Распутывание

Налитый плотным алым шаринган Саске с холодной вызывающей бдительностью медленно блуждал по виду ночного, на вид типичного безликого захолустья с постоялым двором. Однотипные деревянные дома стояли рядом с друг другом и их грузный силуэт вырисовывался в бледном свете луны. В единственном его источнике в этом месте, где не горело ни единого фонаря, как и не виднелось ничего, что напоминало бы отблеск пламени свечи в окне комнат. Подобные районы часто становился приютом для бродяг, бедняков или тех, кто искал дешевое пристанище для ночных приключений. Саске ночевал в них не раз, с убийства Орочимару в том пропитанном кровью сыром подземелье и безрезультатно скитался около месяца, чтобы двинуться к последнему, как он думал, финальному аккорду своей короткой иссушенной до дна ненавистью жизни. Так он думал, если бы не одно «но» заставившее все его привычное предсказуемое с момента резни бытие громко содрогнуться. Неделю назад Итачи нашёл его в глухом лесу. Абсолютно внезапно, когда Саске пересекал равнину под свистящий, металлический стрекот сверчков. Трава здесь выгорела на солнце — жёлтая и тёрлая, как солома. В сознании Саске Учиха Итачи всегда имел удивительную власть заставить пространство вокруг поблекнуть и остановиться одним своим присутствием. Всякий раз, когда Саске с ненавистью воскрешал в мыслях образ Итачи – всегда «открывала глаза» и та, другая его сторона. Она неизменно присутствовала и смотрела в прошлое все с той же болезненной невинностью, что мешало чернилам ненависти свободно течь по его венам. Удивительно, но он никогда не мог выработать достаточного иммунитета. Казалось, противоядия проклятию по имени Итачи Учиха нигде не существовало на всем свете. Впрочем, со временем Саске стал находить в этом особое, если не сказать извращённое удовольствие, в конце концов ненависть осталась последней ниточкой, связывающей его с Итачи. — Здравствуй — произнес Итачи, прохладный бархатный голос разлился во мраке, вплетаясь в стрекот сверчков. На последнем слоге своего имени Саске потянулся к катане за спиной, плавно извлекая блестящее лезвие под пьянящий трепет ярости в черепной коробке. Как он желал вонзить острие катаны, ставшей за последние три года, без преувеличения, продолжением его самого в грудь Итачи, ныне скрытую высоким воротником хламиды. С трепетом вкусить вонь жаркой густой крови брата, что распространяется облаком и обтачивает все ненужные чувства. — Есть один разговор. Я пришел не для сражения — добавил Итачи бесцветно. Он, естественным образом предугадывал рвение Саске немедленно воплотить в жизнь сумасшедший импульс, зревший в сердцевине его шарингана. Алый свет в глазах Итачи угас в знак доброжелательности намерений. — Разговор? — С язвительной сухой усмешкой выплюнул Саске. С каких пор тебя начало продирать на болтовню, а, Итачи? Саске начал мысленно корить себя за те чувства, что вспыхивали внутри, капля за каплей унизительно просачиваясь сквозь его тщательно слепленную защиту. Медленно, но верно. Они никогда не исчезнут, сколько бы Саске не вытравливал их из сердца. Итачи более ничего не ответил, он бесстрастно наблюдал несколько долгих мгновений, за которые сам Саске все явственнее убеждался, в том, что человек перед ним мертв. Не физически, разумеется. И это гораздо страшнее, чем увидеть эту холодную, непроницаемую, будто бы костяную маску на лице бездыханного тела под собой. Во сне или же в реальности, не имеет значения. Был ли Итачи мертв всегда? Или он умер однажды незаметно? Например, в один из непримечательных скучных дней ранним утро за семейным обеденным столом? Возможно, в нем что-то умерло жарким, но свежим тихим вечером, проведенным на веранде поместья Учиха за очередным бесцельным разговором? В тот самый миг, когда уязвимое «я» Саске предельно широко раскрыло глаза на непостижимое далекое существо, смотрящее на него со зрелой не по годам нежностью в лице. Способен ли человек вообще родиться мертвым? Саске долго искал ответ на этот мучительный вопрос, хотя прекрасно знал, что вне зависимости от истинного положения вещей боль будет равноценной, невыносимой, всеобъемлющей. Знать, что боготворимый тобою старший брат никогда не жил на этом свете или же знать, что он остался в прошлом, наряду с другими фантомами утраченного. Может быть поэтому Саске был склонен по привычке продолжать цепляться за размытые временем воспоминания? Надежда, что где-то среди них он действительно найдет Итачи. Саске вновь позволил себе задуматься и упустил из внимания руку Итачи с шорохом залегшую во внутренний карман бесформенного плаща Акацуки. Итачи покопался и начал оттуда что-то доставать. Нечто похожее на сверток бумаги. — Что это? — резко спросил Саске с мрачным предупреждением в голосе. Он находился предельно близок к взрыву. Готовый без колебаний броситься в бой при первом признаке угрозы. — Неужели думаешь, что я буду тратить время на твои «игры разума», Итачи? Мысль о непоколебимом превосходстве Итачи, даже в этот миг неопределённости, заставляла его сознание судорожно сжиматься от клокочущего бессилия. "Я всегда буду стеной в твоем сердце, Саске". Ты говорил мне, Итачи. Я помню. Об этом ли чувстве ты пытался рассказать мне в последний наш с тобой день вместе? Я так и не смог тебя понять, Итачи. Никогда. — Прочти написанное здесь. Это всё, что мне пока от тебя нужно, — сказал Итачи, медленно складывая пальцы в печать. Тонко и плавно, словно горящая бумага, из его рук потянулась стая воронов — черных, громких и живых. В мгновение ока птицы взмыли в воздух и растворились в густом лесу. Итачи с самого начала не присутствовал здесь. Он всегда вел разговор только на своих условиях, держа всех на расстоянии вытянутой руки, без малейшего сомнения, что кто-то посмеет пренебречь его словами. На клочке тонкой, желтоватой бумаги Саске заметил несколько строк, написанных аккуратной, почти каллиграфической рукой Итачи. "У меня есть к тебе один важный разговор. Я хочу рассказать тебе всю правду о нашем клане и даю тебе на принятие решения три дня. В течение этого времени я буду ожидать тебя в месте по следующему адресу...."

***

Безмолвная ночь догорающего знойного лета удивительно тихая, неподвижная и свежая — она приносила с собой шелест измученных зноем деревьев и непередаваемый запах увядания предстоящей осени. Итачи распластался на полу, выстланном старым, потрепанным временем татами, и безучастно уставился на тонкую стену перед собой в крошечном пространстве гостиничного номера. Третий день истекал, а Саске не появлялся. Не появится скорее всего. Зачем идти в заведомую ловушку? От чего в разуме Итачи возникло глупое помутнение, скорее походящее на слабость, и он вообразил, что будет по-другому? За долгие часы ожидания в душном, пропитанном чем-то затхлым месте, он неоднократно задавал себе единственный вопрос: правильно ли он поступает, собираясь открыть Саске правду? Поступал ли он правильно хотя бы единожды? Само это понятие «правильности», давно утратившее устойчивый облик в сознании — чрезмерно долгое время руководило его жизнью, но не приносило успокоения. Нет, оно дарило одно липкое чувство закостенелой стабильности и иллюзию, будто ты в действительности жил. Отдавал без тени сомнения предпочтение правде, чести и разуму — тем немногим якорям, что сохраняли видимость благородства. Видимость человека, стремящегося на миг прорваться к своей истинной сущности, несмотря на вязкую тьму смерти, послушно сгущающуюся у ног. Разве не во имя этого ты приносил в жертву все, чем когда-либо являлся? Возможно, эта всеобъемлющая ложь о поисках правды и реальности — идеальный предлог до самого конца держать глаза безнадежно закрытыми. Даже имея мангёко шаринган. Губы Итачи искривились горькой улыбкой с оттенком мазохизма. Он вновь увлекся самобичеванием. Единственная непреклонная истина, которая когда-либо существовала в его пустом мире, — Саске, — теперь смотрела на него с холодной ненавистью. Бесконечное размышление о правде и искуплении продолжало крутиться в его голове заезженной пластинкой. Итачи понимал: его зрение, сколь бы безупречным оно ни было, не откроет всей истины, скрытой за гранями доступного человеку восприятия. Костлявая, грубая рука лениво потянулась к плащу Акацуки, лежащему на татами у ног. Кроваво-красные облака на ткани особенно ярко выделялись в ночи. Он собирался уходить, дальше тянуть время невозможно и бессмысленно. Более того, предстоял огромный крюк ради встречи с Кисаме и миссия по поимке хвостатого. Мир шиноби скоро безвозвратно изменится. Хорошо это или плохо — для Итачи больше значения не имело. С легким шорохом ткани плащ поднялся. В этот момент раздвижная дверь тихо приоткрылась и со скрежетом сдвинулась в сторону. Из темноты через узкую щель за Итачи наблюдал глаз — знакомый, налитый кровавым светом. — Значит, всё-таки пришёл, — спокойно произнёс Итачи, расправляя плащ, чтобы набросить его на плечи. —  Видимо, обдумал моё предложение и готов меня выслушать...без крика? Саске демонстративно хлопнул дверью. Она с противным грохотом улетела в сторону, и вибрация от удара звучно разошлась по тонким, прогнившим стенам вокруг. — Мне незачем слушать о том, что прекрасно видели в ту ночь мои глаза, Итачи — холодно произнёс Саске, стиснув зубы до хруста. Его низкий, грубый голос дрожал в яростном предвкушении. — Единственное чего я по-настоящему хочу – увидеть твои больные мозги, размазанные здесь повсюду. Увидеть твою смерть. — Я не представляю, о какой «правде» лжец вроде тебя способен мне рассказать, — добавил Саске, сделав шаг внутрь. Шаринган младшего Учихи, непрерывно источающий чакру, блуждал по тесной комнате, пытаясь обнаружить хотя бы одну ловушку вместе с чем-нибудь ещё, что могло бы объяснить, почему Итачи выбрал именно это странное место для встречи. Однако, нечто в самой ситуации сковывало Саске. Не только их взаимное невыгодное положение, обусловленное теснотой. Куда сильнее его держала неопределённость. Выученный продолжительным общением с Орочимару, Саске старался избегать каких бы то ни было форм непрозрачности. Всего, что не укладывалось в сознании в четкий, доступный пониманию образ и приводило к разладу. Любые неясности становились угрозой. Он также старался избегать уязвимости, что выливалось из неведения относительно не только самой ситуации, но и процессов, протекающих в сердце, вне зависимости от его воли и воли любого другого человека. Чтобы не стать добычей Саске приучился душить в себе жизнь, всякое проявление спонтанности и импульса. Такова плата за сосуществование с монстрами. Весь его мир – хрупкий баланс на грани распада. Он верил, что усвоил и вывел для себя незыблемую истину, но почему сейчас все трещало по швам? Уродливо и бесформенно как ультраплавкая восковая масса под палящим пламенем свечи. Словно наваждение, словно мираж, словно насмешка реальности над одной огромной ложью, что он раздул до предела в попытке убежать от самого себя. Улови Итачи на долю секунды эти постыдные колебания в нём — всё бы закончилось мгновенно. Итачи получил бы над ним власть окончательно и бесповоротно. — Почему я должен тебе поверить? — вопрос прозвучал чуть мягче, чем ему хотелось. Итачи отступил в конец комнаты, присев на пол напротив, в дверях, окутанных глубокой ночной тьмой. Шорох босых ног, элегантно ступающих по доскам татами, наполнил удушливую тишину. — Можешь не верить, коли сочтёшь нужным. Я просто прошу — выслушай меня. Что ты сделаешь с этой информацией — выбирать тебе. И тогда Итачи рассказал Чем дольше продолжался бесконечно прагматичный, последовательный монолог Итачи, тем отчетливей в жилах леденела кровь. В центре грудной клетки что-то невидимой нитью туго сжималось, причиняя мерзкую, тягучую боль. От чего настолько тошнотворно, словно его душу вынуждали дышать сквозь тяжелую влажную землю, комьями собирающуюся в легких, глотке и рту? От так называемой «правде» об абсурдном предательстве клана Учиха? Живой Мадара, черт его, Учиха, виновный в нападении девятихвостого лиса 16 лет назад? Или же безучастный, клинически спокойный голос Итачи, который приобретал чудовищный, мертвенный оттенок всякий раз оттеняемый металлическим треском цикад? Мысли Саске путались. Сменялись одна за другой и не успевали формироваться. Всё слилось в один густой, гремящий, липкий клубок роящихся грязных насекомых, переплетающийся и жадно шевелящийся внутри его головы. Пульс участился, лицо начинало потеть и покрываться влажным блеском. Окружающее пространство, цвета, запахи – все, что он видел воспринималось хаотично и обостренно. Его внимание впервые сосредоточилось на мешках под глазами Итачи, на капиллярах, лопнувших и разбросанных по глазным яблокам. Сухая кожа с желтоватым оттенком выдавала нездоровье. Саске отлично знал эти свои симптомы — они неминуемо вели к приступу панической атаки, стабильно посещавших его с раннего детства, с тех пор как остался сиротой и учился выживать самостоятельно. Он не мог позволить себе сломаться. Не здесь и не сейчас. — Вернись в Коноху. Считаю, что это будет для тебя лучший выход в нынешних условиях, — ровно произнес Итачи, с холодной расчётливостью в голосе, затем спокойно, со скрипом татами под ногами, поднялся. — Что? — хрипло выдавил Саске, не успев уловить значительную часть сказанного. Смысл будто вяз в толстом иле, не желая проникать глубже. Он поднял на Итачи глаза — отчаянные и мутные, в преддверии шокового припадка. В ту секунду когда пальцы брата с клацаньем по очереди застегнули пуговицы на огромном бесформенном плаще Акацуки, и он развернулся спиной, готовясь уйти, во внутренностях Саске что-то грубо оборвалось. Он начал задыхаться. Вид спины брата подобен разрыву старой скрытно гноящейся раны. Итачи постоянно удаляется. Отделяется от него словно от чего-то чужеродного и никчемного. Вот почему сколь упорно бы Саске ни боролся, не в его власти сократить дистанцию между ними. Не человеческими методами. Саске неоднократно представлял день мести. Его кричащий клинок Чидори вместо цели в подземелье Орочимару достигает Итачи и одним безжалостным ударом пробивает грудь — именно там по всем законам сотворения человеческого тела должно биться сердце. Но достигнуть одной физической смерти будет безнадежно мало. Верно? Слабость стремительно заполнила тело, и вместе с удушьем достигла критической точки, вызывав глубокое помутнение сознания. Саске тяжело рухнул на пол. Он не знал, сколько времени «плывёт», уставившись мутным от боли, безжизненным взглядом в одну точку на противоположном конце комнаты. Прямо там, мгновение назад, сидел Итачи — наверное, даже солома татами не успела отпустить его тепло. Осталась одна пустота — та, что он неизменно оставлял за собой. Пустота, бессилие и...бессмысленность. «Бессмысленность» — слово необычайно ёмкое, идеально подходящее Итачи. Измученный панической атакой, он свернулся калачиком на полу, позволяя воспалённому сознанию медленно блуждать сквозь блеклые образы. Боже, он так устал. Боже, он так устал. — Мне не нужна твоя чёртова жалость и усилия, вызванные никчемным чувством вины — медленно произнёс он в пустоту, слабо сжав кулаки.

***

Итачи остался стоять за обшарпанной стеной, которая здесь являлась скорее формальной преградой. Пропитанное притворством изувеченное нутро Итачи до смерти боялось не только чувств, но и самого себя. Чувства рождаются в сердце, а сердце далеко не всегда выбирает правильно. Страх перед ошибками влечёт душевное оцепенение, вызывая сомнения в любом искреннем порыве. И всё же, если долго игнорировать голос сердца, со временем разобраться, что истинно, а что — иллюзия, становится всё сложнее. Итачи всегда наивно полагал: достаточно одного разума, заменяющего все остальное, чтобы идти верным путём и избегать глупых ошибок, столь свойственных обычным людям. Но, как известно, у любой медали есть обратная сторона. Утратив связь с самим собой, он стал рабом собственных сомнений, преследующих его тенью словно палач. В глубине сердца Итачи застыл, связанный по рукам и ногам, неспособный ни шагнуть вперёд, ни отступить. Уже не шиноби и даже не человек. Он отчетливо слышал одинокие мучения Саске, доносящиеся из-за стены всего в нескольких метрах. Но вместо того, чтобы броситься навстречу и впервые за восемь лет протянуть руку - Итачи оставался неподвижен, парализованный пустотой в груди, которая представлялась бесконечной. Убегать - единственное, чему Итачи отлично научился за всю свою жизнь, и, признаться, в конечном счете это сожрало его изнутри. Невероятно просто позволить себе навсегда погрязнуть во лжи, в уродливом сладостном самообмане, бесконечно повторяя мантру «Саске, так будет лучше для тебя, даже если ты меня ненавидишь». Лгать, что у его собственных поступков есть цель и какой-то смысл. В реальности это еще одна ложь, помогающая не сойти с ума и не развалиться на части раньше уготованной смерти. Упорно отводить взгляд, смотреть в сторону, отворачиваться от безликого чудовища из разрозненных осколков, скреплённых тончайшей плёнкой лжи. «Я останусь здесь. Подожду, пока ты придешь в себя и проснешься. По крайней мере, это немногое, что я могу сделать для тебя будучи твоим старшим братом.» Итачи чувствовал себя хуже, чем за последние два дня. Продолжительное сидение и сон на татами в этой убогой, дешёвой коморке с прогнившими стенами неизбежно сказывались на его давно подорванном здоровье. Грузно опустившись обратно на пол в пыльном коридоре, он легким движением смахнул прилипшие к коже пряди черных волос. О нормальной гигиене в этих местах не шло и речи. Это стало досадным фактом для его состояния, при том, что закономерные изменения во внешнем виде все настойчивее бросались в глаза при свете дня. Нездоровый цвет кожи, осунувшееся «сползающее» лицо, припухлость под глазами. Потеря веса. Итачи развязал протектор, потирая лоб и спутанную грязную челку. Волосы выпадали целыми прядями. Очередной клок вылез с луковицей от слабого прикосновения и остался на ладони. Итачи гнил, разлагаясь внутри и снаружи в точности как все здесь.

***

Шквалистый поток утреннего воздуха с грубым хлопком ткани неприметных занавесок ворвался в комнату гостиничного номера и ласковым, прохладным дуновением коснулся щек Саске. Свежий воздух с нотками утренней росы после ночного дождя резко контрастировал с затхлой атмосферой внутри. С усилием Саске поморщился, продрал слипшиеся от соли веки и, не мигая, устремил взгляд в маленькое окно. Там медленно плыли «молочные» облака, подгоняемые лёгкими порывами ветра. Мир вокруг, как и полагалось оживал, звучал, двигался, стрекотал. Удивительно безмятежный денек, правда вот никак не сочетался с ревущей бурей в душе Саске. «Быть выпотрошенным и оставленным истекать кровью — куда более приемлемая участь, чем то, что сделал с ним Итачи всего несколько часов назад», — вяло промелькнуло в мыслях Саске. Это было понятнее, примитивнее и яснее, по крайней мере. Итачи вновь играючи отнял у него нечто бесценное одним своим присутствием — на этот раз окончательно. Саске бездумно перевернулся на спину, расправляя руки по обе стороны груди, где прямо по центру клетки сжималась вязкая, иссушающая червоточина. Она будет там ещё долго и не позволит родиться ничему новому в его мозгах и сердце, таков неизменный, отвратительный след аффективных всплесков. Тем не менее, сегодня в виде исключения, эта пустота не виделась ему столь нежеланной. — Знаешь, Итачи, — едва шевеля губами, прошептал Саске, — я поучусь у тебя кое-чему. Не буду обращать внимания и, возможно, поверю, что всё пройдет легко. Он задумчиво изучал сколы штукатурки на потолке комнаты. В этих обстоятельствах самой манящей выглядела перспектива идти без остановки в одном направлении два-три дня подряд, пока обувь не натрет ноги в кровь и он не рухнет без сознания где-нибудь в поле. Итак, он поднялся, бездумно нащупал катану в углу и вышел в полумрак узкого коридора между комнатами. Не успев пройти несколько шагов, перед ним открылось зрелище. Оно одарило его смачной пощечиной — оглушительной, звонкой, выбивающей землю из-под ног. Саске застыл в проходе, хватаясь дрожащими, мозолистыми пальцами за деревянную поверхность хлипкой раздвижной двери. Обопрись он сильнее — дверь бы с громким грохотом вылетела в сторону. Разум бился, пытаясь объяснить себе то, чему внезапно стал свидетелем в этот момент. — Какого черта здесь происходит, почему он здесь? За стеной, сливаясь с тенью, в метре от него сидел Итачи. Голова его была опущена набок — пряди волос, обычно обрамляющие щеки, разметались и частично скрывали утончённые черты лица. Обе руки спрятаны под объемным плащом, скорее всего, у сумки с оружием. — Ему стало плохо и он вернулся сюда…? — тихо спросил Саске вслух у самого себя. Он в оцепенении смотрел на безмятежное лицо брата, на равномерные подъёмы и опускания широкой груди под тканью объемной хламиды. Итачи находился в сознании. Спал. Саске почувствовал, как рука сама поднялась и зависла в воздухе, прежде чем он осознал свои действия. Он крепко сжал челюсть, ощущая знакомый поток энергии из дна глазниц. Шаринган вспыхнул на краю его поля зрения, не полностью активированный, но уже близкий к этому состоянию. Радужка то наливалась кровью, то мгновенно чернела. Саске покачал головой и прижал лицо к дверному косяку, изо всех сил пытаясь подавить надвигающийся приступ. Когда же он пришёл в себя, то увидел, что Итачи молча наблюдает за ним. Это заставило Саске инстинктивно отшатнуться и установить безопасное расстояние. — Ты… — вырвалось из глотки Саске. Пауза — едва заметная — пока он позволяет этим словам повиснуть между ними, как нитям чакры, слишком тонким, чтобы их можно было разглядеть. Взгляд Итачи задержался на нём. Глаза — угольно-черные, матовые, походящие на зеркало — оставались холодными и тусклыми. В их мрачных глубинах по-прежнему нет ни крупицы блеска, ни чего-то что напоминало бы жизнь. — Ты очнулся, — сухо произнёс Итачи, прорезав молчание. Он поправил пряди жестких волос, всё ещё частично закрывающих лоб. — Уходишь? — тихо спросил Саске, глядя вслед вставшему на ноги брату. Ответа он, разумеется, не дождался. Молчание Итачи не выражало ни терпения, ни желания слушать. Оно выражало дистанцию и стремление показать непреодолимое расстояние между ними. Всё повторяется. Как бы сильно адреналин ни жёг бурлящую кровь Саске изнутри, он прекрасно понимал, что это не окажет на человека перед ним никакого существенного влияния. — Ты серьезно собираешься продолжать делать вид, что ничего не произошло? Делать вид, что всё под контролем? — с трудом выдавил из себя Саске, проглотив распирающий болезненный ком в горле. — Что нам… тебе нечего мне сказать за последние чертовы восемь лет, а? — добавил он едко, с горечью. Настанет ли когда-нибудь его очередь оставить на Итачи след, не способный зажить ни за дни, ни за годы? — Просто признай уже, что нашёл меня и вывалил всё это, чтобы успокоить свою совесть! Бессознательно ноги понесли Саске вслед за братом. — Ты не останешься, если на то не будет причины. Задание. Долг. Ложь, которую ты еще не закончил сочинять. Голос Саске дрожал от ярости — Признай, наконец, — продолжил он, срываясь на крик — это тоже часть «плана»? Твое появление, твои слова о деревне, о клане… обо всём! Твоё предупреждение о Мадаре. Или я — твоя очередная неудача...досадная помеха, которую ты пытаешься исправить, прежде чем снова исчезнуть? Слова рождались и неконтролируемо рвались наружу, образуясь подобно неудержимому стихийному бедствию где-то в самых темных закоулках существа Саске. Итачи замедлил шаг и остановился. — Расценивай мое поведение как тебе удобно, — произнес он бесцветно. Рана разверзалась на поверхности души. Отчаяние, ненависть, одиночество и ярость медленно растекались гнойной язвой, прорастали в его, Саске, внутренности и сливались в невыносимый поток, охватывающий все его существо. Он хотел кричать до крови в горле, разрывать все внутри, чтобы выплеснуть эту боль. Если слова не имеют силы, он оставит на Итачи нечто, от чего невозможно избавиться. Что невозможно осмыслить логически, загнав в привычные безопасные рамки. Конечно, вряд ли Итачи это поймет. Рывком, вне себя от ярости Саске сократил остаток дистанции между ними, с треском дернув на себя Итачи за ворот хламиды и жестоко впился в его сухие губы. Губы Итачи горячие, сухие с трещинами в уголках, которые сразу открылись и закровоточили, заполняя рот металлическим сырым вкусом крови. Плевать насколько плохо, грязно и неумело это будет. Безразлично, что скорее всего после этой дерзости его лицо превратится в кровавую кашу, потому что он - испорченный мальчишка, посмел посягнуть и «замарать» неприкосновенное. В распоряжении имелись жалкие секунды, ими необходимо воспользоваться сполна. Чем бы все не обернулось. Языком Саске обвел трещинку за трещинкой, собирая капли крови, и, не отрываясь продолжал хаотично кусать, царапать, приподнимая верхнюю губу Итачи зубами. Нетерпение запечатлеть замешательство, гнев, возмущение, презрение на лице Итачи - что угодно, способное доставить удовольствие от мысли, что ему удалось оставить на броне Итачи отпечаток своей воли и присутствия занимало всего Саске. Побуждало заходить дальше и дальше. Напоследок, он насытившись поднял утомленные от избытка чувств веки и обнаружил там, напротив, - молчаливое согласие, обманчивое и двойственное. В миг когда он ожидал сопротивления, удара или отдаления, Итачи смотрел на него тем самым редким особым взглядом, который с детства оставлял в Саске необъяснимое чувство собственной малости и одновременно нежного смеющегося в принятии снисхождения к ней. И еще мягкая, всегда предназначенная одному Саске капелька чего-то что даже с годами трудно было понять. Губы Итачи, стянутые коркой засохшей крови оставались расслабленными, дыхание ровным. Он принимал правила навязанной игры, зная, что в любой момент сможет повернуть ее по своему усмотрению. Последовала мучительная пауза. Прикосновения кончиков пальцев Итачи неторопливо с оттенком милостливого снисхождения полились по горячему виску и округлой щеке младшего брата, очертили изгиб скулы и скользнули в тень прядей иссиня-черных волос. Саске почуял на своей коже тонкую вибрацию боли и одобрения. Затем со сладостной дрожью на губах наклонился еще раз и осторожно захватил нижнюю губу Итачи с туманным невидящим взглядом. В смятении он принялся рывками толкать Итачи обратно по коридору, к затхлой комнате гостиничного номера. Здесь, в слепом помутнении Саске тяжело повалил Итачи на татами и жадно исследовал руками все, до чего был способен дотянуться. Внимание сузилось до крохотного пространства комнаты и человека, покорно лежащего под ним по неясной причине. Итачи мог бы легко вырваться, но не пытался. Грубая ладонь беспокойно, почти благоговейно скользнула сквозь ткань легких брюк по внутренней стороне бедра Итачи; пальцы вгрызались, ласкали, запоминали упругие линии мышц, их очертания, — со сладостью впитывали ощущение твердости, тепла и напряжения, стоило прикосновениям достигнуть опасной близости к границе дозволенного. — Ты просто холодный, отстранённый ублюдок, — шептал Саске ядовито с горячим, едва затаенным выдохом, опять наклоняясь над плотно сжатыми губами Итачи и деликатно проводя по ним влажным кончиком языка. — Играешь в терпеливого святошу, хотя ясно, что это обыкновенное прикрытие. Предлог, чтобы держаться подальше, — чтобы не допустить меня внутрь. Итачи молчал, наблюдая сквозь веер темных ресниц. Тусклый блеск сгустившийся на дне его черных глаз - единственное, что выдавало в нем внимание и искру возбуждения. Парадоксально, как они оказались связаны цепями одного типа. Оба явно испытывали безумное влечение, пропитанное паралитиком страха и этот непримиримый конфликт в их плоти, сердцах и душах сковывал их, заставляя бесконечно кружить вокруг друг друга в состоянии горького наваждения. Саске действительно старался удерживать себя в пределах постоянства вскормленной ненависти, но внутри, под натиском жара их слипшихся тел, его стены постепенно растапливались изнутри. Итачи, в отчасти мазохистском акте отдавался ему на милость, на бесстыдное растерзание. Ждал, когда же Саске прорвется сквозь кокон, в котором он погребен вместе с болью смертельного греха со дня резни. Саске стремительно приблизился, выгнул спину и прильнул к Итачи всем телом, пытаясь подсознательно забраться ему под кожу. Его взгляд то поднимался, то опускался, уязвленный и остекленевший. Влажным приоткрытым ртом Саске проложил цепочку из робких отчаянных поцелуев, двигаясь от груди к самому низу пульсирующего живота, где сворачивался сладкий, особенно интимный мускусный запах кожи. — Такой напуганный, что не способен ни на что настоящее — он грубо с одержимостью шептал, кривя дрожащие губы. Небрежно он уцепился за пояс брюк и стянул ткань вниз, выпуская наружу частично возбужденный член. По правде, Саске не знал каким образом за столько лет приблизиться снова, как сократить время боли и отчуждения, отделяющее их толстой стеной. Хотел ли того сам Итачи? Он медленно, неуклюже взял член брата в руку, пальцы едва касались твердой поверхности, затем поднялись вверх к головке, источающей предэякулят. Теплота, влажность, липкость и твердость — все являлось доказательством живого, но внутри, вопреки ожидаемому облегчению, все равно царила эта мучительная заброшенность. Неспособная утолиться подобием конвульсий, что он неумело с остервенением проделывал с плотью Итачи, стараясь заглушить ту часть себя, которая вместе с пустотой звенела в ушах и пространстве все настойчивей и мучительнее. Жмурясь со вздохом в бессилии, Саске ускорился, чуть сильнее схватившись немеющей рукой. «Я пытаюсь найти контакт, но мне кажется, что каждый раз, когда я касаюсь его, я не заполняю эту брешь внутри, а только усиливаю её». Чем больше он занимался этим — тем ярче понимал, что ничего не изменить. Ему не пришлось ждать или стараться слишком долго, Итачи кончил довольно быстро со сдавленным стоном умершим где-то в горле на выдохе. Даже в такой ситуации Итачи прилагал все усилия ради сохранения безупречного самоконтроля. Не допускал к себе в разум никаких впечатлений и ощущений способных оказать на него опасное влияние. Саске не обязательно иметь какой-то особый опыт в подобных вопросах (а он его не имел), чтобы с ясностью сказать, что едва ли Итачи унижался хоть раз в своей жизни чем-то настолько «человеческим». Вероятно, по этой причине Итачи нашел новый чудодейственный способ обозначить разницу между ними. Поиграть с глупым маленьким братом. Препарировать. С тяжестью Саске склонил голову на живот Итачи и кротко уткнулся кончиком прохладного носа в дорожку из редких черных волос у самого основания. Прежний запал сменился осознанием тотального ничтожества. Из глаз беззвучно покатились слезы. Они струились и струились по щекам, собирались и застывали на подбородке, и капали на теплую кожу брата под ним. Вдвоем они оба пролежали вдвоем достаточно долго, вероятно до позднего утра, ведь солнце за окном поднялось довольно высоко, бросая на их фигуры, лежащие на татами теплый золотистый свет. — Ты ведь понимаешь… или всё ещё нет, Саске?