drive

Воздух в боксе был не просто густым — он был осязаемым, почти вязким коктейлем из запахов, знакомых любому гонщику до дрожи. Резкая, едкая нота горелой резины, оставшейся на треке после последней тренировки, смешивалась с терпким, маслянисто-горьким запахом раскаленного металла моторов, остывающих где-то поблизости. Под этим слоем витала прохлада ночного воздуха Лос-Анджелеса, неспособная перебить более мощные запахи, и едва уловимая, но безошибочно узнаваемая — запах адреналина, исходивший от снующих вокруг машин механиков, у которых от перенапряжения дрожали пальцы, сжимавшие ключи и датчики. Они в последний раз дозаправляли баки, проверяли протектор на износ, мысленно репетируя свой скоростной балет на пит-стопе — тот самый, где от их слаженности и скорости будут зависеть судьбы заезда. Это был запах пота, концентрации и нервного возбуждения. Сама площадка, залитая резким белым светом прожекторов, выхватывавшим из темноты клоки асфальта и металлические ограждения, пульсировала низкочастотной энергией. Где-то в отдалении рычали на холостых машины, их рык сливался с приглушенным гулом толпы за пределами забора — тысяч фанатов, чье нетерпеливое ожидание витало в воздухе отдельной, электризующей субстанцией. Здесь, в самом сердце города, царило предвкушение. Предвкушение скорости, которая разорвет эту ночь; риска, от которого кровь стынет в жилах и бьется в висках; и бескомпромиссной борьбы, где есть только победа или провал. Кай стоял в относительной тишине своего угла, прислонившись бедром к холодной, почти ледяной поверхности своего модифицированного мерседеса. Машина, агрессивная и угловатая, даже в неподвижности казалась сгустком сдерживаемой мощи. Лакокрасочное покрытие глубокого антрацитово-серого цвета матово поглощало свет, и только на острых кромках кузова прожекторы вырисовывали ядовито-зеленые акцентные полосы, создавая иллюзию, что под матовой оболочкой пульсирует раскаленная энергия. Он был погружен в экран своего планшета, длинные пальцы пролистывали графики и телеметрию последней проверки двигателя. Его темные, почти черные волосы, обычно уложенные с небрежной точностью, сейчас были слегка растрепаны — следствие недавней поездки с открытым окном, когда он проверял трассу. Одна непокорная прядь спадала ему на лоб, но он, казалось, не замечал этого. Его лицо, с резко очерченными скулами и твердым подбородком, было спокойно, но в этой неподвижности таилась напряженность. Зеленые глаза, цвета полированного нефрита, были прикованы к цифрам на экране, зрачки сужены от концентрации. В них читалась не просто сосредоточенность, а тотальная собранность пилота, слившегося со своим болидом в предстартовом напряжении. Он был похож на хищника, замершего в высокой траве перед решающим прыжком: мышцы под тонкой тканью его черной куртки были готовы к мгновенному действию, все постороннее было отсечено. Мир сузился до него, его автомобиля и трека, что ждал впереди. Эту концентрацию разрушил знакомый, насмешливый голос. — Настраиваешь спойлер, чтобы не отвалился, когда будешь давиться моей пылью? — раздалось справа. Голос был знакомым, как визг перегруженного подшипника — тот самый звук, что всегда появлялся некстати. Ицков, не торопясь, медленно поднял взгляд от планшета, давая понять, что эта реплика стоит на самом дне его списка приоритетов. Он мысленно надеется, что Сережу надолго не хватит, и тот, как можно, скорее отцепится. — Сережа, — коротко кивнул старший, возвращаясь к устройству. — Непередаваемая оригинальность. Прямо чувствуется, как шестеренки в твоей голове скрипят, пытаясь новую подколку выдать. Сережа не просто ухмыльнулся — его губы растянулись в медленной, торжествующей улыбке, будто он только что услышал не укор в свою сторону, а долгожданный комплимент. Он сделал еще шаг, намеренно сократив дистанцию, и его голос прозвучал тише, но оттого лишь язвительнее. — Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего, Дим? — он демонстративно окинул взглядом Кая и его машину. — Твоя непоколебимая вера в то, что ты — умнейший в этом месте. Это просто... трогательно. Особенно, когда ты так сосредоточенно хмуришь брови, будто решаешь уравнение мироздания, а не готовишься к обычному заезду. Кай не удостоил это ответом, лишь палец его чуть резче пролистнул данные на планшете. — Не хочешь поболтать? — Майс подошел еще ближе, намеренно положив ладонь на капот машины, оставив отпечаток на безупречной матовой поверхности. Парень, что по-прежнему стоял, облокотившись о свой автомобиль, медленно поднял взгляд. Его зеленые глаза были абсолютно пустыми, без единой искры интереса. — Руку убери, — тихо произнес он. В голосе не было злости — только плоское, безразличное предупреждение, словно он делал замечание назойливому ребенку, — Или ты решил, что помимо гонок, устроим еще и конкурс на лучший след от пальцев? Дмитриев лишь шире ухмыльнулся, но руку убрал, демонстративно вытерев пальцы о темные свободные джинсы. — Какой ты сегодня неласковый. А я ведь соскучился по нашим разговорам. — Он сделал еще шаг. — Скажи честно, тебя самого не заебло? Гоняем по кругу, как белки в колесе. Побеждаю я, проигрываешь ты... Становится скучно. Кай наконец поднял глаза, и в его взгляде застыла холодная усмешка. — А ты попробуй выиграть так, чтобы это хоть раз выглядело как заслуга, а не случайный подарок судьбы. Может, станет веселее. Майс прищурился, и в его голубых глазах заплясали чертики. — Хочешь заслуг? Прекрасно. Давай сделаем так, чтобы у проигрыша был не только горький привкус, но и солидный ценник, — Он выдержал эффектную паузу, — «Beauty & Essex». Проигравший оплачивает ужин на двоих. И сразу даю фору — можешь заказывать самое дорогое вино в карте. Все равно платить будешь ты. Старший фыркнул. — С чего ты решил, что я хочу ужинать с тобой? — А ты не хочешь? — Сережа поднял бровь, — Боишься, что придется платить? Прямо как боишься признать, что на прошлой неделе я обошел тебя на «Вайнвуде» только за счет своего чистейшего мастерства. Это была низкая уловка, и они оба это знали. Тот заезд был спорным, и Кай до сих пор был уверен, что Сережа срезал пару углов. Рассудительность Димы дала трещину. Этот вызов бросал тень на его мастерство. Кай медленно покачал головой, но уголок его губ тронула почти незаметная, ехидная ухмылка. — Знаешь, что будет настоящим мастерством? — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной четкостью, что даже у собеседника дрогнули губы. — Когда ты сумеешь обойти меня, не срезая ни единого поворота. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в наэлектризованном воздухе между ними. — Но раз уж ты так настаиваешь на собственном унижении, я не буду лишать тебя этого удовольствия. — Славно, — выдохнул Дмитриев с нескрываемым удовольствием, оценивающе щелкая языком и поворачиваясь к своему семьсот пятидесятому макларену двадцать третьего года. — Я уже предвкушаю, как буду выбирать между фуа-гра и трюфелями, пока ты будешь в проебе сидеть. Не опаздывай на финиш!

***

Кай занял место в кокпите своего болида, его пальцы в перчатках с характерным хрустом сомкнулись на отделке из алькантары. Глубокий вдох, еще один. Он пытался отсечь всё лишнее: оглушительный рев толпы, слепящий свет прожекторов, это давящее чувство ожидания. Но больше всего он пытался вычеркнуть из сознания навязчивое присутствие человека в машине слева. Это было невозможно. Прямо там, в своем кислотно-зеленом макларене, который кричал так же громко, как и его владелец, сидел Майс. Ицков бросил короткий, испепеляющий взгляд через узкое пространство, разделявшее их машины, — и сразу же поймал ответный. Сквозь затемненное стекло угадывалась та самая наглая ухмылка. И снова эта мысль, навязчивая и неотступная: «К чему всё это?» Они были гонщиками. Конкуренция была прописана в их ДНК, в самой сути этого спорта, Дима не был дураком и знал это всегда. Но с Сережей всё выходило за рамки простого соперничества. Это была какая-то личная, почти интимная борьба, значение которой старший никогда не объяснял самому себе и не пытался понять. Почему этот человек так из кожи вон лезет, чтобы в любой подвернувшийся момент зацепиться за любую мелочь? Зачем ему постоянно нужно было провоцировать? Что и кому он пытался доказать? Может, дело было в их различиях? Кай полагался на расчет, на холодную, выверенную до миллиметра точность и тактику. Каждый его заезд был решением сложного уравнения. Майс же был хаосом на колесах. Импульсивный, непредсказуемый, он врывался в повороты с бравадой, граничащей с безумием, и почему-то ему это сходило с рук. И, возможно, эта самая непредсказуемость и была ответом. Сережа, со своими шоуменскими повадками и вечной потребностью быть в центре внимания, видел в рассудительном, молчаливом Диме идеальную мишень — холодную стену, о которую так и хотелось разбиться, чтобы доказать, что и она может дать трещину. Дима уставился на загорающиеся сигналы светофора, вжимаясь в сиденье, пытаясь снова обрести свою железную концентрацию. Но образ ухмыляющегося соперника стоял перед глазами, вызывая знакомое ранее раздражение, в котором, он не хотел признаваться даже самому себе, была и капля чего-то другого. Что-то вроде понимания, что эта их токсичная тяга друг к другу, это вечное противостояние льда и пламени, — и есть то самое топливо, которое заставляет их выжимать из себя и этих гонок больше, чем кто-либо другой. И от этой мысли становилось еще более не по себе. Младший уже смотрел на него, откинувшись на спинке кресла с видом полнейшего безразличия, которое было таким же блефом, как и его показная расслабленность. Но в отличие от сосредоточенной хмурости Димы, в голубых глазах плясали чертики веселья. Серёжа медленно, нарочито-небрежно поднес руку к виску и отдал водителю серого спорткара шутливый салют. Это был маленький, но раздражающий до бешенства жест, рассчитанный именно на такую реакцию. Старший резко отвернулся, его челюсть сжалась так, что в моменте заболели скулы. Он уставился на загорающиеся сигналы светофора, вжимаясь в сиденье. А Майсу нравилось это. Нравилось видеть, как ровная, холодная уверенность Кая дает трещины, обнажая ту самую яростную, ничем не прикрытую жажду победы. Рёв моторов достиг своего апогея, сливаясь в один оглушительный гул. Звук перестал быть просто шумом — он давил на ушные перепонки, вибрировал в самых висках, становился частью самого существа. В следующее мгновение загорелся зелёный. С шин взметнулся белесый дым, и два спорткара сорвались с места, как выпущенные из лука стрелы. Они шли нос к носу, но уже на первом вираже Майс продемонстрировал свои намерения. Его макларен вильнул, подрезая авто Кая с опасной близостью. Между их дверьми оставалось сантиметров пятнадцать — не больше. Дима инстинктивно бросил взгляд влево, прямо в затемненное стекло соседа, за которым, очевидно угадывалась ухмыляющаяся тень. Голубоглазый не просто обгонял — он играл. Он то прижимал старшего к отбойнику, заставляя сбрасывать скорость, то на прямой вдруг притормаживал на долю секунды, вынуждая его отклониться от траектории. Дима чувствовал, как гнев закипает у него внутри, горячей волной подступая к горлу. Его машина мощнее выходила из поворотов, но Сережа своей дерзкой, почти безумной тактикой постоянно выбивал его из колеи. В горле встал ком ярости. У Димы автомобиль был техничнее. Он знал это. Его машина четче входила в повороты, также мощно и невесомо обгоняя всех на прямой. Но Дмитриев действовал не по логике гонки, а по какой-то своей, извращенной, известной только ему, схеме. На следующей прямой, когда Ицков уже готовился к обгону, зеленый спорткар вдруг дернулся, сбросив скорость на долю секунды. Старшему пришлось резко уйти влево, сорвав идеальный разгон. Он снова поймал чужой взгляд в боковое зеркало — и увидел там не ожидаемую концентрацию, а веселое, почти безумное ожидание. Он ждал этой реакции. Ждал, когда Дима сорвется. Это было невыносимо. Он чувствовал, как трещит по швам его железная выдержка. Каждая нервная клетка кричала в протесте против этого спектакля. Он видел трассу как серию математических задач, где нужно рассчитать угол, скорость, точку торможения. Сережа же превращал все в хаотичный перфоманс, где правила диктовались сиюминутным капризом. На предпоследнем повороте Кай все же сумел вырваться вперед, используя более чистую траекторию. На мгновение ему показалось, что он победил — и эту хаотичную тактику, и собственное раздражение. Он видел в зеркале, как зеленый силуэт начал слегка заносить, машина Майса потеряла долю темпа. Триумф забился в висках горячим пульсом. Финишная прямая, длинная и широкая, лежала прямо перед ним. Но расслабляться и давать слабину было нельзя. Дмитриев не из тех, кто сдается так быстро. И в этот раз он так же этого не сделал. Выровняв машину в почти невозможном, стремительном контролируемом заносе, он рванул вперед с яростью загнанного зверя. Его зверь, визжа шинами, стал стремительно сокращать разрыв. Асфальт между ними таял с пугающей скоростью. Ицков мобилизовал всю свою волю. Он вжался в сиденье, а его взгляд был прикован к финишной черте. Не было больше ни заносчивого соперника, ни его игр, ни гнева. Был только рев мотора, вибрация руля под плотной тканью перчаток, обрамляющих узловатые пальцы, и тонкая красная линия впереди. Он чувствовал, как яркий силуэт уже поравнялся с его задним бампером, затем — с дверью. Они вновь неслись вровень, две стихии, связанные невидимой нитью соперничества. Воздух между ними гудел от напряжения, шины визжали в унисон, выжимаясь до последней капли сцепления. И тут Кай вспомнил. Вспомнил анализ телеметрии, который он изучал прошлой ночью. Вспомнил слабое место автомобиля соперника — мотор, который на предельных оборотах в последней четверти прямой давал микроскопическую, но заметную для датчиков потерю тяги. На одну жалкую сотую секунды, но её хватало. Он не стал медлить. Вместо того, чтобы пытаться отжать Дмитриева или вестись на поводу и играть в его опасные игры, Дима сделал единственно верное решение — продолжил давить педаль газа. Давить с таким холодным, выверенным упорством, будто его машина была не механизмом, а продолжением его воли. Он знал, что его «малышка», стабильная как скала, выдержит это запредельное ускорение чуть дольше. И его расчет оправдался. В тот самый момент, когда до финиша оставалось меньше сотни метров, автомобиль младшего дрогнул. Не занос, не ошибка — просто крошечное, почти невидимое глазу колебание, потеря тех самых драгоценных секунд и сантиметров до финиша. Его мотор на мгновение выдохся. Этого хватило. Серебристый клин рванул вперёд, разрывая невидимую цепь. Полкорпуса. Целый корпус. Кай пересек финишную черту, и мир обрушился на него обратно — оглушительный рёв трибун, свист и гул девчонок в первых рядах, кричащих его псевдоним, пронзительный вой его собственного мотора. Ицков заглушил двигатель, и в наступившей тишине его оглушило лишь бешеное эхо адреналина в ушах. Он сидел, не двигаясь, сжимая руль так, что алькантара скрипела под перчатками. Пальцы не разжимались, застыв в последнем спазме напряжения. Это была не радость, а падение в бездну после невероятного нервного пика. Как же ебучий заезд с Сережей его вымотал. Машина Майса, проигравшая буквально на целый корпус, с шипением остывающего металла замерла позади победного автомобиля. Дверь его авто с громким, резким щелчком откинулась вверх, словно крыло. Из кокпита поднялся сам Сережа. По худощавому лицу, вниз по шее стекала капля пота, черные волосы прилипли ко лбу, а в обычно насмешливых голубых глазах бушевала буря из злости, досады и неподдельной, почти детской обиды. Он с силой захлопнул дверь, отчего весь кузов вздрогнул, и направился к победителю, его движения были резкими, сжатые кулаки то сжимались, то разжимались. Кай уже ждал его, прислонившись к стойке крыла. В руке он крутил снятые перчатки. Младший остановился метрах в трёх, уставившись на того. — Ты... блять... — он снова перевел дух. — Ты видел, сколько там оставалось ебучих сантиметров? — Примерно столько, — Кай спокойно развел большой и указательный палец, — чтобы ты оплатил счет в рестике. — О, конечно, — Сережа ухмыльнулся,— Я уже предвкушаю, как буду смотреть на твое лицо, пока ты пытаешься понять, какая вилка предназначена для улиток. — Удивительно, как ты можешь думать об улитках, когда твой банковский счет вот-вот познакомится с винной картой получше, чем ты с гоночной трассой. – Дима складывает руки на груди, смотря в лицо собеседнику. Тот фыркнул, доставая из кармана ветровки смартфон. Он небрежно листал приложение банка. — Не переживай за мой достаток, счетовод — он ткнул пальцем в экран. — На следующем заезде эта свиданка обязательно окупится, и я уже не дам тебе фору. Старший молча смотрел на него. Не через него, а именно на него — на знакомые до боли черты, на вечную ухмылку, на блеск в голубых глазах. Но там, где обычно вспыхивало раздражение, сейчас была лишь пустота. Гонка выжала из него все до последней капли — не только физические силы, но и ту самую язвительность, что всегда служила ему щитом. Он медленно провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость. Плечи его слегка опустились под тяжестью одежды и собственного измождения. Вместо привычного колкого ответа он просто покачал головой — не в ответ на слова, а скорее в ответ на всю эту бесконечную карусель их противостояния. Сережа, не дождавшись ответа, продолжил в привычной ему манере: — Мы с тобой устроим свидание на высшем уровне. Свечи, музыка, атмосфера... Я даже для тебя приоденусь. Ты же это любишь, когда я при параде? Кай медленно выдохнул, и его взгляд скользнул мимо Сережи, уставясь в какую-то точку в темноте за пределами трека. Он больше не видел ни его ухмылки, ни паясничества — только размытые огни города и собственную усталость, что так ощутимо лежала на покатых плечах. — Я люблю, когда ты далеко от меня и молчишь. Редкое, но прекрасное явление, знаешь? — произнес он, уже разворачиваясь к своей машине. Он в этот же момент опустился на сиденье, и дверь за ним плавно закрылась. Через тонированное стекло было видно, как татуированные руки заняли привычное положение на руле. Двигатель завелся с низким урчанием, и серое авто плавно тронулось с места, направляясь к выходу с парковки. В его движениях не было ни спешки, ни нерешительности — лишь холодная решимость выполнить условия пари без лишних эмоций. Дмитриев остался стоять на том же месте, слегка склонив голову и наблюдая, как машина медленно удаляется. Он нервно провел рукой по отросшим волосам, а на его лице застыла смесь раздражения и досады. Проиграть спор было неприятно, но куда более унизительным было ощущение, что Ицков даже не считает нужным злорадствовать — будто исход был настолько предсказуем, что не заслуживал эмоций.

***

Серый спорткар бесшумно скользил по ночным улицам Лос-Анджелеса, его матовая поверхность поглощала блики неоновых вывесок и приглушенный свет уличных фонарей. Пальцы Кая ритмично постукивали по кожаному рулю в такт тихой джазовой композиции, доносящейся из салона. Он мысленно выстраивал план: быстрый душ, минималистичный выбор одежды, возможно, один бокал вина для внутренней подготовки — и тогда можно будет выдержать этот вынужденный ужин. Повернув на знакомую тихую улицу с многоэтажным домами, с квартирами в стиле — современный лофт, он плавно подъехал к своему гаражу, впуская машину в прохладную полутьму. Его плечи немного опустились — здесь, вдали от шума трека и назойливых взглядов, он мог позволить себе расслабиться. Он не сразу вышел из машины, посидев несколько мгновений в тишине, слушая, как остывает двигатель. Бесшумная дверь медленно поднялась, и парень ступил на полированный бетонный пол. Войдя в дом, он первым делом скинул с себя черную кожаную куртку, пахнущую бензином и ветром трека, и откинул её на черный бархатный пуф у порога — привычное движение, знаменующее переход от гоночного дня — к вечернему покою. Спальня встретила его мягким светом встроенных светильников, выхватывающим из полумрака строгие линии минималистичной мебели. Кай, не спеша, прошел в гардеробную, снимая по дороге часы и оставляя их на тумбочке, по пути стаскивая с худощавого тела оставшуюся одежду. Футболка прилипла к спине, пропитанная потом, и он с облегчением сбросил ее в угол. Потом уберется, сейчас ему не до этого. Он остановился посреди комнаты, чувствуя, как усталость накрывает волной. Тело ныло после перегрузок на треке, в мышцах стоял знакомый гул. Мысли медленно и вязко перетекали от сегодняшней гонки к предстоящему ужину. Эта вечная игра с Сережей... Иногда ему казалось, что они как два заряженных атома, которые неизбежно притягиваются, чтобы при столкновении высвободить разрушительную энергию. Сегодняшняя победа не принесла ожидаемого удовлетворения — лишь горьковатый привкус и осознание, что завтра все начнется сначала. С глубоким вздохом он направился в ванную. Босые ступни бесшумно ступали по мягкому ковру. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки напряжения. В ванной комнате витал тонкий шлейф сандалового дерева и ванили — его личное пространство, где не было места гоночной суете. Он плавно повернул хромированный кран, и вода заструилась по стеклянной панели душа. Прежде чем войти под душ, он на мгновение задержался, глядя на свое отражение в запотевающем зеркале — уставшее лицо, влажные темные волосы, глубокая усталость, залегшая в уголках глаз. Затем шагнул под воду, и мир сузился до горячих струй, смывающих с него следы гонки. Горячая вода омывала его тело, а сам Ицков стоял неподвижно, позволив струям стекать по напряженным мышцам плеч и спины. Постепенно он начал намыливать руки, мягкими круговыми движениями распределяя пену по коже. Каждое движение было неторопливым, почти что невесомым — будто он смывал не только физическую грязь, но и остатки прошедшего дня. Дойдя до волос, он запрокинул голову, ощущая, как горячая вода стекает по шее. Пена шампуня смешивалась с водой, унося с собой дорожную пыль и привычный запах гари. Он блаженно закрыл глаза, наслаждаясь простым ритуалом очищения. В этот момент не было ни гонок, ни Сережи, ни обязательств — только тепло воды и умиротворяющая тишина. Наконец, он выключил воду и вышел из душа, оставив за собой клубы пара. Мягкое махровое полотенце приятно холодило кожу — проходилось по проступающим ребрам, узкой талии, твердым мышцам пресса. Надевая такой же пушистый халат, он почувствовал, как мягкая ткань обволакивает его кожу. Босыми ногами Дима прошел в спальню, где на кровати уже лежала приготовленная одежда — черные свободные брюки, приталенная такого же цвета водолазка, пару неброских аксессуаров — нескольких серебряных колец и кулона в виде некрупного креста. Одеваясь, он ощущал приятную тяжесть в мышцах, — удовлетворенную усталость после хорошо сделанной работы. Подойдя к туалетному столику, он провел ладонью по точеному лицу, оценивая свое отражение. Взгляд остановился на волосах, какие требовали укладки после душа. Он взял гель, растер его между ладонями и провел утонченными пальцами по прядям, тщательно укладывая удлиненные пряди на затылке, оставляя фронтальную часть более естественной. Движения были отработаны до автоматизма, и много времени не отнимали. Отросший маллет выглядел идеально — укороченные пряди у лица контрастировали с удлиненной задней частью, которая мягко ниспадала на воротник водолазки. Решив не запариваться лишний раз, он лишь сбрызнул кожу тоником с мягким ароматом освежающей мяты. Взгляд упал на флакон туалетной воды — он на мгновение задумался, но решил оставить его в стороне. Сегодняшний вечер не требовал особых ухищрений. Опустившись на край кровати, он потянулся за брендовыми наручными часами. Металлический браслет холодно коснулся кожи. Застегивая ремешок, он почувствовал знакомую тяжесть на запястье — не просто аксессуара, а символа возвращения к реальности. Оставалось лишь надеть ботинки, взять ключи от машины — и можно было отправляться на встречу, которую он так усердно оттягивал. Уже на кухне он не стал включать основной свет — только небольшую светодиодную ленту под шкафами. Она отбрасывала синеватое свечение на столешницу из черного гранита. Достал из холодильника бутылку минеральной воды с щелочным составом. Вкус был знакомым — слегка металлический, с едва уловимыми нотками соли. Пузырьки щипали язык, и это ощущение возвращало к реальности, из какой Ицков выпадал в очередной раз. Он прислонился к столешнице, наблюдая, как свет фар проезжающих машин скользит по стенам. Тени двигались плавно, как в калейдоскопе. В этот момент он поймал себя на мысли, что слишком уж отчаянно откладывает выход — чистит уже налакированные грубые ботинки, поправляет и без того идеальную укладку, делает лишний глоток воды. Все это — похоже на ритуал отсрочки перед неизбежным. Он наконец вышел из дома, и ночной воздух обжег легкие своей свежестью. Фонари отбрасывали длинные тени, превращая знакомую улицу в черно-белую фотографию. Его «малышка» так же стояла все в той же прохладной, одинокой полутьме. Проведя рукой по капоту, он ощутил прохладу металла — машина успела полностью остыть за время его сборов. Сев в салон, он на мгновение закрыл глаза, вдыхая знакомый запах кожи и остывшей техники. Панель приборов молчала, ожидая его приказа. Когда он вставил ключ в замок зажигания, то почувствовал легкое сопротивление — будто машина нехотя просыпалась ото сна. Двигатель завелся с первого раза, его ровный гул разнесся по гаражу, отражаясь от бетонных стен. Он подождал, пока прогреется мотор, наблюдая за танцем стрелок на тахометре. Через боковое зеркало видел, как за его спиной клубится легкий сизый дымок выхлопа. Пальцы сами потянулись к смартфону, лежавшему в центральном подлокотнике. Экран осветил его лицо ярким свечением, выхватывая из полумрака салона усталые черты и непокорную, выбившуюся прядь черных, как смоль волос. Он замер, проводя большим пальцем по холодному экрану, словно пытаясь через него уловить намерения того, кто находился по ту сторону. Стоило бы предупреждать? С одной стороны — элементарная вежливость, с другой — нежелание давать Сереже лишний повод для общения. Мысленно он уже видел эту ухмылку, слышал сквозь текст издевательский тон: «Уже соскучился? Боишься, что я передумаю и ты останешься без моего общества?» Он резко ткнул в иконку мессенджера, решая отбросить все предрассудки, и пальцы сами нашли давно забытый и ушедший в самый конец чатов диалог, знакомую аватарку и ник. Сообщение получилось коротким и сухим, похожим на военный рапорт: @kai4angel, 20:05: Выезжаю, через 15 минут буду Ответ прилетает почти мгновенно, будто Сережа только и ждал этого. Ждал, когда Дима даст хоть малейший повод перекинуться парой слов в переписке. @9mice, 20:05: Я уже весь в ожидании, куколка Кай нахмурил брови, и на его лбу залегла глубокая складка — как он сам заметил, с недавних пор вовсе переставшая разглаживаться. Пальцы сжали телефон так, что стекло было готово вот-вот затрещать под сильным давлением. Серьезно? Куколка? Это слово было таким же раздражающе-охуевшим, как и его отправитель — мнимой нежностью, за которой всегда скрывался ядовитый подтекст. Он швырнул телефон на пассажирское сиденье, где тот глухо стукнулся о мягкую кожу. Взгляд на долю секунды задержался на потухшем экране. Двигатель отозвался низким, недовольным рыком, будто чувствуя настроение хозяина, а ровный, набирающий силу гул мотора постепенно заполнил собой весь салон, нарушая царящую в гараже гробовую тишину, в которой до этого были слышны лишь его собственные учащенные от гнева дыхание и сердцебиение. Он плавно, без единого рывка, тронулся с места, и авто бесшумно тронулось по гладкому полированному полу, отражающему, как зеркало, свет фар. В рассеянном свете фар медленно проплывали, словно декорации в театре теней, знакомые до мелочей очертания — стеллажи с безупречно разложенными инструментами, каждый на своем месте, ящики с аккуратно рассортированными запчастями, тень от гоночного велосипеда, висящего на стене и отбрасывающего причудливую змеевидную тень на бетон, и каждая деталь этого пространства, пропитанная смесью запахов из моторного масла, резины и чистоты, что были частью его упорядоченного мира, где царили железный контроль и незыблемый порядок, так контрастирующие с хаотичной энергией, которую излучал Сережа. Снова он. Когда тяжелые автоматические ворота, вздрагивая, поползли вверх, словно тяжелые векра, открывающие глаза спящего великана, перед ним открылась залитая мягким, почти лунным светом уличных фонарей ночная улица, а прохладный, кристально чистый воздух, пахнущий сладковатым дымком далеких каминов и едва уловимой свежестью уличных цветов, ворвался в салон, смешиваясь с запахом кожи. Он ненадолго замер на выезде, наблюдая, как мельчайшие частички пыли, поднятые с пола гаража, медленно и грациозно кружатся в лучах фар, словно танцующие в свете софитов балерины, исполняющие свой немой танец, а затем, вздохнув полной грудью, плавно вырулил на пустынную, погруженную в ночной покой улицу, оставив за спиной уютную, знакомую темноту своего убежища. Продолжая движение по широкому ночному проспекту, где редкие автомобили встречались, словно корабли-призраки в безбрежном океане темноты, он невольно ловил себя на том, что его взгляд постоянно скользит к темному экрану телефона, лежащему на соседнем сиденье, будто тот излучал незримое магнитное поле, притягивающее его внимание, и в памяти снова и снова всплывало это дурацкое, слащавое «куколка», которое Сережа использовал, вероятнее, чтобы позлить. Машина бесшумно скользила мимо залитых мягким светом витрин дорогих ювелирных магазинов, где золото и бриллианты лежали за бронированным стеклом, словно спящие сокровища, темных фасадов банков, внушающих ощущение надежности и прочности, уютных кафе с опущенными шторами, где до самого утра могли сидеть такие же, как он, и с каждой сотней метров, с каждым поворотом, приближающим его к цели, то странное, противоречивое чувство ожидания и раздражения внутри него лишь нарастало, обостряясь до почти физического ощущения. Он свернул на набережную, где темные воды канала отражали дрожащие огни города и бледный серп луны, и на противоположном берегу, как мираж, возник изящный освещенный фасад «Beauty & Essex», а его сердце почему-то сделало глухой толчок, когда он заметил в ряду припаркованных машин знакомый ядовито-зеленый «Макларен», который Сережа, конечно же, припарковал на самом видном месте. Снижая скорость, Дима позволил машине плавно катиться вдоль ряда припаркованных автомобилей, его взгляд машинально отмечал дорогие европейские седаны и яркие спорткары — типичную для этого места публику, — но сознание было целиком поглощено тем зеленым пятном, что выделялось на фоне общей сдержанной цветовой гаммы, словно крик посреди шепота. Он притормозил в паре десятков метров от ресторана, выбирая место в тени развесистого старого клена, чьи листья отбрасывали на асфальт и капот причудливый кружевной узор, словно пытаясь укрыть его машину от назойливого внимания, и заглушил двигатель, после чего в салоне воцарилась внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего мотора и собственным неровным дыханием. Он откинул голову на подголовник, закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе то состояние холодного, безразличного контроля, с которым обычно выходил на любые встречи с партнерами, но сегодня это давалось с трудом, ведь это была не очередная формальность в череде бесконечных деловых ужинов, а нечто совершенно иное — сложная, многомерная игра, где каждое слово было ходом, каждый взгляд — выпадом, а ставкой в их извечном, утомительном, но до чертиков живом противостоянии было нечто большее, чем просто победа или поражение в пари. Через тонированное стекло Ицков видел, как к входу в ресторан подъезжали такси, высаживая несколько женщин в вечерних платьях и мужчин в безупречных, выглаженных костюмах, слышал приглушенный смех и звон бокалов, доносившийся из приоткрытой двери, и где-то там, в этом сияющем зале, за одним из столиков, его уже ждал человек, способный одним лишь взглядом или словом дать трещину его защите. Он медленно выдохнул, распахнул дверь авто и вышел в прохладный ночной воздух. Каждый его шаг по брусчатке по направлению к сияющему входу в заведение был размеренным и твердым, но внутри все сжималось в комок нервного напряжения, будто он не просто пересекает пространство парковки, а ступает на арену, где ему снова предстояло сразиться с единственным противником, который имел над ним какое-то необъяснимое, магическое влияние. Портье в ливрее с почтительным поклоном распахнул перед ним тяжелую дверь из темного дерева, и на Кая обрушился целый каскад звуков и запахов — приглушенный гул голосов, переливающиеся звуки джаза, доносящиеся откуда-то из глубины зала, насыщенный аромат дорогого табака, смешанный с букетом изысканных духов и пряных ноток экзотических блюд. Его взгляд, привыкший молниеносно оценивать обстановку, скользнул по роскошному интерьеру в стиле ар-деко — низким бархатным диванам, столикам из красного дерева, приглушенному свету хрустальных бра, — но почти сразу же, будто снайпер, нашел свою цель. И там, в самом сердце зала, за столиком у высокой витрины, выходящей в ночной сад, сидел Сережа. Он еще не видел Ицкова, увлеченный изучением винной карты, и эта редкая возможность наблюдать за ним со стороны, незамеченным, заставила старшего на мгновение замереть в дверном проеме. Сережа выглядел на удивление сосредоточенным, его обычно насмешливые губы были плотно сжаты, а пальцы медленно перебирали страницы толстого кожаного фолианта, и в этом образе внимательного, серьезного человека, было что-то непривычное, почти обманчивое, словно он на время примерил чужую маску. Но затем, будто почувствовав на себе тяжесть его взгляда, Дмитриев поднял голову, и его голубые глаза, словно два осколка полярного льда, сразу же нашли знакомое лицо в полумраке зала, а губы медленно растянулись в той самой гаденькой, какой привык ее видеть Дима, ухмылке, которая была и вызовом, и приветствием одновременно. И Дима, все еще стоя у входа, с внезапной ясностью осознал, что этот вечер будет именно таким, каким и должен был быть — невыносимым, утомительным и совершенно неизбежным. Не сводя глаз с Ицкова, Дмитриев медленно, почти театральным жестом, отложил в сторону винную карту и откинулся на спинку бархатного кресла, его поза выражала показную расслабленность, которая, однако, не могла скрыть легкого напряжения в плечах и того особого блеска во взгляде, что появлялся у него только в моменты их встреч. Он не манил и не звал, лишь слегка кивнул в сторону пустующего кресла напротив, и этот безмолвный жест был полон такого непревзойденного самомнения, будто он был хозяином не только этого столика, но и всего зала, всего вечера в придачу. Старший, чувствуя, как каждый его шаг по лакированному паркету отдается гулким эхом в его собственном сознании, направился через зал, и ему казалось, что все присутствующие — изысканные парочки, ведущие негромкие беседы, скучающие богачи в дорогих костюмах, даже официанты, застывшие у сервировочных столов — следят за его продвижением, ощущая то невидимое, но плотное поле напряжения, что возникало между ним и Сережей с самого первого дня их знакомства. — Честно признаться, я успел соскучиться, — произнес своим низким, чуть хрипловатым голосом младший, а уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Кай, занимая место напротив, холодно окинул его взглядом. — Давай без слащавых речей, — отрезал он, забирая себе меню. — Просто ужин, и после по домам. Сережа замер на секунду, затем медленно убрал руку со стола. Его улыбка стала чуть менее выразительной. — Как скажешь, — он сделал паузу, изучая лицо Кая, — Тогда давай по-деловому. Я уже выбрал вино. Белое бургундское, достаточно выдержанное, чтобы хоть немного смягчить твое недовольное выражение лица. Он поймал взгляд официанта и легким кивком подозвал его. — Начнем с устриц? Или предпочитаешь сразу перейти к чему-то... менее романтичному? — в его голосе снова зазвучали знакомые нотки сарказма. Официант приблизился с почтительной улыбкой, но Дима, не глядя на него, резко поднял руку, останавливая его на полпути. — Минуту, — его голос прозвучал холодно и весомо, как удар стального шарика по мраморной плите. Он взглянул на Сережу, и его зеленые глаза сузились, — Ты совсем без дешевых представлений не можешь? Сережа медленно отпил воды, ставя бокал с преувеличенной аккуратностью, сохраняя зрительный контакт. — О чем ты? — он провел языком по губам. — Просто скучал по... атмосфере. Наши встречи всегда такие... заряженные. Ицков коротко усмехнулся, — Полагаю, ты хотел сказать токсичные? — поправил он, и его слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. — Возможно, — Сережа, наклонившись вперед через стол, положил локти на горизонтальную поверхность стола и сцепил пальцы, а его голубые глаза сейчас стали куда серьезнее, глубже, — Но признайся хотя бы себе, без этой «токсичности» твои победы были бы слишком пресными. Тебе нужен кто-то, кто заставит тебя чувствовать. Хотя бы гнев. Наступила пауза, густая и звучная, в которой слышалось лишь приглушенное, настойчивое биение джазового контрабаса из скрытых колонок, словно сама музыка ждала ответа. Кай медленно откинулся на спинку стула, и его пальцы, длинные и узловатые, сомкнулись на резном краю стола, будто он искал точку опоры в этом внезапно закружившемся мире. Он молчал так несколько секунд, слишком долгих для обычной паузы в разговоре, его взгляд был прикован к пальцам Сережи, и в этом молчании было столько невысказанного, что воздух казался густым от напряжения, будто перед грозой. Наконец он медленно выдохнул, и его плечи под дорогой тканью водолазки слегка опустились, сбрасывая часть того невидимого груза, что он привык нести с невозмутимым видом. — Наверное, — это слово прозвучало тихо, почти невнятно, словно вырвалось против его воли, и он тут же поправился, и его голос вновь обрел привычную сталь, — Но это не оправдывает твоих выходок на трассе, раз уж ты вновь решил вернуться к этой теме. Твой последний маневр на восьмом повороте был чистой воды безрассудством. Ты рисковал не только собой, но и мной. Сережа не отвел взгляда, его губы тронула тень улыбки, но в глазах не было и намека на прежнюю колкость. — А ты думал, гонки — это вышивание крестиком? — он разжал пальцы и жестом подозвал официанта, который все это время стоял в почтительной готовности в нескольких шагах от двух парней. — Но если уж на то пошло... — его голос стал тише, но от этого лишь четче, — твое «холодное расчетливое мастерство» сегодня оставило мне считанные сантиметры между машинами. Сантиметры, которые можно измерить толщиной листа бумаги. И знаешь, что я понял, глядя, как ты ускользаешь от меня в самом финале, когда казалось, что победа уже у меня в кармане? Он сделал паузу, намеренно затягивая ее, давая словам повиснуть в воздухе, пока официант с подобострастным видом раскрывал свой блокнот, готовый записать их заказ, но все еще не решаясь нарушить возникшее между ними напряженное молчание. — Я понял, что ты идеально просчитал не только траекторию каждого поворота и точку торможения, но и меня, мой характер, мою жажду рискнуть, мою неспособность устоять перед вызовом. Ты использовал это против меня. Так что не рассказывай мне сейчас о безрассудстве, Дима. В нашем сегодняшнем заезде твой хладнокровный расчет оказался куда опаснее любого моего импульсивного порыва. Старший не ответил сразу, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в изумрудных глазах, если бы кто-то посмел в них заглянуть достаточно глубоко, можно было бы уловить слабую искру чего-то, что могло бы быть удовлетворением от ответа. — Если ты ожидаешь, что я стану извиняться за то, что использую все доступные средства для победы, — наконец прозвучал его голос, ровный и лишенный эмоций, как поверхность озера в безветренный день, — то ты ждешь напрасно. Гонки — это не только про скорость и мастерство, Сережа. Они про понимание. Понимание трассы, понимание машины... И понимание своего соперника. Ты сам сделал себя предсказуемым своей жаждой зрелищности. Он поставил бокал на стол с такой точностью, что тот не издал ни звука. — Ты говоришь о моем расчете как о чем-то глупом и бессмысленном, скучном. Но сегодня именно он принес мне победу. Твоя импульсивность оставила тебя на втором месте. Снова. Взгляд его скользнул по меню, лежащему между ними, затем вернулся к лицу Дмитриева. — И теперь, вместо того чтобы анализировать свои ошибки на треке, ты сидишь здесь и пытаешься превратить поражение в моральную победу для себя же. Это... типично для тебя. Сережа замер, его пальцы сжали край стола, и на мгновение маска уверенности сползла, обнажив сырую досаду. Но почти сразу же его обычная ухмылка вернулась, хоть и стала несколько жестче. — О, я анализирую, поверь мне. И знаешь, какой главный вывод? — Он наклонился через стол, и его шепот был подобен шипению змеи. — Ты боишься проиграть мне куда больше, чем я боюсь проиграть тебе. Потому что для тебя это будет означать, что твой ебучий расчет, твоя безупречная логика... ничего не стоят против чистой страсти и эмоций. Дима снова замолчал. Его пальцы принялись барабанить по поверхности стола, отбивая тихий, нервный ритм, совершенно несвойственный его обычной сдержанности. — Страсть, — вновь произнес он, и это слово прозвучало на удивление мягко, почти задумчиво, словно он пробовал его на вкус, как неизвестное вино, — Ты постоянно говоришь о страсти, какой-то чувственности, как будто она — некий священный Грааль, оправдывающий любую твою безрассудную выходку на трассе. Но позволь мне открыть тебе маленький секрет: необузданная страсть без контроля — это не сила. Это слабость. Именно она заставляет тебя идти на ненужный риск. Именно она и твои эмоции сегодня оставили тебя позади. — Он сделал паузу, позволяя своим словам просочиться в сознание Майса, как медленный яд. — Ты называешь мои расчеты холодными. Возможно. Но именно они позволяют мне видеть картину целиком, а не гоняться за сиюминутными вспышками адреналина, как безрассудный игрок, ставящий всё на одну карту в слепой надежде на удачу. — И да, — его губы тронула тонкая, почти невидимая улыбка, — возможно, я действительно боюсь проиграть. Но не тебе. Я боюсь проиграть самому себе. Потому что в отличие от тебя, я не могу позволить себе такую роскошь: списать поражение на «чистую страсть» или «волю случая». Сережа слушал его, не шелохнувшись, и его ухмылка постепенно таяла, сменяясь странной, непроницаемой серьезностью. Казалось, слова Кая нашли свою цель, пробив брешь в его обычно непробиваемой броне бравады. Он внимательно изучал лицо старшего, будто впервые видя перед собой не просто соперника, а сложную мозаику из принципов и сомнений. — Знаешь, — начал он, и его голос потерял привычную насмешливую ноту, став неожиданно серьезным, — Я могу проиграть тебе десятки раз, Дима. Но я хотя бы знаю, что живу по-настоящему. А ты? Ицков замер на мгновение, его взгляд стал отстраненным, будто он искал ответ на этот вопрос не в зале ресторана, а где-то глубоко внутри себя. Пальцы перестали барабанить по столу, медленно сомкнувшись в замок. Он предпочел смолчать, оставив размышления над данной темой на другой случай. Сережа не стал давить. И Дима был ему отчасти благодарен, конечно же мысленно. Младший наконец обратил свое внимание на официанта, что уже несколько минут наблюдал за тирадой двух упрямых людей, и улыбка вновь заиграла на лице Дмитриева, но на этот раз в ней было меньше вызова и больше какой-то странной и непривычной для него сдержанности. — Sorry for the delay, — голос Майса снова обрел привычную уверенность, но теперь в нем появились новые обертоны. — We'll have Guillardeau oysters with Burgundy wine to start... and veal tartare with truffle cream.. — Он бросил быстрый взгляд на Кая, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонек. — And for the main course... I think foie gras with cherry chutney would be perfect for us. Пока официант старательно записывал заказ в своем блокноте, выводя причудливые закорючки, Дмитриев вернул свой взгляд на человека напротив. — Ты так своим изысканным вкусом в еде решил выебнуться? — произнес уже Ицков, и его голос прозвучал сухо и язвительно, — Фуа-гра с вишневым чатни... Сочетание, которое требует понимания нюансов, умения чувствовать баланс между насыщенностью и кислотностью. Неужели ты действительно способен оценить такую сложность, или для тебя это просто очередной способ произвести впечатление? Сережа не ответил сразу, дав официанту закончить запись и удалиться с почтительным поклоном. Когда они снова остались одни, он медленно повернул бокал в руке, наблюдая за игрой света в хрустале. — Всегда поражался, — начал он на удивление спокойно, — как ты умудряешься во всем, даже сейчас, в изысканном ужине найти повод лишний раз приебстись к чему-нибудь,— Его пальцы замерли на ножке бокала. — Может, просто попробуешь насладиться моментом? Без поиска скрытых мотивов. Он вновь отпил глоток воды, а взгляд стал пристальным и серьезным. — Или для тебя — это тоже своего рода гонка? Где нужно постоянно доказывать, что ты умнее, тоньше, сложнее? — В уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Расслабься, Ицков. Иногда ужин — это просто ужин. Даже если его оплачиваю я. Глаза, темно-зеленые и глубокие, как лесные озера в сумерках, изучали Сережу с новой, незнакомой интенсивностью. — «Просто ужин», — повторил он медленно, и каждый слог звучал как отзвук далекого колокола. — Для тебя, Сереж, ничто не бывает «просто». Каждое твое действие — это жест, каждое слово — вызов, каждый взгляд — провокация, — Он наклонился вперед, и пространство между ними внезапно сжалось, наполнившись невысказанным напряжением, — Ты выбрал устриц не потому, что они тебе нравятся, а потому что они символизируют роскошь. Тартар — потому что это блюдо требует смелости. Фуа-гра — потому что оно спорное и вызывает сильные эмоции. Ты не способен на простоту, потому что твое существование построено на необходимости постоянно что-то доказывать. В первую очередь — самому себе. Он откинулся назад, и его взгляд стал отстраненным, почти отчужденным. — Так что не притворяйся, что это «просто ужин». Ты превратил его в очередное поле битвы. Единственный вопрос — готов ли ты к последствиям, когда поймешь, что и на этом поле я тебя читаю как открытую книгу. — Может быть, я и правда постоянно что-то доказываю. Но хотя бы я не прячусь за ширмой холодного расчета, притворяясь, что мне похуй на все. По крайней мере, я жив. По-настоящему жив. А ты? Что ты чувствуешь, кроме удовлетворения от того, что снова оказался прав? — его голос прозвучал приглушенно, с оттенком чего-то горького. Молчание, наступившее после этих слов, было иным — не напряженным противостоянием, а чем-то более сложным и многогранным, словно плотная завеса между ними на мгновение приподнялась, обнажив нечто хрупкое и настоящее. Кай не отвечал сразу, его взгляд, все еще пристальный и аналитический, изучал Майса с новой, непривычной тщательностью, будто он впервые видел не своего вечного оппонента, а человека со своими демонами и сомнениями. — Чувствовать... — наконец выдал он, и это слово прозвучало тихо, почти как признание, чего-то стоящего, — Ты постоянно говоришь о чувствах, как будто они — единственная мера подлинности существования. — Он медленно покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть сожалением или просто усталостью от вечной борьбы. — Но что, если я скажу тебе, что мой анализ и холодная рассудительность — это не ширма? Что это тоже чувство? Чувство ответственности. Перед собой. Перед командой. Перед тем делом, которому я посвятил, блять, свою жизнь. В этот момент из полумрака зала плавно возникла фигура официанта, несущего на серебряном подносе их заказ. Все произошло с театральной неторопливостью: сначала он с изящным поклоном расставил на столе охлажденные бокалы, затем появилась бутылка в ледяном ведерке, из которой он с церемонной аккуратностью извлек пробку, и тихий хлопок прозвучал как символ начала нового акта их вечной пьесы. Пока он разливал игристое вино, в бокалах рождались цепочки пузырьков, и Сережа не сводил глаз с Димы, ожидая продолжения. Воздух наполнился ароматом цитрусов и свежеиспеченного хлеба, который вынес другой служащий, а следом появилось и основное блюдо — фуа-гра, поданное с искусным аккомпанементом из вишневого чатни и миниатюрных тостов. Кай наблюдал за этим гастрономическим представлением с тем же вниманием, с каким изучал телеметрию перед решающим заездом. Его пальцы медленно обхватили ножку фужера, но он не сделал ни глотка, его взгляд был прикован к Сереже, будто тот был для него самой сложной трассой, которую предстояло пройти. — Ответственность... — повторил он, и слово зазвучало с новой, неожиданной глубиной. — Ты прав, я не позволяю себе безрассудства. Но не потому что не испытываю чувств. — Он наконец поднял бокал, и золотистая жидкость заиграла в свете свечи. — А потому что прекрасно понимаю: за каждым моим решением стоит не только моя собственная судьба, но и судьбы десятков людей, которые в меня верят. Твоя «подлинность» — это роскошь одиночки. А я... — он сделал небольшой глоток, и его губы на мгновение коснулись хрусталя, — я давно перестал принадлежать только себе. Изумительно приготовленная фуа-гра лежала на тарелке как произведение искусства, а аромат вишневого чатни смешивался с букетом выдержанного бургундского. Сережа молча наблюдал за Каем, и в его глазах читалось сложное переплетение эмоций — досада, понимание, и что-то еще, более глубокое, что не поддавалось простому определению. Ицков медленно поворачивал бокал в руках, его внимательный взгляд скользил по лицу Сережи с непривычной интенсивностью. Он изучал малейшие детали — как дрогнул уголок губ при упоминании ответственности, как напряглись мышцы шеи, когда он говорил о "роскоши одиночки". В эти мгновения он видел не просто надменного соперника, а человека, чья бравада была тонким панцирем, скрывающим уязвимость. — Ты говоришь о чувствах как о высшей ценности, — продолжил Дима, его голос обрёл странную мягкость, — но разве ответственность — не чувство? Разве осознание последствий каждого твоего шага — не эмоция? — Он отпил глоток вина, не отрывая взгляда от Сережи. — Твоя страсть вспыхивает и гаснет, как всполох. А моя... моя тлеет годами. И в этом тлении — своя глубина. Он видел, как младший бессознательно сглотнул, как пальцы слегка сжали столовые приборы — микроскопические проявления волнения, которые никто, кроме Кая, не заметил бы. — Мы просто выбрали разные способы быть живыми, — тихо заключил Ицков. — Ты — через внешние всплески. Я — через внутреннее горение. Сережа внимательно слушал, и по мере того как слова Димы медленно растворялись в воздухе, наполненном ароматами дорогого вина и изысканной еды, его обычная насмешливая маска начинала необратимо трескаться, уступая место чему-то более сложному и глубокому — может быть, даже уважению, которое он всегда испытывал, но тщательно скрывал за завесой вечного подтрунивания и провокаций. Когда старший замолчал, в пространстве между ними повисло не просто молчание, а некое новое, хрупкое понимание — не примирение в полном смысле этого слова, но некое перемирие, тонкое и ценное. — Внутреннее горение... — тихо, почти задумчиво повторил Сережа, в который раз медленно вращая бокал на тонкой ножке и наблюдая, как играет в нем свет дорогой люстры. — Знаешь, я никогда не думал о тебе в таких категориях, мне всегда казалось, что ты целиком и полностью соткан из непробиваемого гранита и незыблемых принципов. — Он аккуратно отрезал небольшой, изящный кусочек фуа-гра, но не стал подносить его ко рту сразу, задержав вилку в воздухе. — Может, попробуем сегодня... просто поговорить? Без вечных споров и попыток доказать друг другу что-либо? Как два человека, которые знают друг друга достаточно долго, чтобы отбросить лишние условности и притворства. Он мягко поднял свой бокал — не с вызывающим тостом, а с простым, искренним жестом. — За разные способы быть живыми. Кай колебался всего лишь мгновение, но это мгновение казалось вечностью, а затем последовал легкий, почти незаметный наклон головы — и хрусталь их бокалов мягко, почти музыкально звякнул, и этот тихий звук словно разбил последние осколки ледяной стены, что так долго стояла между ними. И по мере того как бутылки постепенно пустели, а изысканные блюда сменяли друг друга в неторопливом, изящном танце гастрономического вечера, сама атмосфера за их столиком начала медленно, но необратимо преображаться. Ицков начал отвечать на вопросы и реплики Сережи уже не односложно и сухо, а развернуто, иногда даже позволяя себе легкую, почти неуловимую иронию, и его плечи, обычно напряженные и готовые к обороне, наконец окнчательно расслабились, а пронзительный, аналитический взгляд смягчился, утратив свою привычную остроту. Сережа же, наблюдая за этой метаморфозой, постепенно отбросил показную браваду, его смех стал более естественным и грудным, а жесты — менее театральными и более плавными. Когда десерт, — изящная композиция из темного шоколада и малинового мусса, — был почти съеден, а общий гул в ресторане, наполнявшийся все новыми посетителями, достиг своего пика, Сережа наклонился через стол чуть ближе, и его голос прозвучал приглушенно, но отчетливо: — Тебе не кажется, что здесь стало пиздецки душно и шумно? — Он сделал паузу, давая словам достичь сознания Кая. — Мы можем свалить отсюда и позависать у меня. — Его улыбка сейчас была совершенно лишена привычного вызова, осталось лишь простое, дружеское предложение. — Можем продолжить вечер в более... спокойной и уединенной обстановке, с плойкой, например. Что скажешь? — А ты не промах. Споил, теперь к себе домой зазываешь? — Кай медленно поставил бокал, и в его глазах заплясали опасные зеленые искорки. Его голос звучал низко и обволакивающе, словно тёплый бархат, но каждый слог был отточен как лезвие. Пальцы продолжали водить по ножке бокала, будто он мысленно просчитывал все возможные варианты развития событий. — Плойка... — он произнёс это слово с лёгкой насмешкой, но в его взгляде промелькнуло неподдельное любопытство. — Интересно, это твой стандартный метод заманивания гостей, или для меня готовилось что-то особенное? Сережа замер на мгновение, затем его лицо озарила улыбка, в которой было вдвое больше озорства, чем раньше. — Для тебя, Ицков, всегда есть нечто особенное. — Он наклонился ближе, понизив голос до интимного шёпота. — Могу предложить симулятор фермера. Уверен, твой аналитический склад ума оценит стратегию выращивания виртуальной кукурузы. Дима внезапно залился низким, бархатным смехом — тем самым редким, подлинным звуком, который, казалось, годами пылился на самой дальней полке его души, забытый и нетронутый. Он откинул голову на спинку стула, и в его глазах, обычно холодных, сосредоточенных и не пропускающих ни одной детали, теперь плясали самые, что ни на есть настоящие, искры безудержного веселья, преображая все его строгие черты. — Господи, Дмитриев, — выдохнул он, все еще смеясь и проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть неожиданную улыбку, — Ты просто припизднутый. Сережа, чье лицо заметно порозовело от выпитого вина, а глаза блестели влажным, раскованным блеском, беззастенчиво ухмыльнулся в ответ, откинувшись на спинку стула с развязной небрежностью, которую дает только алкоголь и полное отсутствие необходимости сохранять маску. — Нравлюсь? — произнес он уже громче, без тени шепота, его голос звучал немного хрипло от смеха и вина, и он намеренно задерживал свой томный, чуть затуманенный взгляд на лице Ицкова дольше, чем того требовали приличия или их обычные условности, будто проверяя, насколько далеко может зайти в этой новой, хрупкой реальности, где многолетнее соперничество начало давать трещины, обнажая нечто более сложное и многогранное. — Дома у меня припасено кое-что поинтереснее нежного бургундского, кстати. — Он жестом, плавным и слегка замедленным от выпитого, подозвал официанта, чтобы заплатить, и все его движения обрели ту особенную, томную грацию, которую дарит хорошее вино и внезапно нахлынувшая легкость бытия. Кай медленно поднял на него взгляд сквозь полуприкрытые веки, и в его зеленых глазах, обычно таких непроницаемых и холодных, словно поверхность горного озера в безветренный день, теперь плескалась сложная смесь веселья, усталости и чего-то еще, ускользающего от определения, — возможно, того самого признания, которое годами тщательно скрывалось под маской равнодушия. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, сдержанной улыбке, но от этого не менее выразительной. — Нравишься? — переспросил он, растягивая слова с легкой, почти ленивой интонацией, будто пробуя их на вкус, как гурман пробует редкое вино, оценивая его букет и послевкусие. — Ты как сложная гоночная трасса с непредсказуемым финалом — раздражаешь до скрежета зубов, но бросить вызов так и тянет. Сережа рассмеялся — низкий, бархатный звук, смешанный с хрипотцой от выпитого. — Бля, это самое романтичное, что ты мне когда-либо говорил. — Скорее констатация факта, — парировал Кай, но уголки его губ дрогнули. — Базар, — Сережа откинулся на спинку стула, его взгляд стал томным и тяжелым. — Но факт остается фактом — ты все еще здесь. И собираешься ехать ко мне. — Он поднялся, слегка покачиваясь. — Или, может быть, ты просто наконец понял, что некоторые вещи интереснее, когда они непредсказуемы? Кай медленно встал, поправляя рукава водолазки. Его движения были выверенными, но в них появилась непривычная плавность. — Я все еще думаю, что это плохая идея. Но, как я уже говорил, некоторые трассы слишком заманчивы, чтобы отказываться. Когда они вышли из ресторана, ночной воздух обжег легкие прохладой. Сережа, не говоря ни слова, взял Кая под руку — жест, странно сочетавшийся с их вечным соперничеством, но в пьяной дымке ощущавшийся удивительно естественно. Они молча дошли до кислотно-зеленого авто, припаркованного в двух шагах. Салон пах кожей, дорогим парфюмом и едва уловимым ароматом бензина — знакомый запах, ставший за годы их противостояния почти родным. Сережа завел двигатель, и низкий рычащий звук заполнил тишину. Его пальцы — длинные, утонченные, покрытые многочисленными татуировками — легко коснулись сенсорного экрана. По салону разнеслась знакомая мелодия. Сережа включил викенда. Первые же басовые ноты «The Hills» заполнили салон, вибрируя в такт ускоряющемуся сердцебиению Кая. Он откинулся на кожаном сиденье, глядя в затемненное окно на проплывающие мимо огни ночного города, но его периферийное зрение было приковано к рядом сидящему Майсу. К тому, как те самые татуированные пальцы уверенно лежат на руле, слегка постукивая в такт музыке. К тому, как мышцы его предплечья плавно играют при каждом повороте. К тому, как его профиль, обычно искаженный ухмылкой, сейчас в полумраке салона казался удивительно спокойным и... красивым. Ицков одергивал себя, заставляя отводить взгляд, но он снова и снова возвращался к этим рукам. Он вспоминал, как эти пальцы сжимали руль авто на трассе, как они держали бокал с вином за ужином, как они могли быть одновременно такими сильными и такими утонченными. Музыка обволакивала парней, создавая интимный кокон в салоне машины. Эйбел пел о темных желаниях и запретных наслаждениях, и Кай ловил себя на мысли о том, что слова будто отражают то, что происходило у него в душе. Он чувствовал, как алкогольная эйфория постепенно сменяется другим, более опасным опьянением — опьянением близостью, этой странной новой реальностью, где Сережа был не соперником, а... кем-то другим. Машина плавно скользнула по затемненной улице, сворачивая в сторону престижного жилого комплекса, где за высоким забором с коваными воротами высились несколько монолитных башен со стеклянными фасадами, отражавшими лунный свет и огни города в своих бесчисленных зеркальных гранях. Макларен бесшумно подкатил к подземному паркингу, и Сережа, не отрывая одной руки от руля, другой легко набрал код на панели у шлагбаума, который плавно пополз вверх, впуская их в освещенное неоновым светом пространство, где ровными рядами стояли дорогие автомобили, похожие на стаю спящих металлических хищников. Он мастерски, почти не глядя, припарковался на своем месте между стройным «Порше» и массивным «Рендж Ровером», заглушил двигатель, и в салоне воцарилась внезапная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего мотора и едва слышным дыханием обоих. Сережа повернулся к Диме, его лицо в призрачном свете парковочных фонарей казалось особенно выразительным — тени подчеркивали линию скул, а в глазах, утративших привычную насмешку, плавало что-то серьезное и вопрошающее. — Приехали, — произнес он тихо, и это простое слово прозвучало с невероятной весомостью, будто подводя черту под одним этапом и открывая дверь в нечто совершенно новое и неизведанное. Его пальцы, все еще лежавшие на руле, слегка постукивали по коже в задумчивом, нервном ритме, выдавая внутреннее напряжение, которое, казалось, витало в воздухе между ними, густое и осязаемое, как предгрозовая атмосфера. Какое-то время они просто сидели в наступившей тишине, нарушаемой лишь тихим шипением системы климат-контроля и отдаленным гулом городской жизни, проникающим сквозь бетонные стены паркинга, и это молчание было насыщенным, густым, словно тягучий мед, наполненным невысказанными мыслями и нерешительностью, тянущейся до бесконечности. Дмитриев наконец разомкнул пальцы на руле и медленно повернулся всем корпусом к Ицкову, его движение было плавным, но в нем чувствовалась скрытая пружина готовности, а его взгляд, обычно такой насмешливый и вызывающий, сейчас в полумраке салона казался невероятно серьезным и даже, возможно, уязвимым. — Знаешь, — начал он, нарушая воцарившееся молчание, — хочу показать тебе свою коллекцию японского виски. Там есть одна бутылка, которую я приберегал для... особого случая. — Он коротко усмехнулся. — Как думаешь, этот вечер можно считать особым случаем? Дима медленно провел ладонью по кожаной обивке сиденья, его пальцы слегка сжали материал. — Зависит от того, насколько хорош твой виски, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая усмешка. — Бля, ты просто представь, — продолжал Сережа, его голос стал тише, почти задумчивым. — Два чуть ли не заклятых врага, одна бутылка лимитированного виски... Это же прекрасное начало для нехуйного такого ромкома, не находишь? — Ромком? — Старший поднял бровь, изучая Майса в полумраке. — Я бы назвал это скорее... экспериментальным артхаусом с элементами чёрной комедии. — Только обычно в таких фильмах кто-то из главных героев к утру либо сбегает, либо признается в чувствах. — Не унимался младший, и глаза его блеснули в темноте. — Но мы-то с тобой реалисты. Или... нет? Ицков задержал дыхание на секунду, его взгляд стал пристальным. — Реалисты? — повторил он тихо. — Возможно. Но даже реалисты иногда допускают... неожиданные повороты сюжета. Сережа замер, и в его позе появилась внезапная неподвижность, будто каждое слово Кая он взвешивал на невидимых весах, ощущая их скрытую тяжесть и многозначительность. Его взгляд, пристальный и изучающий, скользил по лицу собеседника, выискивая малейшие оттенки смысла в обычно непроницаемых чертах. — Неожиданные повороты... — протянул он медленно, растягивая слова, словно давая им возможность полностью раскрыться в пространстве между ними, обрести объем и вес. — Знаешь, именно ради этих непредсказуемых моментов я всегда с таким нетерпением ждал наших встреч на трассе... Ведь с тобой никогда нельзя быть уверенным ни в чем до самого финиша. Он плавно наклонился вперед, и его палец нажал кнопку открытия дверей — тихий, но отчетливый щелчок прозвучал как символическое начало чего-то нового в оглушительной тишине паркинга. — Что ж, — Майс вышел из машины и обернулся к Каю, изящно оперевшись о приоткрытую дверь, его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света, — готов ли ты, мой дотошный соперник, принять этот новый вызов и последовать за мной в следующий, совершенно неизведанный поворот? Старший, не меняя выражения лица, лишь покачал головой, но в уголках его глаз заплясали смешинки. — Придурок, — бросил он с подчеркнутой невозмутимостью, выходя из машины. — Ты даже обычный подъем к себе в хату превращаешь в спектакль. Его движения были исполнены привычной сдержанности и внутренней собранности, однако в глубине его внимательного взгляда можно было уловить легкое, едва заметное волнение, словно от предвкушения. Молча, они направились к лифтовому холлу, где приглушенный свет настенных бра мягко выхватывал из полумрака полированные поверхности отделки и строгие линии минималистичной мебели, создавая атмосферу уединенной роскоши. Когда двери лифта бесшумно сомкнулись за их спинами, Дмитриев непринужденно прислонился к зеркальной стене, его отражение в точности повторяло расслабленную позу, а взгляд был прикован к фигуре Димы. — Забавно, — начал он, играя с ключами в кармане, — а ведь если бы кто-то года два назад сказал мне, что мы будем вот так вот спокойно ехать в лифте после совместного ужина... — Он не договорил, лишь покачал головой с задумчивой улыбкой. Ицков медленно повернулся к нему, прислонившись к противоположной стене. В его глазах мелькнула сложная смесь иронии и чего-то более глубокого. — Два года назад, — произнес он размеренно, — ты бы наверняка попытался устроить гонку даже между этажами на ебучем лифте. Сережа рассмеялся, и в его смехе слышалась неподдельная легкость. — Сегодня мне куда интереснее посмотреть, куда приведет нас именно этот лифт. Без соревнований. Лифт плавно остановился, и мягкий звук открывающихся дверей стал естественным продолжением их тихого диалога. Сережа вышел первым, сделав элегантный жест рукой, приглашая Диму следовать за ним по просторному, освещенному приглушенным светом коридору, где на стенах чередовались панели из темного дерева и матового металла. — Наше убежище на сегодняшнюю ночь, — произнес он с легкой иронией в голосе, останавливаясь перед высокой дверью из черненого дуба с лаконичной стальной фурнитурой. Дверь бесшумно отворилась, открывая вид на просторный холл с панорамными окнами во всю стену, за которыми сиял огнями ночной город. Кай медленно вошел внутрь, и его внимательный взгляд начал изучать пространство. Гостиная представляла собой образец строгого минимализма — полированный бетонный пол контрастировал с текстурой шерстяного ковра пепельного оттенка, а низкий диван модульной системы словно парил в центре комнаты. Но больше всего его поразило поразительное сходство с его собственным жильем — та же монохромная палитра, те же скрытые источники света, создававшие игру теней, даже аналогичная система панорамных окон с блэкаут шторами. Его взгляд задержался на массивном стеллаже из черного матового металла, занимавшем всю стену справа. За тонким стеклом переливались золотистые и янтарные оттенки коллекции элитного алкоголя — стройные ряды бутылок виски, коньяков и редких ликеров, подсвеченные встроенной подсветкой. Он мысленно отметил несколько раритетных экземпляров, которые и сам мечтал приобрести. — Полагаю, — произнес Ицков, медленно проводя пальцами по холодной поверхности стекла, — Все бабки с заездов ты влил именно в это достояние своей квартиры? — В его голосе звучала не критика, а скорее неподдельный интерес. Сережа, стоявший рядом с открытой дверцей стеллажа, обернулся с хитрой ухмылкой. — Завидуешь? Кай на секунду задержал взгляд на бутылке «Ямазаки» двадцатипятилетней выдержки, стоявшей рядом с «Хибики», прежде чем ответить: — Только самую малость, — его губы тронула легкая, почти незаметная улыбка. — В основном из-за... этого. — Палец Кая указал на конкретную бутылку, стоявшую в центре коллекции. Она была выполнена в уникальном подарочном исполнении — темное матовое стекло с японской каллиграфией, подчеркнутое тонким серебряным тиснением. Но главной особенностью была ручная роспись золотой краской — каждая линия была идеально проработана. — А, эта... — Голос Сережи внезапно стал приглушенным, почти нежным. Он аккуратно извлек бутылку со спиртным, его пальцы с непривычной осторожностью скользнули по матовой поверхности с изящной золотой росписью. — Приобрёл её после нашей первой гонки. Помнишь, как тогда в Монако дождь начался прямо перед финишем? Уголки губ Димы дрогнули, и на его обычно нечитаемом лице появилась теплая, ностальгическая улыбка. Тот день в Монако навсегда остался в его памяти — скользкая трасса, запотевший визор, адреналин, заставляющий сердце выпрыгивать из груди, и невероятное ощущение победы, добытой в честной борьбе с действительно достойным соперником. — И знаешь... — Сережа замер с бутылкой в руках, его взгляд стал отрешенным. — Все эти годы я хранил её для особого случая. Но понимал, что такого случая может и не быть. — Он медленно повернулся к старшему, и в его глазах вспыхнула знакомая азартная искорка. — Пока не понял — что может быть более особенным, чем наше перемирие спустя два года? — Тоже особо не зазнавайся, — произнес Дима с притворной суровостью. — Я еще подумаю, стоит ли это перемирие такого виски. — Он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Хотя... твой вкус в алкоголе, похоже, так же хорош, как и в выборе соперников. Оба понимали, что это всего лишь игра — та же самая, что годами велась на трассах, только теперь перенесенная в уютную гостиную. Но в этой игре появились новые, незнакомые прежде ноты — теплота и нежелание возвращаться к прежней вражде. Сережа с особым, почти ритуальным вниманием наполнил два хрустальных олд фэшена, где золотистая жидкость играла бликами в свете панорамных окон. Дима, приняв бокал, опустился на низкий диван перед огромной плазмой, встроенной в стену, и его поза, обычно такая собранная и напряженная, наконец обрела долгожданную расслабленность. Сережа же поставил на журнальный столик второй бокал и с ловким движением извлек из ниши под телевизором два джойстика. — Готов познать кайф игры ради удовольствия, без гоночных амбиций и необходимости кого-то обогнать? — Его улыбка сейчас была чем-то теплым, что-то вроде приглашения разделить эту неспешную ночь, и в его глазах читалось неподдельное удовольствие от происходящего. И началась та самая ночь, что пролетала как одно мгновение, но каждый ее момент был наполнен удивительной насыщенностью и постепенным, почти незаметным изменением атмосферы вокруг них — бутылка на столике медленно, но верно пустела, а та легкая неловкость, что поначалу витала в воздухе между двумя бывшими соперниками, растворялась с каждым их искренним смехом, с каждой непринужденной беседой, которая плавно перетекала от забавных гоночных баек к ностальгическим воспоминаниям из юности, а от них — к обсуждению всего на свете, от музыкальных предпочтений до философии скорости. Языки действительно развязывались, границы стирались, и те самые невидимые барьеры, что годами выстраивались между ними, теперь рушились без какого-либо сопротивления, открывая неожиданную легкость и комфорт в общении, которые оба, казалось, давно забыли. В какой-то момент, сам того до конца не осознавая, Кай отодвинулся ближе к центру дивана, а Майс, в свою очередь, инстинктивно сократил дистанцию, и вот они уже сидели плечом к плечу, их локти почти соприкасались, и это спонтанное, ничем не оговоренное действие казалось на удивление естественным и до жути правильным, рождая ту самую, новую для них обоих, глубокую интимность — не навязчивую или вымученную, а тихую, уютную и умиротворяющую, словно они наконец-то нашли свое настоящее место рядом друг с другом после долгих лет бессмысленного противостояния, и в этой новой для них близости было что-то по-настоящему целительное. И вот в самый разгар их безудержного веселья, когда смех уже переплелся с усталостью, младший неожиданно, но с удивительной естественностью опустил голову на плечо Ицкова, и тот, вместо того чтобы отстраниться, лишь замер на мгновение, ощущая тепло чужого тела и легкий аромат дорогого парфюма, смешанный с запахом виски. Они тихо перешептывались, вспоминая забавные моменты с прошлых заездов, и их хихиканье, тихое и доверительное, наполняло комнату особой теплотой. В какой-то момент рука старшего невольно опустилась на диван, и его пальцы едва коснулись пальцев Сережи — легкое, почти призрачное прикосновение, от которого оба вздрогнули, но ни один не отдернул руку, будто это мимолетное соприкосновение было тем самым недостающим звеном, что связывало их все это время. И тогда Ицков, глядя на макушку Дмитриева, что покоилась на его плече, тихо, почти шепотом, проговорил: — Никогда бы не подумал, что самый искренний и теплый вечер в моей жизни будет связан именно с тобой. Эти слова, такие простые и такие значимые, повисли в воздухе, и Сережа медленно поднял голову, их взгляды встретились в полумраке комнаты, где лишь свет города за окном выхватывал из темноты черты их лиц. И хотя в этом приглушенном свете нельзя было разглядеть легкий румянец, проступивший на щеках Димы, сам воздух вокруг них словно сгустился, наполнившись невысказанным напряжением и ожиданием. И тогда Дмитриев, не в силах больше сопротивляться этому моменту, этому внезапному единению и желанию, что казалось одновременно и невероятным, и совершенно неизбежным, как восход после долгой ночи, медленно, почти нерешительно, приблизился к нему, и их губы встретились в первом, нежном и пробующем поцелуе, который был похож на тихую мелодию, что долго звучала где-то на заднем плане и наконец прорвалась наружу, заполняя все пространство вокруг мягким, трепетным звучанием. Это был не страстный, не требовательный поцелуй, а скорее вопрос, обещание и признание одновременно, и в этой хрупкой близости, в этом мгновении чистой, ничем не омраченной нежности, оба поняли, что что-то изменилось между ними в этот момент, открыв дорогу чему-то новому, неизведанному и такому желанному. Этот первый, нерешительный поцелуй медленно, но неотвратимо начал трансформироваться во что-то более глубокое и осознанное, словно тихая прелюдия перерастала в полновесную симфонию, где каждая нота находила свой отклик. Старший, повинуясь внезапному порыву, который оказался сильнее всех его привычных сомнений и барьеров, мягко переместился, оказавшись верхом на бедрах Сережи, и этот интимный, доверительный жест казался одновременно и смелым, и совершенно естественным продолжением новой для них близости. Ицков приоткрывает рот, пропуская внутрь язык младшего, и издает сдавленное мычание, когда жилистые ладони вкупе с ним с силой сжимают бока. Майс абсолютно точно не целует, а нещадно пожирает, вылизывая все, до чего только может дотянуться, почти отчаянно: верхний ряд зубов, небо, чужой язык, который он ещё успевает обхватывать своими припухлыми губами и пососать. Он бесцеремонно пролезает руками под чужую водолазку и ведет ими вверх: гладит изящную и ровную спину, пальцами мимолетно пересчитывает позвонки и невесомо очерчивает лопатки. Кай ярко отзывается на каждое телодвижение, слегка выгибаясь и охотно подставляясь под прикосновения. Он старательно, почти незаметно ерзает на бедрах под собой, но даже этого хватает, чтобы с губ Сережи сорвался дрожащий вздох, а взгляд окончательно поплыл. И это совсем не удивительно. Учитывая все те чувства, что просыпаются в нем при виде Димы, и в целом отсутствие подобной физической близости с кем-либо, заводится младший почти с пол-оборота. Дмитриев пытается принять попытку перевернуть их двоих, дабы занять более выгодное для себя положение, но Ицков мастерски блокирует любые его движения, надежно удерживая за плечи, тем самым вынуждая смириться с нынешней позицией и не рыпаться лишний раз. И как же Майсу нравится его эта неподвластность. — Любишь быть сверху? — горячо выдыхает Сережа куда-то в шею, которая то и дело манит оставить на ней новую порцию бордовых отметин. — Боюсь ты не в кондициях сейчас, поэтому рулить буду я. — хихикает Кай и сразу же вскрикивает от неожиданного укуса где-то на изгибе между шеей и плечом. — Не шуми, детка, — пьяно усмехается младший и вновь припадает к чувствительной коже на шее, желая оставить рядом со стремительно алеющим следом ещё несколько мелких засосов и пару влажных дорожек от языка. — Какая нахуй… — сбитый вздох. — Какая детка? — задыхаясь от переполняющих тело и разум ощущений, лепечет Кай. Губы младшего слишком хороши. — А как, если не детка? — Майс отрывается от своего шедевра, красующегося на всю шею, ярко контрастируя на фоне болезненно-бледного цвета кожи и в одно мгновение оказывается возле ушной раковины. — Киса? — мягко шелестит, опаляя кожу своим раскаленным дыханием. — Сладость? — игриво оттягивает мочку. — Или, может…Ангел? — глаза старшего необычно блеснули, а пальцы на чужих плечах сжались сильнее обычного. — Попал, получается? Сережа ехидно улыбнулся, максимально, насколько это было возможно, приблизился к лицу парня, что восседал на его бедрах, оставляя между их губами жалкие пару миллиметров, и негромко выдохнул прямо в них: — Ангел. Щеки Ицкова вновь стремительно начинают краснеть. — Ангел, — Сережа хватает за край чужой водолазки и начинает тянуть ее наверх, избавляя старшего от первого элемента одежды. — Разденешь, ангел? — игривым тоном спрашивает, широко улыбаясь, подсознательно зная, что распаляет и вгоняет в краску сильнее. — Завали ебло, — злобно бормочет Ицков, пока расстегивает некрупные пуговицы на рубашке Сережи. Дима чувствует непривычный трепет, пробегаясь кончиками пальцев по часто вздымающейся груди, по впалому животу, а младший несильно дергается под нежными касаниями, что оседают где-то в паху. Терпеть почти невозможно и даже больно, но ради такого божественного вида на сосредоточенного полуголого Ицкова, изучающего каждую частичку его тела, он готов промучиться так хоть вечность. Дыхание спирает в моменте, когда Кай приближается к Майсу для нового поцелуя и тянется к джинсам, спешно расстегивая и стягивая с худощавых ног. Горячая ладонь на члене ощущается ебануто крышесносно даже через ткань боксеров, что Сережа оказывается просто не в состоянии сдержать громкого мычания. Он почти вгрызается в и без того искусанные губы старшего, с напором переплетает языки, хмурит брови и жмурится сквозь поцелуй, сдерживая в себе животное желание податься бёдрами вверх, навстречу такому жизненно-необходимому прикосновению. Кай отстраняется всего на пару секунд, ненадолго прекращая свою сладостную пытку, дабы полностью освободить себя и парня перед ним от низа. Пока сам Ицков разбирается с чертовой молнией, что не поддавалась Диминым манипуляциям в попытках расстегнуть, Дмитриев чуть приподнимает корпус и упирается в изголовье дивана, принимая полусидячее положение. Теперь ему будет куда удобнее касаться желанного тела напротив. Возвращается на свое прежнее место Ицков уже полностью обнаженным, и как же, блять, тешится самолюбие Дмитриева, когда он замечает, что не один возбужден до предела. Ладони сами находят свое место на упругих ягодицах, за которые Майс притягивает старшего как можно ближе к себе. Он покрывает едва ощутимыми поцелуями рёбра, уделяя внимание каждой косточке, мысленно пересчитывая их, бережно ведет губами вверх по разгоряченной коже и накрывает ими затвердевший сосок. Младшему нравится такая гиперчувствительность, он хмыкает и коротко проводит по чувствительному ареолу влажным языком, снова наблюдая за ответной реакцией. — Нравится? — Сережа издает легкий смешок, погружая уже вторую затвердевшую бусину в обжигающую глубину своего рта. — Как и тебе, — судорожно выдыхает Ицков. Его слабо дрожащая ладонь в моменте оказывается на затвердевшем члене младшего и резко опускается от головки к основанию, сжимая. По комнате эхом проносится протяжный стон. Майс прикрывает глаза, откидывая голову на изголовье. Он уже успел позабыть за то недолгое время, насколько же этот процесс приятный. Последние несколько месяцев не удавалось даже поспать пару лишних часов с постоянными заездами и изнуряющими тренировками, что забирали последние силы. О личной жизни и речи не было. Тело реагировало слишком ярко, просило еще больше прикосновений, еще больше Кая. Его рука ощущалась слишком хорошо и двигалась слишком правильно. Настолько хорошо, что у Дмитриева проскользнула безрадостная мысль о возможном слишком быстром окончании их близости. Нет, такого точно нельзя было допустить. — Неведомую хуйню творишь со мной… — хрипит он, пока обильно смачивает свои длинные пальцы слюной. Ему совсем не хочется делать больно или причинять любого рода дискомфорт Диме, но из-за отсутствия обычно всегда имеющегося даже в карманах джинс необходимого лубриканта, комфорт Ицкова сейчас находится под огромным вопросом. — Я не хрустальный, — заметив чужое колебание, Кай на корню прерывает излишнее волнение и самостоятельно насаживается на первый палец, уверенно подаваясь бёдрами назад. Он идет на опережение, деликатно затыкая Сережу своими губами, и тут же все навязчивые мысли покидают голову. Остаются только пальцы, окутывающий жар и приглушенные стоны Димы, от которых Дмитриеву становится настолько хорошо, что плохо. Когда к первому пальцу присоединяется и второй, Майс все же отрывается от поцелуя внимательно следит за сменяющимся выражением лица парня сверху. Тут же замечает нахмуренные брови, приоткрытые в букву «а» поблескивающие от слюны губы, нервно дергающийся кадык. Он практически останавливается, чтобы спросить о самочувствии, но прежде, чем вопрос успевает слететь с его уст, Ицков выдает сиплое: — Ещё. — Торопишься, — дабы убедить парня в своей правоте, разводит пальцы внутри на манер ножниц, показывая тем самым, что стенки все еще слишком тугие, и не готовы принять больше. — Ты параноишь, — Дима озорно улыбается, а Сережа оказывается просто не в силах сказать что-то против. — Упрямый, блять, — хмыкает он и после добавляет еще тише, — нравишься. Он вводит третий палец одним резким движением и даже не удивляется, когда на чужом лице отчетливо прорисовывается удовольствие. Чуть сгибает фаланги, надавливая подушечками на верхнюю стенку, и в ответ тело на нем чувственно содрогается. Ицков закусывает и без того раскрасневшуюся нижнюю губу в попытках сдержать скулёж, на что движения ловких пальцев только ускоряются, растягивая сильнее под себя. — Как ощущения, ангел? — дразняще спрашивает Дмитриев, кружась вокруг простаты Кая и наслаждаясь тем, как тот от каждого удачного попадания по «правильной» точке сжимается и извивается от ощущений. — Да блять… — громко сглатывает, подавляя в себе сильное желание застонать в голос. — Будешь выебонить - покажу на твоем примере, расскажешь за ощущения. — Как скажешь, ан… — Рот. Кай самостоятельно, даже немного огорченно соскальзывает с незаконно умелых пальцев и сплевывает на свою ладонь, в следующую секунду размазывая слюну вперемешку с выступившим на покрасневшей головке предэякулятом по всей длине члена. Глаза Дмитриева ахуевше расширяются, когда он чувствует обжигающее прикосновение к себе и одновременно с этим бросает взгляд на уже затраханного, при этом греховно прекрасного Ангела. На его взлохмаченные, влажные пряди темных волос, прилипшие к лицу, на покрасневшую от жары и поблескивающую от выступившего пота алебастрового цвета кожу, на кукольные губы, которые ему ну уж очень хочется поцеловать прямо сейчас. Сережа был не из тех, кто привык себе отказывать, потому он, не задумываясь ни секундой дольше, подается вперед. Но стоит ему найти своими губами чужие, такие желанные, как неожиданная вспышка удовольствия прошибает все тело. Дима насадился почти до самого основания. Они одновременно стонут настолько громко, что даже поцелуй остаётся не в силах заглушить подобную смесь звуков. Младший с силой впивается пальцами в задницу Димы, сжимая подтянутую и упругую кожу до белесых следов. На данный момент все его чувства находятся на пределе, тело словно горит огнем, а каждая клетка словно пропитана накатившим, словно огромной волной, наслаждением. Когда их губы расстаются, Майс роняет голову на плечо Кая и прикрывает глаза. Он с шумом выпускает из покрасневших губ воздух, обжигая им чувствительную шею. Старший дрожащими руками находит чужие плечи и цепляется за них перед тем, как начать осторожно приподниматься, оставляя внутри лишь головку, и резко опускаться прямо до звонкого шлепка кожи о кожу. С каждым новым толчком движения становятся все увереннее и четче, а стенки становятся податливее и охотно принимают в себя твердый член. На пробу Дмитриев подается бедрами вверх, и вместе с этим изо рта Ицкова вылетает стон. Громкий такой, сорванный, почти что порнушный, что у Сережи на лице невольно расплывается довольная улыбка. Парень скатывается по спинке дивана еще ниже, и с такого ракурса Дима выглядит еще горячее. Просто ебнуться можно. Сережа сгибает ноги в коленях, придерживая до недавнего времени соперника за ягодицы, и начинает подмахивать бедрами вверх, двигаясь под разными углами, чтобы как можно скорее найти нужную точку внутри. И он находит. Ицков сжимается на нем до ярких звезд перед глазами и обессилено падает тому на грудь. Младший рефлекторно тянется к шелковистым волосам на затылке и тянет за них ближе к себе для очередного поцелуя. Он ловит своими губами томные вздохи, стоны и всхлипы, неразборчивый шепот, что вкупе образуют какую-то невероятное сочетание звуков, от которых внизу живота все так сладко сжимается. Кай очаровательно жмурится, когда Майс отрывается от его губ и расцеловывает все его лицо, каждый миллиметр. Он не узнает сам себя, как и не узнает свое тело, что буквально разваливается на мелкие кусочки от его прикосновений. Диме нужно видеть, чтобы представить, как он выглядит прямо сейчас, ведь глаза напротив кричат ему – бесподобно. От такого пронзительного взгляда хочется выть, рыдать от разрывающих изнутри чувств. Он рычит совсем не по-человечески, зверской хваткой цепляется пальцами за бледные бедра и вгоняет член еще глубже, резче, грубее, наслаждаясь тем, как человек на нем распадается на части. Хочется остаться в этом моменте подольше, не дать забыть про то, что сейчас происходит между ними, запечатлеть это на подкорке сознания. Кай зубами плотоядно впивается в чужое крепкое плечо, желая хотя бы так остаться небольшим напоминанием об этой ночи на какое-то время. Майс в этот момент издает болезненный стон и непроизвольно толкает бедрами вверх, да так, что старшего на нем слегка подбрасывает. Свой финальный стон Ицков так же оставляет на успевших полюбиться губах младшего. Он громко выдыхает и полностью растворяется в моменте, жмурясь сильнее и бурно кончая на животы друг друга. На пару секунд тело становится будто невесомым, а наслаждение плавно растекается внутривенно. Дмитриев набирает темп, догоняя старшего благодаря сбивчивым и хаотичным движениям. Перед глазами потрясный вид на выгибающееся и бьющееся в конвульсиях стройное тело и, сделав еще пару толчков, Сережа с головой окунается в накрывшее громадным цунами удовольствия, со стоном кончая внутрь. В глаза тут же бросаются синеватые отпечатки на стройных бедрах и упругих ягодицах, ярко бордовые следы от зубов и немыслимое количество засосов, разбросанных по всему периметру тела. Сережа шумно сглатывает. Это реально он сделал? Еще не восстановив до конца дыхание и с трудом дыша, Дима нехотя отрывается от груди младшего, дабы сходить за чем-нибудь, что поможет им очистить следы их чувственной близости и по дороге подобрать улетевшие в разные стороны вещи. То, каким расслабленным и разнеженным сейчас выглядит Ицков, даже со всеми этими уже наверняка начинающими побаливать метками, подталкивает Сережу к озвучиванию одного вопроса, который уже очень долго крутится на языке, так и норовя сорваться в любую секунду. Он шумно выдыхает и хриплым после длительного молчания, полным надежды голосом голосом спрашивает: — Останешься? Повисла пауза, наполненная лишь тихим шумом города за окном и ровным дыханием Кая. Сережа замер, боясь пошевелиться, его пальцы бессознательно сжались в кулак. Изумрудные глаза в полумраке казались бездонными. Он посмотрел на Сережу — долгим, изучающим взглядом, будто взвешивая каждую букву в этом простом вопросе. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Да, — прошептал он так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. В этом одном слове был целый мир — принятие, доверие и начало чего-то нового. Дмитриев не смог сдержать облегченного вздоха, его плечи расслабились, а на лице расцвела такая яркая, беззащитная улыбка, какой Дима еще никогда у него не видел. Он не стал ничего добавлять, просто притянул старшего ближе, прижавшись щекой к его волосам, и в этом простом жесте было больше понимания и обещаний, чем в самых красивых словах. За окном медленно светало, окрашивая небо в перламутровые тона, но в комнате царил свой, особенный мир — мир, где два уже бывших соперника нашли нечто большее, чем просто страсть, и где одно простое слово "да" означало начало совершенно нового этапа.