(exchange)

      Глаза – зеркало души. Так говорят. Хикару имитирует жизнь под мёртвой личиной, и отражение чистого неба из его глазниц должно было навеки пропасть. Так думалось Йошики, до самого летнего зноя терзавшегося ощущением неправильности происходящего. Светлая радужка искрилась в моменты веселья, темнела — до цвета морского дна — в раздражении, покрывалась матовым лихорадочным блеском, когда рука друга зарывалась в волосах. Цуджинака видит, как вспыхивает красным зрачок и вспоминает о первобытных инстинктах существа, которое чувствует любой потаённый взгляд как прямой. Хикару в его снах никогда не оборачивается назад, а тот, кто ныне носит его имя, смотрит открыто и тянется первым. И если не душа горит в этих трансформирующихся глазах, то бесконечная страсть её обрести. До искрящего восторга режет по нервам прикосновение к нутру – неравномерно горячему и холодному одновременно. Лицо еле-еле держится за трескающуюся маску. Поднеси спичку — и комната сольётся с адким, едким жаром, окутывающим руку Йошики. "Хикару" дышит через неё, проталкивает глубже, в лаву внутри. Алый омут встречается со своим отражением в хрупком тёмном зеркальце. Разбей, и вот оно — обжигающее солнце размером с ладонь. Прекрасная, завораживающе тёплая душа. Хикару, кажется, уже нравится держать себя в узде, зная, что это сокровище когда-нибудь точно достанется ему. И больнее, противоречивее всего будет потушить этот свет сейчас. Очаг, согревающий заблудшего путника, сохраняет и жизнь своему обладателю. Он выныривает из алчного созерцания — и осколки чьего-то сознания внутри пропитываются острой нежностью, встречая голодный, стесняющийся взгляд напротив. Хикару же не знает, как ему назвать то, что вызывает румянец на его обычно бледных скулах. Он лишь пытается потрогать чужое сердце — осторожно, в ответ.