими-то жуткими серыми или желтыми пятнами — опухолями. Интересно, сколько во мне таких? Интересно, умирать от рака страшнее, чем убивать человека?       — Ага, а еще инфаркт, пародонтоз, выкидыш и конечно же импотенцию. Ты серьезно говоришь это бывшему врачу? — Поз усмехается и делает настолько длинную, показушную затяжку, что мне самому фантомно хочется закашляться. — И вообще, сам дымишь, как старый жигуль, а меня решил учить чему-то. Шпана.       Хочется послать его нахуй, но прекрасно понимаю — сам начал. Да и вообще ничего нового он не сказал. Лишь озвучил общеизвестный факт. Я когда-нибудь сдохну от никотина. Если задуматься, мне плевать. Всяко лучше, чем валяться обоссанным в подворотне с простреленным насквозь черепом или гнить в тюрячке. Так я хотя бы буду знать, что довел себя до смерти собственными руками. Буду знать, что сам выбрал такую боль. Это смахивает на мазохизм, но на деле это лишь здравый смысл. Всегда приятнее самоубиться, чем сдохнуть от чьей-то руки. Уж я-то знаю.       — Так что у тебя тут произошло? — Поз игнорирует то, что я резко стал мрачнее, или и вовсе не замечает этого, лишь продолжает смаковать горький табачный дым. Пепел застревает в его седеющей бороде, сливаясь и пропадая. Серое на сером. Я почему-то не могу отвести взгляд.       — Да я нам чуть хату не спалил, — отвечаю просто, даже с напускной бравадой, потому что мне неловко. Он замечает и не расспрашивает. Возможно хорошо меня читает, а возможно ему просто поебать на меня и мою неуклюжесть. Он лишь докуривает сигарету, кидает окурок в окно, в сотый раз бросая шутку про мертвого голубя, сам же с нее смеется и направляется обратно на кухню. Но останавливается в проеме и снова оборачивается на меня. В его мутных карих глазах читается тяжелый вздох, который так и не слетает с губ. Я пытаюсь понять, почему так отчетливо вижу скребущуюся внутри его черепной коробки жалость, но не могу выявить причину. Пока он не бросает устало, постукивая пальцами по дверному косяку:       — Граф звонил, сказал, что они скоро будут здесь, — на этом имени мое дыхание сбивается с ритма, учащается, и я захлебываюсь в затхлом, удушливом воздухе, отчаянно пытаясь не выдать себя. Поз что-то видит внутри моих глаз, потому что щурится, но не комментирует, продолжает говорить отвлеченно и ровно: — Где-то по пути натолкнулись на наряд полиции, похоже, кто-то из Черных Крестов попался, теперь менты гоняют их по всему городу, лишь бы поймать и допросить. Вряд ли им, конечно, удастся, ты этих змей из Крестов знаешь, изворотливые, как глисты. Но движение там перекрыто, парням пришлось добираться по закрытой ветке метро, это отняло больше времени, чем обычно. Но вроде без происшествий. Так что привел бы ты себя в порядок, Тох, — и, поймав мой неодобрительный взгляд, закатывает глаза и тут же исправляется, — Простите, господин Космос, все время оговариваюсь.       — Ага, оговаривается он, четыре года уже прошло, — буркаю себе под нос, надеясь, что Поз не различит мои слова, но слух, в отличие от зрения, у него, походу, еще в порядке.       — Погоняло надо было короче придумывать, — бросает он и наконец выходит из комнаты. Уже через пару секунд за стенкой начинает шуршать вода. Этим он показал, что разговор окончен. Такие намеки я понимаю хорошо.       Кто-то из Черных Крестов попался легавым… Что ж, я почему-то не удивлен. Эти идиоты, пусть и изворотливые, как сказал Поз, но тупые как раз настолько, чтобы не заметить даже самую очевидную слежку. Полиции достаточно было бы прилепить жучок размером с чью-нибудь бошку на одну из тех списанных, краденых машин, которыми барыжат эти ребята, и весь нужный компромат был бы у них в руках. Не удивлюсь, если они так и сделали. Кресты — не первые. Пару месяцев назад кто-то пустил слушок, что за решетку упекли Носатого. Этот низкий плешивый мужик, полностью оправдывающий свое погоняло, плотно держал у себя под каблуком восточную часть города. Говорили, что его схватили на попытке обнести банковский филиал. Связи не помогли, и Носатого закрыли на пятнадцать лет за все прошлые прегрешения. Еще тогда меня не покидало чувство, что однажды руки легавых дойдут и до нас. Я пытался убедить себя, что Носатый был просто недостаточно внимательным, недостаточно осторожным да и в целом глупым, как сейчас пытаюсь вдолбить в свою голову, что Черные Кресты — идиоты последние. Но что-то темное и усталое внутри пищит — тюрьма давно плачет по нам. По мне. И когда ей наскучит просто рыдать, она возьмет себя в руки, придет ко мне ночью, схватит за горло и придушит. Поэтому нужно курить как можно больше, разрушать себя как можно сильнее, ненавидеть себя как можно ярче. Умереть заранее, чтобы не стать черно-белой фотографией на доске объявлений в супермаркете с подписью «Разыскивается».       Хорошо, что с Графом и Сямсисом все в порядке, думаю я. Значит, у меня еще есть какое-то время на то, чтобы вытравить из себя жизнь табачным дымом и воображаемой болью под ребрами.       Неохотно встаю и подхожу к пыльному зеркалу. Мое отражение в нем рвется на несколько частей, которые отделяются друг от друга тонкими ниточками паутинки. До сих пор помню, как мы нашли его на помойке совсем недалеко. Мне пришлось минут пятнадцать уговаривать Поза забрать его сюда. Сам не знаю, зачем сделал это тогда, но за то время, пока эта рухлядь занимает пространство в нашей убогой квартирке, плевки в собственное лицо стали моим любимым занятием.       Тоха… Так назвал меня Поз. Так посмел меня назвать. В голове опять проносятся картины далекого прошлого, когда это было моим именем, когда почти все звали меня именно так. Там, в этом радужном прошлом, Поз был просто Димкой, и у Графа было другое имя. У нас у всех были настоящие имена… Теперь же я Кос. Космос, скопление звезд, планет, другого мелкого мусора. В эту новую жизнь я от старой ничего не забрал. И только Поз иногда перестает подыгрывать, ошибается, опускает меня с головой в воспоминания. И чем? Моим же собственным именем. Точнее нет, не моим. Того, другого Антона… Антона, который мечтал построить карьеру юмориста, который хотел влюбиться один раз и на всю жизнь и который верил, так отчаянно верил, что его мама будет вечной, и им обоим совсем-совсем ничего не угрожает. А в итоге вышебленные мозги алым на кафеле, богом забытая квартира-лифтерка и криминал, затянувший в себя, как в болото. И оказывается, что выполнил только один пункт, да и от него лишь хуже, и хочется зажать рот ладонью и заорать, замычать. Заплакать. Хотя… я разучился.       Веду рукой по спутавшимся кудряшкам. Мое изображение в пыльном зеркале идет волнами. Отворачиваюсь. Не могу смотреть на себя искривленного. Кажется, будто это моя душа там за стеклом, корчится, извивается, хочет выйти наружу.       Скоро здесь будет Граф. И Сямсис. И Сашка Белый со своей новой пассией. Они всегда приезжают под вечер. Точнее они говорят, что на улице наступил вечер. Я давно потерялся во времени, перестал его ощущать. Иногда кажется, что я живу в вечности, что я бессмертен.       Я бы хотел выбраться наружу, повидать мир просто так, не в рамках очередного дела, за пределами наркоборделя, принадлежавшего Травнику, старого гаражного комплекса, в котором мы встречались с Эмиром, мелким барыгой. За пределами пивных, ювелирок, банков и этой злополучной лифтерской в пятнадцатиэтажной высотке, где кроме меня самого и Поза никого не было уже больше пяти лет. Но это было невозможно. Потому что если я когда-нибудь выйду отсюда, то что-то обязательно пойдет не так. Полицейские не купятся на напряженную тишину, на тяжелый взгляд. Ни один из моих приемов их не проймет. И тогда я буду мотаться по тюрьмам. И ладно бы только я…       — Кос, пригоняй сюда! — голос из соседней комнаты прерывает мои размышления. Звенит большая связка ключей и отмычек, слышится тихий стук в дверь, обитую поролоном. Я отчетливо различаю, как Поз возится со старым проржавевшим замком. А потом в квартирку врывается холод и запах города. Всего на секунду. Чтобы принести с собой чужие голоса, чужие тела, чужое тепло.       — Поз, у вас есть что-то пожрать? Моя на правильном питании уже третью неделю, дома один салат и чечевица, — громкий голос с армянским акцентом. Сямсис. Меня всегда смешило то, как он произносил некоторые слова. Южные корни делали его выговор особенным, и это придавало ему шарма. Сямсис был каким-то домашним, уютным. Он напоминал мне о прошлом, в чем я бы никогда ему не признался.       Не помню, чтобы Сямсис называл свое настоящее имя даже в день нашего знакомства. По крайней мере я узнал его куда позже, то ли от Графа, то ли от Поза, который еще в студенческие годы с ним якшался. Кажется, они даже спали пару раз, но ручаться за это не берусь. Серега. Непривычно думать о нем так. Для меня он всегда был Сямсисом — какая-то бессмысленная детская кличка, данная, конечно же, Графом, да так и прилипшая. Превратившаяся с годами в уверенное криминальное погоняло, лишь заслышав которое, мелкие барыги типа Эмира начинали креститься. Он был для меня Сямсисом даже в день нашего знакомства. Когда его кровь окрашивала в багрянец мою белую футболку, а я, одной рукой придерживая его за талию, второй отстреливался от ебанутых рецидивистов-подрывников, пришедших изначально даже не по наши души. В мире, который мы зачем-то называли своим, все всегда работало так — если где-то можно было использовать револьвер или травмат и подстрелить пару птичек-переростков с человеческими головами, — никто не медлил, просто открывали огонь и все. Особенно если речь шла о ком-то столь авторитетном, как Сямсис. Спросить его — так я спас его пропащую душонку в тот день. Кое-как дотащил до нашего с Позом обиталища — еще не этой богом забытой квартирки, а другой, куда меньше и отвратительнее, — заштопал рану на скорую руку, благо пуля лишь слегка задела тело. А потом мы в четыре руки выхаживали его, как курицы-наседки. Возможно, тогда Поз с Сямсисом снова трахались пару раз, пока я совершал вылазки на задания и за продуктами. Но утверждать я все еще не берусь. Да и на самом деле… плевать.       Слышится звон тарелок, шлепки босых ног по лакированным доскам, оставшимся после убогого евроремонта, который застройщики, быть может, приказали здесь провести. Нужно встать с места, выйти в другую комнату, поздороваться с пришедшими, но что-то не дает мне этого сделать. Поэтому я лишь снова поджигаю кончик очередной сигареты и с прищуром смотрю на пыльное зеркало.       Я так глубоко ухожу в собственные мысли, что не слышу шагов за спиной. Поэтому едва ли не кричу, когда чувствую на своих плечах чужие ледяные руки. Привычные.       — Привет, — мне даже не нужно оборачиваться. Я узнаю его по дыханию. У Графа оно какое-то особенное. Мелодичное…       — Привет, — отзывается он так же спокойно, безэмоционально. Бесцветно. Такая интонация — наша очередная защита. Друг от друга…       — Ну что, как она? — он прекрасно знает, кого я имею в виду. Пока мы с Позом прятались на задворках города, а Белый, которого мы часто называли просто Майонезом, менял девчонок быстрее, чем презервативы, Сямсис и Граф играли в двойную жизнь. С одной стороны — дела с привкусом крови и никотина, старенькая обшарпанная кухня, пропахшая вчерашней жареной картошкой, заряженные револьверы по рукоять в багрянце, суммы с десятком нулей после единицы и наркотики. А с другой… у них были семьи…       — Вчера ходили к врачу. Кажется, мои теории подтвердились, — холодные руки переходят выше, на шею.       — Девочка, мальчик? — продолжаю говорить бесцветно, потому что если не буду ломать комедию, просто сойду с ума.       — Пока неизвестно. Только второй месяц. На таком раннем сроке тяжело понять, — он почему-то переходит на шепот. Не хочет, чтобы парни, делящие на троих жареную картошку в соседней комнате, услышали? Не хочет, чтобы услышал я?       — Поздравляю, — тоже непроизвольно понижаю голос, стараясь не думать, что это придает моменту какой-то интимности. На которую я с ним не имею права.       — Спасибо, — безразличие, безразличие, безразличие. Напускная пустота в голосе. Эта наша игра в равнодушие всегда делала мне до смешного больно. И каждый раз мне хотелось понять, делает ли это так же больно ему.       Граф жил на две жизни. В одной была его жена, Алена, красивая, воздушная брюнетка, которая была его миром. Они познакомились с ней на каком-то вечере для богатых и влиятельных людей. Это даже не было браком по расчету — они и вправду тогда без памяти втрескались, втюрились и вкрашились. Не знаю, что потом пошло не так и пошло ли вообще, я не ковыряюсь пальцами в чужих отходах. Может они до сих пор друг в друге души не чаяли, а может уже целую вечность засыпали в разных концах своего огромного дома, лишь изредка прерываясь на супружеский долг. Я не имею понятия. Знаю лишь то, что в какой-то момент в другой жизни Графа начал ютиться я. Мирозаменитель. Невзрачный осколок чего-то целого и ценного, существовавшего вне наших магнитных полюсов. Хотя мне и этого было достаточно. Мне хватало вот таких незначительных моментов, его ледяных рук, проводящих по моей голой шее, мелодичного дыхания где-то над ухом. Я это любил, потому что ничего другого любить мне не доводилось. И Граф это прекрасно знал.       Знал, что когда мне исполнилось двадцать, в нашу с мамой одинокую квартирку нагрянул отец, который до этого считался пропавшим без вести. Знал, как «Андрюшенька, милый, привет» очень быстро превратилось в кровавое булькание из простреленного горла и лужу на полу в форме головы лошади. Знал, как этот человек, которого я в другой вселенной называл бы папой, пьяный, ободранный, с бездонными черными мешками под глазами, рассказал мне о своих долгах влиятельным людям. А потом застрелился, и мозги, которые он вышиб из черепа пулей, расплескались по моему лицу. Как пришлось бежать из дома, укрываться у Поза сначала в общаге, а потом уже и в нашем общем убежище. Как я начал приобщаться к криминалу, только чтобы заработать себе имя, отвязаться от преследователей, стать авторитетом. И выплатить, наконец, долг, за который умерла моя мать. Мать, которую я считал вечной. Солнечная и когда-то живая.       Граф знал, что я никогда не любил лишь потому, что все любимое в моей жизни у меня давно отняли. И мы оба старались не думать о том, что когда-нибудь у меня могут забрать и его.       — Ты как? — он наклоняется так близко к моей коже, что я непроизвольно вздрагиваю и сжимаю руки в кулаки.       — В каком смысле? — переспрашиваю, не понимая до конца, что он имеет в виду. Как я в целом? Как мое здоровье? Как отношусь к тому, что у него будет ребенок?       — Не знаю, — беспечно отвечает Граф. — Просто… как ты?       Неугомонные руки опускаются ниже, проникая под футболку через воротник. Сглатываю и понимаю, что теперь слышу только его дыхание. Голоса за стенкой, армянский выговор Сямсиса, задорный смех Майонеза, маты Поза через слово — все уходит на второй план. Остается только он. Напускное равнодушие. Холодные руки.       — В порядке, наверное, — выдавливаю как можно отстраненнее, пытаюсь вернуться в реальность, но он держит, не отпуская, в своей власти. На то он и Граф, чтобы повелевать людьми.       — Ты каждый раз так отвечаешь.       — Да, потому что так и есть, — не понимаю, что он от меня хочет, поэтому не могу играть по его правилам. Остается быть ошарашенным, растерянным. Этакий маленький воробышек, робеющий при виде орла.       — Неа, не так. Ты каждый раз лжешь мне, — руки доходят до груди, а потом вновь возвращаются на плечи, не дав мне даже выдохнуть. Он не выдерживает, обходит меня и садится на пол так, чтобы видеть мои глаза. — Я был в гаражах тогда, Кос. Не стал уходить со всеми. Тебя дожидался. Думал, вдруг этот Эмир вернется. Я все слышал…       Закрываю глаза, чтобы не видеть его лицо, его морские голубые радужки. Не должен был. Он не должен был стать этому свидетелем. Вылепи равнодушие, Космос. Выполняй правила игры.       Пытаюсь оставаться каменным, но воспоминания все равно хватают меня за горло. ***       — В следующий раз советую несколько раз подумать, прежде чем толкать нам муку вместо нормального товара, — это были мои последние слова, кинутые в тот вечер в спину уходящему барыге. Я хорошо отмутузил его перед тем, как отпустить. Не только физически, но и морально, так, чтобы он не посмел мне перечить. Перед глазами до сих пор стояли скрючившиеся пальцы — указательный, большой и мизинец на правой руке, — которые я сломал, словно прутики дерева. Из одного наружу вылезла кость. Сделает что-то не так, говорил я тогда, потеряет не только бизнес и собственную жизнь, но и семью, которой и так почти не осталось. Отца случайно подстрелили легавые, старшего брата заказали киллерам, жену утопили за неуплату долга. Живы у этого паршивца были только матушка и маленькая дочь. Я обещал уничтожить и их, если тот еще раз посмеет пойти против. Парень клялся всем на свете и в первую очередь матерью, выводя меня из себя еще больше, что выполнит все условия. От этого было почти хорошо. Я в очередной раз доказал себе, что умею дергать за правильные ниточки.       Когда Эмир съебал с концами, я отпустил сидевших в засаде Майонеза, Графа и Поза, а сам, сославшись на то, что мне нужно справить нужду, ушел на окраину старого гаражного комплекса. Это место давно стало Моим с большой буквы. Здесь я знал каждый поворот, все граффити, каждую вмятину в проржавевшем железе заброшенных коробок. Часть этих вмятин, быть может, оставили тут мои кулаки. А другую — мое лицо. Я часто гулял здесь, когда выходил на переговоры один. Я вымещал здесь свой гнев, свой ужас и свою ненависть. Здесь хранились мои крики.       В тот день я тоже хотел выпустить эмоции. Они душили меня уже несколько дней, и я все сильнее и сильнее понимал — устал. Так, что ноги подкашиваются, и хочется орать до разрыва связок. Я умел притворяться каменным, я может быть даже был каменным, но еще не забыл, каково это — рваться на части. И когда ощущение конца света булькало в голове едва ли не рвотой, я нуждался в опустошении.       Там, где заканчивались гаражи, начиналось поле. Облокотившись на ржавую стену когда-то зеленого барака, я смотрел на то, как солнце медленно закатывалось за линию горизонта. Мне казалось, что там, где кончается небо, спрятана огромная мясорубка. Каждый вечер она разрубает солнце на мелкие частички, а его кровь окрашивает облака в бесчисленное количество оттенков красного и розового. Эти мысли были жестокими, но мне они нравились. Они напоминали мне о том, кто я теперь. И совсем чуть-чуть — о маме. Ведь, умирая, она тоже окропила багрянцем мое небо.       Но в тот день, стоя на границе мира природы и мира человека, поля и гаражного комплекса, и наблюдая за казнью солнца, я почему-то захотел кричать сильнее обычного. Я вспомнил чужие губы на своей спине, чужие голубые глаза, подернутые пеленой похоти. А в следующий момент — абсолютного равнодушия. Вспомнил созвездия из родинок на чужих плечах. Я любил шутить, что на нем есть мои отпечатки, отпечатки Космоса. Ему нравилось это сравнение. А потом он как ни в чем ни бывало рассказывал мне о том, как водил Алену на свидание, как покупал ей дорогие подарки. И как к нему закралось смутное предположение, что скоро у них будет ребенок. И я слушал, вдумчиво кивал, одобрительно улыбался через силу. Радовался даже почти искренне. Почти…       Я ненавидел себя так сильно за то, что велся каждый раз. На простое «ты тоже мне нужен». На взгляд, в котором — мне точно мерещилось — была любовь. На самом деле — лишь что-то, отдаленно напоминающее чувства. Любые, блять, будь то интерес или ненависть, или простое плотское желание — мне было все равно. Главное, что не холод. Холода бы я не вытерпел. От льда я бы, наверное, добровольно отправился к солнцу в мясорубку. Все остальное я мог до последнего принимать за честность. За ебаную любовь.       Захотелось заорать, и на этот раз я не останавливал себя. Первый удар о железную стену. Крик, больше похожий на предсмертный стон. Второй. Третий. И так до бесконечности, пока не кончатся цифры. Я знал, что не имею права уничтожать себя из-за Графа. Мы вообще ничего друг другу не должны. Но мне хотелось всего один раз показать хотя бы самому себе, какую боль мне приносит его двойная игра, его желание жить несколькими жизнями сразу и любить нескольких разных людей. А любить ли?       Я не называл тогда его имени, но оно читалось между строк. В криках. В ударах. В крови на разбитых костяшках, которые я жаждал, так сильно жаждал превратить в месиво. В моих мокрых глазах. Я разучился плакать, и это было правдой. Но с ним… с ним все познавалось заново. Страсть. Отчаяние. Ревность. Нежность. Нужда. И чувство на букву 'л'. И я ненавидел за это только самого себя. ***       Снова сглатываю и пытаюсь отвернуться. Он не дает, хватает меня за подбородок и удерживает так крепко, что становится больно. Его пальцы — сильные и холодные, как и весь он. На его касания мое тело отвечает непроизвольной дрожью.       — Арс… — я давлюсь полустоном и тут же осекаюсь. Не то… Не то имя. Мои глаза становятся слишком большими. Он будто отзеркаливает мою мимику, отпускает мою голову, дает мне спрятать взгляд.       — Т… — я знаю, что он хотел сказать, и готов благодарить всех богов и демонов за то, что в соседней комнате раздается очередной стук в дверь. На этот раз громкий. Очередной поток чужих голосов вытаскивает меня в реальность, обрушивает власть Графа, позволяет мне нормально вздохнуть.       В комнату наконец вваливаются все остальные.       — А что это вы, голубки, с нами картошку не ели? — хитро прищурившись, спрашивает Сямсис, заметив, в каком двусмысленном положении мы находимся. Граф лишь бросает на него испепеляющий взгляд и спешно поднимается. Сямсис точно знает, в каких мы отношениях. Граф не мог не проболтаться. Они друзья детства, под стол ходили вместе, состояние наживали вместе и даже женились почти в одно и то же время. Я не поверю, что моя боль размером с Сатурн, подпирающая кольцами ребра до треска, не была разделена между чужими. Мне от этого ни горячо, ни холодно. Могу даже предсказать, о чем они говорят за моей спиной. «Этот глупый мальчишка верит, что может заменить мне Алену, прикинь? Что может заменить мне мир. Беспросветный идиот!»       — Я не голоден, — отзываюсь, чтобы разрядить атмосферу. —Сигареты отбили у меня все желание питаться.       С этими словами закуриваю Кэмел, в третий раз за последние полчаса. Знаю, что доведу себя до смерти такими темпами, но так даже лучше. Все, что угодно, лучше, чем Сатурн в груди и его кольца в глотке. Все лучше, чем ненависть к себе и раздирающая на клочки любовь к другому.       Сямсис плюхается на подушки, разбросанные в углу комнаты. Поз приносит себе из кухни стул. Граф садится на подлокотник моего кресла, и от тепла его тела и холода его позы меня знобит. Майонез и его новая пассия, которую он называет Котиком, располагаются на большом диване и тут же без всяких прелюдий начинают целоваться. Это для них абсолютно нормально. Поз даже любит говорить, что Белый не Белый, когда не сосется, пародируя известную рекламу сникерсов. Мы вчетвером пялимся на них несколько секунд, а потом переходим к обсуждению важных дел.       Все то время, пока Поз объясняет, как лучше всего обчистить «кортеж инкассаторов», который проедет по улицам Центра через пару дней, я чувствую, как рука Графа медленно поглаживает мое колено.       — Зачем? — спрашиваю шепотом, чтобы только он услышал.       — Тебе разве не приятно?       Блять. Конечно мне приятно, о чем он вообще спрашивает? Разве не видит того, как дрожат мои пальцы, как между нашими телами зреет разряд в двести двадцать? Не слышит, как мое сердце на пару с Сатурном ломает косточки грудной клетки?       — Дело не в этом, и ты это прекрасно знаешь!       — Когда тебя это останавливало?       — Меня? — начинаю загораться. Он злит меня своей упертостью, своей горячей привлекательностью и тем, что я, блять, криминальный авторитет, Космос, никогда не могу ему отказать. Пусть и отчаянно хочу. — Каждый раз, Граф. А вот тебя походу не…       Он останавливает мою пламенную речь, приложив палец к моим пересохшим губам.       — Давай тогда выйдем и поговорим, как нормальные люди, хорошо? — спрашивает Граф, и в его голосе столько серьезности и холода, что мне становится не по себе. Он переключается между состояниями так же легко и непринужденно, как я меняю простой, открытый взгляд на тяжелый и угрожающий. Это наш блядский мир, это его правила. Но со стороны это ощущается слишком жутким.       Я киваю рвано и встаю, бросая, что мне нужно на свежий воздух. Поз подозрительно щурится, но кивает, замечая мой нездоровый румянец. На самом деле он тоже все знает, просто предпочитает игнорировать, как и любую информацию о новом мне. Мы знакомые незнакомцы. Мы уже лет десять не делимся душами.       Я хватаю связку ключей и пулей вылетаю из квартиры. Граф выходит через пару мгновений. Не знаю, что он наплел парням, но выглядит он не лучше моего. Щеки пунцовеют в сумраке коридора. Приглядевшись, я замечаю, что даже его руки слегка подрагивают.       — Ну и что же ты хотел мне сказать?       — Хотел задать пару вопросов. Прояснить, так сказать, ситуацию, — он продолжает говорить тихо и нервно заламывает руки. — Но давай не на лестничной клетке?       Киваю и на ощупь отпираю отмычкой одну из соседних дверей. Из квартиры пахнет краской, клеем и пылью. Но и мне, и Графу как-то плевать. Включив фонарики на телефоне, мы аккуратно вторгаемся в мертвую тишину нежилой гостиной. Плюхаемся на пол. С минуту молчим. Это не такая тишина, которую я обычно нагоняю на своих жертв. И тем не менее она все равно внушает мне трепет. Я боюсь того, что может произойти дальше. Мы с Графом не в первый раз выясняем отношения, не в первый раз скрываемся здесь, среди банок с краской, гнилых досок и мертвой пустоты. Но этот раз — другой. Давящий, напряженный. Слишком эмоциональный… Может, так на нас обоих повлияла новость о ребенке, а может мы просто устали замалчивать и терпеть. По крайней мере я точно больше не справляюсь.       — Я понимаю, что ты чувствуешь, Кос, — Граф первым прерывает мучительную паузу. — Я и сам иногда это ощущаю.       — О чем ты? — конечно я догадываюсь. Просто хочу, чтобы он озвучил мои мысли. Потому что уверен, что ни черта на самом деле он не понимает. Не чувствует, что мой Сатурн с каждым днем все больше, он бухнет, разрастается, не дает ни вдохнуть, ни сглотнуть, ни рассмеяться. Граф может сказать сейчас все, что угодно, но ничего, ни одно блядское слово не будет достаточно всеобъемлющим.       — Я обманываю тебя. И ее, конечно, тоже. Но в основном тебя, — слышу, как он сглатывает, и непроизвольно повторяю за ним. Зеркалю. В первое время я всегда так делал. Я мечтал быть его тенью, его полной копией, чтобы, имея себя у себя, перестать гнаться за ним. Отпустить. Потом понял, что в этом нет смысла. Потому что даже если сам однажды стану подобным ему, не перестану тянуться.       — Не думай об этом, у нас был договор, — прекрасно знаю, что Граф заподозрит ложь, почувствует ее. Ему это не понравится, но мне поебать. Я больше не пытаюсь ему угодить. С годами осознал, что отказываться от себя настоящего ради ебучих чувств, — полный бред.       — Да, но ты-то продолжаешь думать, Космос. Продолжаешь представлять, что было бы, если. Почему я не могу?       — Потому что тебе это нахуй не сдалось? — я не хочу, чтобы это звучало, как вопрос, но не могу ничего с собой поделать. Да, я продолжаю. Иногда все еще просыпаюсь с каплями на ресницах от повторяющегося сна: в нем — мы, просто мы, не бандюги, не головорезы, а просто два человека, столкнувшихся в бешеной какофонии жизни и ставших друг для друга мирами. Не мирозаменителями.       Граф смеется и пододвигается ближе, почти кладет свои ноги на мои. Мы еще пару мгновений сидим в тишине.       — Ты красивый, Антон, — говорит он вдруг, и я понимаю, что эти пару мгновений он неотрывно пялился на меня. Меня перекашивает от звука собственного имени, но я не подаю виду.       Граф все понимает, снова смеется и теперь уже полностью садится мне на колени, так, чтобы видеть мое лицо. Воздуха начинает катастрофически не хватать. Снова непроизвольно вырывается вопрос:       — Зачем?       — Чтобы показать тебе, что все-таки мне это сдалось, — шепчет он куда-то в мои кудри, ведет по ним ладонью. Я различаю в темноте блеск его невероятных глаз. Они светятся, как и он весь, излучают такое тепло, какого я давно не видел. Игра в равнодушие ломается. Нас снова прорывает. Нас всегда прорывает на расстоянии в считанные миллиметры. Это магнетизм, которому нет ни названия, ни объяснения. Это больше, чем пресловутая любовь или жажда тела. Это столкновения Космосов.       — Антош, — он цепляется пальцами за мои плечи, когда я не выдерживаю и утыкаюсь губами ему в ухо. — Тоша… — а потом осекается. — Ты же не против?       — Только если я тоже смогу называть тебя по имени, — шепчу, замирая в миллиметре от его губ.       — Как хочешь, — отвечает он и подается вперед. Сразу становится до безумия жарко. Наши губы встречаются в медленном, вязком поцелуе, и я на миг даже забываю о том, кто я такой, что ждет нас двоих за пределами этой пустой квартиры. Совсем рядом, за стенкой, Поз в шестой раз объясняет свой план по ограблению инкассаторских машин, Майонез и Котик не могут друг от друга отлипнуть, а Сямсис обещает в следующий раз накормить нас настоящим узбекским пловом, который так хорошо готовит его жена. А здесь, будто в другой вселенной, я в очередной раз схожу с ума от прикосновений чужих рук. И мне уже почти плевать, что эти руки касаются кого-то другого, что эти губы целуют не только меня. Что я всего лишь мирозаменитель. Плевать. Дайте мне просто почувствовать, всего на секунду, что я кому-то нужен.       Мы снова давимся поцелуем. Ледяные руки Графа забираются под мою футболку, ощупывают все мои самые чувствительные, самые уязвимые места. На этот раз без обмана. Он хочет стянуть с меня одежду, но я не позволяю.       — Оставь, — шепчу ему в губы, умоляя, и сжимаю его запястья так сильно, что он стонет от легкой возбуждающей боли. Хочу медленнее, полутонами и полумерами, до поры до времени, пока окончательно не сойдем с ума друг в друге.       Мы горим взаймы. Знаем прекрасно, во что это снова выльется, но не останавливаемся. Я хватаю его за темные волосы, резко тяну на себя, целую в исступлении, будто в последний раз. Будто…?       С губ перехожу на шею, уже не в силах держать себя в руках. Позволяю себе обвести языком его кадык, слышу над ухом его гортанный рык. Я знаю, что Графу нравится, знаю все его слабые места, знаю, как коснуться, чтобы он потерял самообладание и тоже забыл обо всем на свете. Я выучил его наизусть, потому что иначе не смог бы удержать подле так долго. Я последний мерзавец, я терпеть не могу тот факт, что покупаю его любовь правильными касаниями, а не искренностью, но это лишь издержки нашего положения. Сейчас, когда он ластится к моим рукам, мне почти не стыдно.       Выцеловываю узоры у него на ключицах, прикусываю там, где считаю нужным, оставляю как можно больше своих следов. Мне недостаточно созвездий из родинок. Хочу галактики из засосов. Я хочу превратить все его тело в космос. В себя.       — Арс! — вскрикиваю, когда он кусает меня за мочку уха, неожиданно, до безумия будоражаще.       — Мне нравится, когда ты произносишь мое имя, — рычит он, все же стягивая с меня футболку и хватая инициативу в свои руки. — Оно кажется таким горячим, таким, таким…       — Заткнись уже. Тебе рот только для болтовни нужен или что? — на выдохе бросаю я, сразу же жалея о своих словах.       Он принимается отвечать на мой вопрос с невероятным напором. Целует меня везде, куда может дотянуться: в губы, в живот, в ключицы, в запястья, а потом снова в губы. Его холодные пальцы опускаются мне на грудь и сжимают сосок так, что по телу табунами бегут мурашки. Я задыхаюсь в собственном стоне, в попытке сдержать его, приглушить, скрыть, будто это моя слабость. Он усмехается так хитро, что меня мурашит еще сильнее. А потом облизывает ареолы, не отрывая от меня полного похоти и желания взгляда.       Больше сдерживать себя я просто не могу. Да и не желаю. С моих потрескавшихся, слегка кровоточащих губ срывается первый гортанный стон, который вызывает у Графа такую довольную улыбку, что хочется рассмеяться. Я чувствительный, и его это всегда веселило. Ему нравилось изводить меня сначала простыми касаниями, потом губами, а потом… А «потом» каждый раз было лотереей. Сегодня, я уверен, ничего не изменится.       Граф седлает меня окончательно, слегка надавив на ребра и заставив лечь спиной на холодный пол. Пальцами еще раз проходит по моей груди, будто пересчитывая все чувствительные точки. Мне на секунду кажется, что все мое тело превращается в оголенный провод. Меня закоротило…       Граф подцепляет пальцами шлевки моих протертых на коленях джинсов, едва держащихся на моих худых бедрах. Чувствую, как ледяной воздух находит кожу моих ног. Но тело настолько сильно горит, что это не имеет значение. Даже если бы в этот момент я лежал на вершине айсберга, обнаженный, я бы не понял, так сильно я пылаю в руках Арсения.       — Пожалуйста, сними с меня эти ебаные штаны, я так больше не могу, — на выдохе хриплю, когда он то ли случайно, то ли специально начинает ерзать своими бедрами на моих.       — Погоди, — Граф тоже едва может говорить. Даже это короткое слово булькает, прерывается, как азбука Морзе. А на большее его и вовсе не хватает. Он начинает общаться движениями. Сползает чуть ниже по моим ногам, перенося вес мне на колени. Целует низ живота, прямо у кромки джинсов, в очередной раз выбивая из моих губ жалкий стон, больше похожий на всхлип. Очерчивает языком едва различимый пресс. Потом медленно, мучительно, тягуче проводит пальцами по ткани, там, где сконцентрировано все мое желание.       Я возбужден так, что готов лопнуть. Я всегда возбужден рядом с ним, и Графу почти ничего не нужно делать. Лишь смотреть вот так похабно на мое полуобнаженное тело и иногда слегка касаться кожи разрядами своих пальцев. Он это прекрасно видит и специально издевается. Смотрит мне в глаза и с самым невинным видом проводит языком по губам. Крышу в очередной раз сносит. Я приподнимаюсь на локтях и парой неловких движений роняю его на себя. С остервенением кусаю его губы и даже через несколько слоев плотной джинсовой ткани понимаю, что не один я мучаюсь.       — И вот на кой хуй ты медлишь, если стояк у тебя едва ли не сильнее моего? — спрашиваю злобно прямо мужчине в губы. Граф лишь смеется и позволяет моим рукам расстегнуть пуговицы на наших штанах и кое-как спустить их сразу вместе с нижним бельем. Это требует какой-то ебаной акробатики, которую в обычной жизни я бы не провернул. Но сейчас кажется, что я супергерой. Что я даже горы силой мысли сдвинуть способен.       Когда я наконец могу коснуться его обнаженной кожи, мне становится до безумия хорошо. Снова сажаю Арсения на свои бедра, веду пальцами по его худым загорелым ногам. Он такой блядский в лунном свете из окна, на котором уже пять лет не висело никаких штор. Графу бы сниматься для эротических журналов, а не лежать здесь, со мной, на ледяном полу заброшенной квартиры.       Но он тут. Отдается моим рукам. И я не могу не дать нам обоим того, что мы так хотим. Веду пальцами по его члену, зеркалю движения его языка, который снова пошло скользит по губам.       — Ты сегодня сверху? — спрашивает он.       — Как хочешь.       — Хочу, чтобы ты был сверху.       Эти слова почему-то меня добивают. Он, женатый мужчина, вот так просто отдается мне. Пару мгновений назад он сказал мне, что я красивый. Что ему на меня не плевать…       Я больше не знаю, где правда. Я растерял остатки критического мышления в тот самый день, когда впервые увидел его. Когда возжелал его в себе, под собой и рядом, когда до умопомрачения захотел, чтобы его руки, его губы, его тело и его душа, блядское сердечко и разум принадлежали только мне. Сейчас в моих пальцах, на моих бедрах, в моей голове — иллюзия, но я перестаю понимать это, по слоям лишаясь опоры. С ним все плотины переломались к хуям, и в мою голову потекла патока жажды и болезненной любви, на которую я все еще не имел никакого права.       Переворачиваю Графа так резко, что впечатываю лопатками в пол. Он стонет от легкой боли, но я тут же затыкаю его поцелуем, нежным, мокрым, страстным. Чувствую на языке привкус жареной картошки, смешавшийся с табачным дымом. И кажется, что в этом сочетании — мы и только мы. И правильнее него нет на свете ровным счетом ничего.       — Антон, — тянет Граф мне в губы, делится своим дыханием, своим кислородом. И я не могу не ответить.       — Арс, Арсюшенька, — смакую его имя. Меня так сильно ведет, что я уже не понимаю, что творю. Разрываю поцелуй, заменяя губы собственными пальцами. Жарко, жарко, жарко… Хочется выть, когда он покорно берет их в рот и старательно облизывает. И, конечно же, не отрывает от меня своих синих глаз. Я в них тону и захлебываюсь. И, если так подумать, такой способ самоубийства мне нравится куда больше табачной комы.       Добавляю к его слюне на пальцах свою собственную и только через пару секунд понимаю, насколько это грязно, пошло. Но так правильно, так подходит к этому моменту, что в голове не укладывается.       Очередной поцелуй, чтобы уменьшить возможную боль, отвлечь, все же без смазки даже начать бывает тяжело. Но уже когда ввожу первый палец, понимаю — все идет слишком гладко. Смотрю на него, надеясь, что он прочитает в моих глазах цвета травы немой вопрос, и ловлю очередную улыбку.       — Ты готовился? — не выдержав, все же спрашиваю.       — А что, если и да?       И усмехается. Блять. Невозможный.       Это так глупо. Я привык, что всегда готов к нему. Готов принимать его тело в своем собственном. Но он каждый раз жаждет обратного. Открывается передо мной, позволяет брать, присваивать. Не хочу думать о том, что это лишь потребность в удовольствии, которое жена ему доставить не в состоянии. Лучше выберу надеяться, что таким образом он отдает мне в ладони свое доверие.       Первый палец, как и второй, и третий, проскальзывают почти как по маслу. Мне нравится наблюдать за изменениями его лица, повторять его мимику, ловить губами его стоны. Я почему-то точно уверен, что Граф готов на все в этот момент, но не могу не спросить.       — Ты как?       — В каком смысле? — конечно эта сука не упустит возможность передразнить меня же минут двадцать назад. Я не выдерживаю его насмешки, вхожу резко, чтобы отбить всякое желание ерничать со мной. Хочу, чтобы он извивался в моих руках, а не колол своими острыми ухмылками.       Раз. Два. Три. Вдох. Нахожу правильный угол почти сразу. Я будто чувствую его на всех уровнях, рисую в голове карту его тела. Задаю ритм, ощущаю, как он царапает мою спину, целует, куда придется, кусает мою тонкую молочную кожу. Перед глазами бегущей строкой летит «Мой». Красными буквами. В этот момент мы действительно принадлежим друг другу. Застрявшие в точке пространства, раскрасневшиеся, возбужденные, чуть ли не кричащие.       Пытаясь не потерять намеченный ритм, кончиками пальцев пробегаю по его члену. Я бы хотел заставить его кончить, не касаясь, но не сегодня. Это подождет до лучших времен. Сегодня получается думать лишь о том, как бы побыстрее лопнуть, дойдя до вершины, как сделать нам обоим так хорошо, как нам никогда не было.       Он кончает первый, вскрикивает и тут же бессильно опускается спиной на хрустящие доски. Я следую его примеру через пару минут, пару долгих размеренных толчков. Хочется сделать что-то ебанутое, например слизать его сперму со своих пальцев, как делают в самых отвратительных порнофильмах, но сил едва хватает на то, чтобы банально разговаривать. Поэтому просто падаю рядом с ним и поворачиваю голову так, чтобы смотреть ему в лицо.       — Красивый, — единственное, что могу выдавить из себя в этот момент. Арсений действительно выглядит сейчас невероятно. Он растрепанный, как нахохлившийся воробей, щеки покрылись пунцовым румянцем, капельки пота медленно плывут по коже на лбу.       Граф же не говорит ничего, лишь еще раз целует меня в губы. И только сейчас я понимаю, что это все, что у нас с ним осталось. Этот неловкий, быстрый, сумбурный секс в пустой квартире в окружении пузатых банок с белилами. Эти невнятные поцелуи без объяснений. Завтра все вернется в норму. Он уедет к Алене, я снова буду разбивать кулаки о железо гаражей. Но ради таких моментов я продолжаю терпеть все.       Мы все впятером пропащие души. Мы когда-то заблудились в мире и в самих себе. Мы все от чего-то страдаем. Поз потерял дом, работу, карьеру, поселился на отшибе вселенной, чтобы барыжить наркотой через границу и убивать людей. Сямсис каждый вечер отказывался от узбекского риса, который готовила его жена, и мчался по заброшенной ветке метро сюда, в лабиринт глухих многоэтажек, чтобы послушать и даже исполнить план ограбления очередной инкассаторской машины. Майонез был в шаге от СПИДа, как-то умудрялся балансировать на этой грани и все равно продолжал обчищать бордели по четвергам. Граф, важная шишка в городе, примерный семьянин, укрывал у себя огромные суммы денег и кувыркался с лопоухим мальчишкой в лунном свете. А я, Космос, просто влюбился в чужие голубые глаза…       — А ты когда-нибудь расскажешь ей про нас?       — Может быть.       Я знаю, что это неправда, но делаю вид, что поверил. Рушить момент как-то не хочется.       Слышу, как Поз за стенкой смеется над какой-то убогой шуткой Сямсиса. Думаю о том, что они ведь тоже когда-то трахались. Может, трахаются до сих пор, также ныкаясь по заброшенным хатам или подворотням. Интересно, кому-то из них бывает так же больно, как мне сейчас? Интересно, ненавидят ли они себя так же сильно? ***       — Это будет девочка, — перевожу глаза на Графа. Он сейчас серьезно? Решил поговорить о своем ребенке, пока нас в любой момент могут подстрелить?       Мы стоим на шухере, пока Сямсис с Позом обносят дом какого-то чинуши. По плану их задача — забрать все самое ценной и заодно подкинуть этой свинье пакетик героина, чтобы когда тот вызовет полицию с желанием нажаловаться на ограбление, его бы посадили по двести двадцать восьмой. Этот чувак по слухам перешел дорогу парочке криминальных авторитетов, включая, вроде как, самого Сямсиса, поэтому он заслужил. Мне его совсем не жаль. Надеюсь, в тюрьме его выебут в жопу без его согласия. Будет знать, как трогать неприкосновенных.       Наша с Графом задача — просто наблюдать, чтобы не заявился никто посторонний. Поэтому мы стоим в подворотне, прислонившись спинами к обоссанным стенам, впитывая в одежду запах мочи и блевотины и изредка перекидываемся ничего не значащими фразами. По крайней мере так было до этого момента. Пока Граф не решает вот так вот просто заговорить о… своей дочери.       Достаю из кармана выцветших брюк пачку Кэмела и выуживаю из нее помятую сигарету. Осталась последняя, и жаль тратить ее на тяжелый разговор, но закуриваю и морщусь от прогорклого привкуса.       — Поздравляю, — пытаюсь сказать это как можно ровнее. — Девочка — это хорошо. Будет твоей маленькой принцессой.       Вырастит, спутается с каким-нибудь уебаном, добавляю я про себя, например с женатым мужчиной, сбежит из дома и потом умрет где-нибудь от пули прямо промеж сисек или в итоге станет проституткой и в один прекрасный день окажется в койке у Сашки Майонеза. Вслух ничего не говорю. Кажется, если произнесу хоть что-то из этого, у меня по лицу завьется дорожка синяков и кровоподтеков. Я бы тоже себя ударил даже за такие мысли. Но почему-то я испытываю к еще нерожденному ребенку иррациональную неприязнь.       Граф пристально наблюдает за тем, как я обхватываю губами сигарету, затягиваюсь до покалывания в легких и головокружения и выдыхаю кольцами плотный серый дым. Он читает неприязнь в моих глазах, я в этом уверен, потому что криво улыбается и произносит тихо:       — Надеюсь, она не полезет на рожон. Не хочу, чтобы она во все это впутывалась.       В его голосе — нежность к дочери, которую в животе носит его жена. И в этом нет ничего странного. Но мне противно. Я не хочу ненавидеть малышку за то, что ее отец нравится мне слишком сильно и не принадлежит мне ни в одной из вселенных. Но ничего не могу с собой поделать.       — Не боишься, что с твоим образом жизни она долго не проживет? — все-таки спрашиваю, глотая табачную копоть, увеличивая свои собственные шансы на скорую смерть.       — Боюсь, — он сейчас до одури искренен. Это тоже меня злит. Я не имею права так себя вести, но ревность, теперь увеличившаяся вдвое, разбухшая до размера галактики, давит на внутренности и заставляет меня сочиться ядом.       Ничего не отвечаю. Лишь киваю устало и затягиваюсь в очередной раз. Граф продолжает гипнотизировать мои длинные пальцы, мои втянутые щеки. Мои губы.       Пытаюсь не обращать внимания на голод в его взгляде. Искусственно переключаю свои мысли с обжигающего желания, которое ощущаю каждый раз рядом с ним, на что-то отвлеченное. Вспоминаю, как пару недель назад Майонез рассказал нам, что Травника тоже поймали. Прижали какую-то из его девчонок. Та слишком быстро раскололась. Думала, если выдаст все секреты своего босса, ее помилуют, но ошиблась. Легавые-то, может быть, ничего ей не сделали, но криминальный мир сожрал ее в тот же день, как Травника упекли за решетку. Внутренности, развешанные по балконам сталинки, — как это было элегантно. Я бы даже похлопал за изобретательность. Обычно все предпочитали решать дела тихо и незаметно. А тут целый эффектный перформанс для запугивания других потенциальных предателей. Но Травника это не вернуло. Его отправили гнить за решетку до конца его дней. Червячок в моей голове тогда снова кричал о том, что скоро ручки правосудия доберутся и до нас. Они уже близко, так близко, что я могу чувствовать их касания на щеках. Что, если завсегдатаи Травника решат сдать нас, чтобы смягчить собственный приговор? Что, если кто-то решит, что мы зашли слишком далеко, и нас пора убрать с игровой арены? Или сейчас Сямсис и Поз-таки попадутся на ограблении, а вместе с ними и мы…       — Ты загрузился, — Граф подходит ближе так тихо, что я не замечаю. А может всему виной то, как глубоко я ушел в собственные мысли. Его ладонь ложится на мое плечо, и кажется, что ей там всегда было самое место. Это идеальные пазы в картинке из пазлов. Он для меня всегда был самой подходящей деталькой. А у него, блять, почему-то был выбор.       — Подумал, что недолго нам осталось еще топтать эту бренную землю, — не вижу смысла скрывать.       — Это из-за Травника? — не знаю, как ему удается так четко угадывать направление моих мыслей, но это пугает. Когда-нибудь он с такой же легкостью догадается, что я без него — больше не человек. Что я просто задохнусь, если он однажды решит уйти.       — Из-за всего, что происходит вокруг, — отзываюсь, туша сигарету о ладонь. Мне ни капли не больно, но в глазах Графа отражается осуждение. — Легавые активизировались в последнее время. Боюсь, скоро и мы попадем на радары.       Граф морщится и кивает. Он тоже понимает, что это может быть правдой. Нас всех это пугает до чертиков. И бесит.       Его ладонь скользит с плеча вниз, к моей груди и считает удары сердца. Оно бьется медленно и устало. Я тоже медленный и усталый. Я давно выгоревший.       — Если я тебя сейчас поцелую, это тебя успокоит? — спрашивает Граф так буднично, что Сатурн у меня под ребрами начинает пульсировать, и сердце ускоряет бег. Он это чувствует и хочет улыбнуться, я вижу это так отчетливо. Но сдерживается.       — Попробуй, — отвечаю выдохом, и это единственное, на что меня хватает.       У него привычно горячие губы, и в комбинации со льдом стены за спиной это контрастно хорошо. Запах его тела в такой близости — что-то лавандовое и шоколадное — перебивает вонь блевоты и мочи, и я наконец-то начинаю дышать полной грудью. Дышать им и задыхаться, задыхаться, задыхаться. Может быть, не сигареты доведут меня до рака легких? Может быть, именно Граф — причина моих опухолей?       Он настойчив в своем поцелуе. Порывист и груб. Он прокусывает кожу на моей губе, слизывает капельку крови, вбирает в рот мой язык, тянет на себя, вжимает так плотно, как позволяет физика. Он будто хочет, чтобы наши тела запустили диффузию, и меня пугает его напор. Но я не умею ему отказывать. Поэтому отвечаю. Также болезненно сжимаю его губы своими, мешаю солоноватый, железный привкус с его слюной и впитываю, впитываю его в себя.       На секунду забывается мир снаружи нашего пузыря. И факт того, что мы в ебучей подворотне стоим на шухере, пока наши кореша обчищают дом правительственной шавки. И вспоминать как-то не хочется. Хочется только Графа. В любой мыслимой позе. Приложенным щекой к этой самой стене, чтобы потом по всему красивому лицу остались вереницы царапин и содранной кожи.       — Что мы делаем? — спрашиваю я между вдохом и вдохом.       — Целуемся.       — Почему сейчас?       — Потому что я слишком хочу.       И меня разматывает от его слов так сильно, что я кладу руки ему на щеки, впечатываю в себя до предела, углубляю поцелуй до боли. Мы будто хотим друг друга проглотить. Мы — единое целое.       Я возбужден. Я был возбужден с самого начала, с того момента, как Сямсис с Позом ушли, оставив нас стоять в этой облеванной подворотне. Потому что Граф был рядом. Мне ведь достаточно лишь этого.       Он чувствует мой стояк, потому что его невозможно не почувствовать. Блять, мы вросли друг в друга, мы слишком близко.       — Помочь? — голос Графа сиплый и прокуренный, хотя он-то дымит явно меньше, чем я.       — А? — я знаю, о чем он, но не хочу верить. Мы все еще на шухере. На нас все еще полагаются.       Почему-то в голову приходит мысль, что возможно Сямсис и Поз сейчас тоже трахаются прямо на кровати чинуши, оскверняя его постельное белье своими телами и стонами. Эта мысль такая глупая, что я хихикаю совсем тихо.       — Давай, — выдаю, так и не дождавшись разъяснений. Если я был не прав, и Граф хочет помочь мне не со стояком, а, например, с развязанными, блять, шнурками, я даже не расстроюсь.       Он, не раздумывая больше ни секунды, встает на колени. На грязный асфальт, заваленный бычками от сигарет и осколками от пивных бутылок. Залитый каплями крови, среди которой, возможно, есть и моя. Он коленопреклонен передо мной в шаге от толпы за углом, в шаге от ограбления, в шаге от безумия.       Я сквозь вату в ушах слышу, как скрипит застежка моих убогих вельветовых брюк, как они съезжают по худым ногам вниз, к земле. Все, на чем сосредоточен мой больной тормозящий мозг — жар рук и дыхания. Граф так близко к моему члену, его губы в миллиметре от головки, и когда он выдыхает рвано, один, второй, третий раз, я проталкиваю вниз по горлу стон. Потому что если он сорвется с губ, сюда сбегутся люди. Я буду настолько громким.       — Ты красивый, — Граф говорит это не мне, а кажется, моему члену, но плевать. Господи, как же плевать на все. Только бы он уже коснулся. Чем угодно, пальцами, губами, языком. Да хоть задницей, хотя вряд ли мы пойдем на такое.       «Ты красивый». Это уже наша мантра. Он никогда не говорил, что любит меня. Только вот так — комплиментами, или признаниями, что я ему дорог, или что нужен. Или… или что он однажды расскажет про нас Алене. Я не знаю и не хочу знать, что из этого правда. Я не хочу терять последние иллюзии.       Граф плюет на руку и наконец касается моего члена. Обвивает ладонью ствол и ведет осторожно вверх-вниз, смешивая слюну с естественной смазкой, распределяя ее по всей длине. У нас все снова как-то не так, без предварительной подготовки, без лубриканта, без нормальной локации. Но похуй.       Граф целует головку, проводит языком по уретре, все предельно медленно, так, что у меня начинают дрожать ноги, а за ними и все тело. У него слишком горячий рот, и ощущение, что мне на кожу льют раскаленный металл. Но от этого только приятнее. Я во все глаза смотрю, как он обхватывает губами сначала головку, помогая себе языком, доводя мою природную чувствительность до исступления, а потом насаживается все ниже и ниже. Он никогда не умел брать полностью, а я не любил глубокий минет. Кусочки пазла.       Граф не спешит наращивать темп. Он опускается медленно, пока пальцы ощупью находят мошонку, пробегаются по ней, легонько царапая, от чего все ощущения мира в моем теле смешиваются в звенящую какофонию, и я мечтаю заорать так громко, чтобы у людей за углом полопались барабанные перепонки. Но вместо этого снова пропускаю по горлу стон и молчу. Нужно держать себя в руках.       Запускаю пальцы Графу в волосы, все еще не в силах оторваться от того, как красиво его губы смотрятся на моем члене, как мягко он опускает и поднимает голову, как параллельно работает языком и совсем тихонечко стонет, пуская вибрацию куда-то мне прямиком в башку. Я не насаживаю его быстрее, не меняю ни темп, ни угол, просто накручиваю завитки его волос себе на пальцы, осторожно, чтобы не делать больно, и позволяю творить с моим телом все, что он захочет.       И когда он выпускает изо рта член и сменяет его мошонкой, вылизывает ее порывисто и влажно, я подхожу к грани. В голове крутится мысль о том, что нас в любой момент могут увидеть, поймать, связать и упечь в тюрьму. Что могут поймать не только нас. И этот риск вкупе с чужими губами на члене добивает меня окончательно.       — Я… — только и успеваю выдавить, он тут же подставляет язык, как преданный пес. Я кончаю ему в рот, жмурясь непроизвольно, хотя так хочется видеть его сейчас перед собой — покрытым мной. Космосом…       Я знаю, что Граф все проглотил. Он всегда так делал. Помогаю ему встать с колен. Он раскрасневшийся и такой безумно красивый, что хочется расцеловать. Но я держу жажду в себе. Это для одного раза слишком.       — Я должен что-то… — киваю на его возбуждение, очевидное под тканью брюк, но Граф лишь качает головой.       — Нет.       И в этом «нет» почему-то столько иррациональной боли, что мне в очередной раз становится жутко. Это «нет» звучит, как самое настоящее прощание.       Я натягиваю свои брюки, не обращая внимания на липкость. Мы больше не говорим. Я не могу объяснить, почему, но в воздухе между нашими лицами в этот момент витает очевидный надлом. Он горький, горче даже, чем ужасный табак, который мы все курим. И от него по спине бегут мурашки неприятного зловонного страха. Мне кажется, что в этот момент я Графа потерял.       Сямсис с Позом возвращаются через двадцать минут с мешками, которые мы упаковываем в автомобиль. Они тоже какие-то красные, и у меня есть все основания полагать, что они все-таки тоже осквернили постель чинуши. Ну и ладно. Пусть так.       В квартире-лифтерке как всегда пахнет жареной картошкой и плесенью. Граф и Сямсис плюхаются на диваны, пересчитывая награбленное, Поз закуривает в окно. Скоро к нам присоединяется Сашка Белый. Он с новой пассией — уже не Котиком, ту он бросил четыре месяца назад. Но и с этой он первым делом начинает сосаться.       Все привычно. Правильно.       Я стою посреди комнаты, как неприкаянный, и отсутствующим взглядом пялюсь в настенные часы. Минутная стрелка ударяется о цифру двенадцать…       — Мне нужно кое-что вам сказать, — голос Графа прорезает мерную тишину, как стрела — воздух. Кажется, что ее наконечник попал прямо мне в сердце.       — Че такое? — Поз бросает второй бычок вниз, на этот раз удерживая себя от шутки про мертвого голубя. — Неужели наш Граф решил поделиться чем-то сенсационным?       — Не то, чтобы, — он трет пальцами глаза, и я понимаю, что дальше последует что-то, что разобьет нас всех на «до» и «после». Особенно меня… — Я планирую завязать.       Бомба. Это разорвалась бомба. Иначе как объяснить то, что я на миг оглох. Я вижу, как Сямсис поворачивается на Графа со сложным выражением лица, как хмурится Поз, как Майонез перестает сосаться.       — Что? — я едва узнаю свой собственный голос. Наждачная бумага и то была бы мягче.       — У меня через два месяца будет дочь, и я не хочу ее в это втягивать, понимаете? Мне нужно помочь Алене с беременностью и уходом за ребенком. Не переживу, если моя малышка влезет во всю эту грязь, — у Графа дрожит голос, и нежность в нем перемешивается с чем-то еще. Он не может просить прощения. Не может ведь?       — Понимаю, мужик, — отзывается Сямсис. — Я бы тоже все бросил, если у меня готовилась родиться принцесса.       Поз и Белый лишь кивают головами, выражая свое понимание. А я молчу. Я статуя. Я парализован.       Граф… Арсений, блять, смотрит прямо мне в глаза, и в синем океане его радужек — столько всего, что он не может мне сказать. Что просто не способен выпустить из тьмы горла на волю.       Позже в нашей квартире, в запахе краски и пыли, я ору на него, бью его кулаками, кусаю в исступлении и плачу. Я все-таки не разучился плакать.       Я не говорю ему, что без него я не вздохну больше никогда по-настоящему. Без него мне остается только сожрать яд или броситься под поезд. Без него я — безвольная тень.       Я ничего ему не говорю. Только о том, как сильно я его ненавижу. Как сильно я его понимаю. Как я бы сделал то же самое…        Я даже не целую его на прощание. Потому что не хватает сил. Сатурн наконец вырвался за пределы костей — я теперь до конца времен буду ходить с переломанными ребрами.       Арсений, теперь только Арсений, блять, договаривается с Позом, что деньги и часть товара могут пока похраниться у него. Прощается с Майонезом, приглашает Сямсиса с женой на ужин.       А я сбегаю в гаражи. Потому что не могу больше видеть его синие глаза. Он сделал выбор. Мир победил. Мирозаменитель больше не нужен… ***       Я не знал, что произошло, до последнего. Пока в квартиру не ворвался кричащий Майонез, пока Поз от злости не пробил кулаком картонную стену. Пока не начались долгие телефонные разговоры, матерные тирады, угрозы.       Графа и Сямсиса посадили. Полицейский наряд к ним нагрянул неожиданно. С ордером на обыск, которому противостоять никто не смог. У Арсения в подвале нашли больше сотни миллионов. Купюры. Разная валюта. Золотые слитки. Пара пакетов травы стала довеском к обвинению. Отмазаться в такой ситуации было невозможно. Напряженная тишина не сработала бы. Заряженный револьвер, равнодушные угрозы, попытки надавить на жалость — все это заранее было дохлым номером. Суда тоже не было. Графа упекли сразу.       И поэтому я сидел сейчас перед пластиковой перегородкой и наматывал на палец провод от домашнего телефона.       Пускать к нему меня долго не хотели. Я представлялся его другом, рассказывал слезливую историю нашей совместной жизни. В какой-то момент хотелось плюнуть на все и признаться, что мы с ним любовники и трахаемся. Но я вовремя себя сдержал. Это бы навлекло на меня ненужные подозрения.       Охранники сдались только после крупной взятки. Я не был удивлен тому, что даже в тюрьме работали типичные законы бюрократии. Но трепет от предстоящей встречи затмил в голове другие эмоции.       Я узнал его по шагам. Они у него всегда были лисьи. Граф умел подкрадываться незаметно. Он сел передо мной, по ту сторону пластиковой перегородки, хмурый, слегка обросший. Его голубые глаза потемнели. Море перед бурей, не иначе. И тем не менее Арсений продолжал оставаться собой даже здесь, в месте, где окончательно умирали человеческие души.       — Привет, — он охрип, стал говорить ниже. Не хотел смотреть мне в глаза.       — Привет. Как ты тут?       — Уебанский вопрос, Кос. Я в тюряге. Лет на двадцать пять, если не случится ничего сверхъестественного. Короче, в полной жопе.       — Называй меня по имени, — попросил я почти шепотом, чтобы люди вокруг не услышали. А потом попытался увести тему как можно дальше. — Она приходила?       — Нет, — при намеке на свою жену Арс сплюнул на пол с плохо скрываемым отвращением. — И, похоже, не горит желанием. Вчера передала мне через прокурора, что собирается подавать на развод.       Мои глаза непроизвольно расширились, и он, заметив это, усмехнулся.       — А чего ты удивляешься, Антон? Она в положении, готовится рожать через пару недель и не хочет обрекать ребенка на отвратительную репутацию. Никто не хочет быть связанным с уголовником.       — Я хочу, если этот уголовник ты, — буркнул я себе под нос, надеясь, что он не услышит. Но не тут-то было…       — Ты другое, и ты прекрасно это знаешь, Тох. Ты изначально знал, какая я сука.              Не в силах сдержать себя, я злобно расхохотался.       — А может в этом вся проблема, Арс? Я знал, «какая ты сука», по твоим же словам, и все равно был рядом. Знал, что ты снова убежишь к ней с рассветом, знал, что не поскупишься на убийства людей, если до этого может дойти. Прекрасно осознавал, что твои поцелуи ничего не значат. И все равно целовался. А она, только узнав, какой ты в душе гнилой человек, тут же сбежала и помахала белым платочком… Что, доволен своим выбором, а? Рад, что в итоге остался с набитой дурой и лицемеркой? Хотя, кого я спрашиваю? Вы друг друга стоите. Оба хуй клали на что-то кроме своего непомерного эга.       Я продолжал говорить что-то еще, повышая голос и лишь отдаленным уголком сознания понимая, что меня заносит. Я выплескивал эмоции, зная, что теперь-то моя откровенность мне не навредит. Нас разделяла эта проклятая пластмассовая перегородка.       Но лишь один взгляд на него, и я остановился. Затих, потупился в пол, как провинившийся школьник. Потому что прочитал в его глазах что-то, отдаленно похожее на мольбу. «Пожалуйста, не втыкай ножи глубже в мои легкие, я и так задыхаюсь», — вот о чем кричал этот взгляд.       — Прости, я не должен был, — это все, что я смог тогда произнести.       Оставшиеся пару минут мы сидели молча. Он не собирался отвечать на мои слова, как-то оправдываться, клясться мне в вечной любви. Я не собирался больше его обвинять. Но в глазах друг друга мы читали то, что хотели бы сказать. Я был уверен, в зелени моих радужек сейчас отражается мое бесконечное одиночество без него. Я надеюсь, он его понял и принял.       Я не знал, вернусь ли еще когда-нибудь к этому телефону на проводе, к этой ненавистной перегородке. Не знал, позволит ли он мне быть здесь. Поэтому пытался запомнить наизусть все его черты, оттенок мешков под глазами, усталую улыбку, рисунок только проклюнувшейся щетины. И мне почему-то казалось (или я просто хотел верить), что он в этот момент делал тоже самое.       Когда минутная стрелка вплотную подошла к двенадцати, мы в последний раз столкнулись взглядами. Он незаметно кивнул, и я улыбнулся. Потому что прочитал в его глазах просьбу о прощении. И — хотя, может мне лишь показалось, — признание. Он никогда прежде не говорил мне, что любит. Но в этот момент за него все сказали синие радужки, сейчас подернутые теменью и болью.       Он еще раз кивнул, на этот раз заметнее, прощаясь, может быть, навсегда.       Охранник крикнул: «Время!»       Я встал.       Не оборачиваясь, дошел до двери.       В последний момент не выдержал, бросил еще один взгляд на то место, где только что мы сидели вдвоем.       Его уже не было.       Минутная стрелка ударилась о цифру двенадцать…