Страсти по говяжьему фаршу

Фарш — форма души, прошедшая через мясорубку опыта.

Пифагор

Капля подсолнечного масла соскользнула с пальцев Ильи и упала на пол... Он замер. Почувствовал, как ещё одна капля стекает по коже. Шлёп. Две капельки соединились в одну небольшую лужицу и оставили на плитке форму, похожую на контур. Может быть, России. Той, что осталась позади. А может быть, сердца... Но Илья не думал искать смыслы в жирных пятнах на полу, лишь сдул нависшую над лбом чёлку и ловким движением стёр масло носком. Сковорода нагревалась на два с половиной. Только так — никогда на три. На три будет слишком. Фарш такого не любит, он начнёт злиться, пускать соки не вовремя. А Илья не хотел, чтоб кто-то потерял соки раньше, чем он сам. Фарш сегодня говяжий, свежий, ещё пахнет травой. Тёплое, влажное, чуть липок. Идеал. Илья, разминая мягкое мясо ложкой, подумал о корове, о её сочных бёдрах.  «Хм... корова, сочные бёдра. Кажется, я знаю, как сейчас бы пошутил Костя», — пронеслось в голове и Ильи.  Илья всё ещё тщательно разминает фарш ложкой, будто разговаривает. Он всегда разговаривает с ним, не словами, а звуками «Ууууу...», «Аааааа...». Эти звуки создают на кухне особую акустику. Из холодильника достаётся морковка — хрупкая и стройная, как первокурсницы медуниверситета, чуть влажная от конденсата. Лезвие ножа входит в неё с тихим цк. Илья режет небрежно, но ласково, словно знает, что морковка поймёт. Морковка падает первой в жаркие языки пламени, огонь обнимает её, морковка шипит, как будто говорит: «Дааа, я здесь, я готова». Не просто так говорят: кто ярче всех — тот горит быстрее. Грибочки следуют за ней. Маленькие, округлые, срезы блестят. Эта встреча шампиньонов и морковки всегда незабываема, будто в комнате кто-то закатил глаза и глубоко вдохнул Илья перемешивает всё деревянной лопаткой, и мир меняется. Воздух становится плотным, аромат густеет, окна начинают запотевать. Ощущение такое, будто где-то внутри плиты скрыта вторая жизнь, вот-вот готовая вырваться наружу.  Морковка тихо урчит, грибочки становятся золотыми. А фарш... шипит. Сопротивляется, но сдаётся. Его соки испаряются медленно, как воспоминания, от которых не хочется уходить. Илья осторожно кладёт руку на ручку сковороды, будто это кожа, к которой нельзя прикасаться без разрешения. — Ну, ребятки, пошло, — ехидно улыбается Илья. Ему кажется, что где-то позади, в коридоре, хрустит голубика. Он специально оставил её «ждать смерти» на подоконнике. Она ждёт, терпеливо, как старый приятель, которому обещали танец и забыли. Колы зеро уже нет, баночка пуста. Он выпил её по дороге домой, чтобы не скучно было идти. Но всё равно скучно. Поэтому он делает то, что умеет лучше всего — жарит фарш. Фарш становится всё плотнее. От жара чуть дрожат окна. В этой вибрации есть что-то почти неприличное и животное. Илья чувствует, вот-вот случится то, ради чего он вообще живёт. Он подбрасывает фарш. В этот миг может упасть что угодно, но илья справляется. Этот танец продуктов животного и растительного происхождения готов довести Илью до оргазма. Сначала гастрономического, а потом.... Он уже в предвкушении экстаза.  И вдруг.  Звонок.  Два коротких, один длинный. — Это точно Костя, — прошептал Илья в пустоту. Дверь хлопает, и на кухню вваливаются Костя и Дима.  — Опять фарш жаришь? — спрашивает Костя, уже заглядывая в сковороду. — Да, — нежным рыком отвечает Илья. — Это ритуал. Они смеются друг другу в лицо. Что в этом смехе? Обида от прерванного удовольствия или новое предвкушение... Какие же мысли таятся под копной светлых волос?.. Фарш уже готов, грибочки обнимают морковку, всё перемешалось в одну жизнь. Илья берёт тарелку, аккуратно выкладывает смесь, как будто перед ним не еда, а тело — неважно чьё, важно, что живое. И это тело нужно взять. Прямо здесь и сейчас.  Он садится. Вилка погружается в фарш.