Окно закрыто

      Окно закрыто, но всё равно сквозит. Холод тянет из щелей, дышит в затылок. В кухне на стойке — пустая упаковка от «Атаракса», гладкая кружка с графитовой эмалью, пара икеевских барных стульев. Всё, как в каталоге с загнутым уголком, вплоть до восковых фруктов в вазочке над микроволновкой.       Антон глазеет на экран телефона: старый чат, иконка с Олежей, обнимающим замшевого сфинкса из котокафе. Не открывал полгода, а все последние сообщения берут — и искалывают — до предельной точки.       «Антон, мне чего-то страшно. А если завтра всё кончится?»       Тогда ответил: «Не кончится. Завтра просто будет понедельник».       А потом всё действительно кончилось. С тех пор — понедельник тянется полгода. Антон пьёт холодный кофе и чувствует, как остаточно-таблеточный флёр разливается по телу. Из соседской громогласной колонки льётся очередной трек «IC3PEAK». А у него на Spotify автоматически включается плейлист «Ночь в декабре». Подмешивается в кухню блюз, «Ballad of NYC». Не вырубать пока что — пусть мешает. В шуме легче не думать.       Иногда Антону кажется, что всё это не жизнь, а затянувшийся дипломный проект: «Постиндустриальные формы протеста в молодёжной культуре». И он в нём сам — как методологический артефакт.       Когда-то был «Дипломатор» — помадно-масляная маска, драповый плащ, вышито-жёлтая буква «Д», икеевский складной стул и это вот, вкрадчивое — «Давайте поговорим».       Точно. С Олежей ещё тогда смеялись под своим полутревожным мозгоштурмом: Олежа, чуть-чуть дрожа, проводил даже не алую… Клубничную! Да, клубничную полосу грошовой «Нинелью» под глазами и над глазами, говорил:       — Не знаю я, не знаю… Немного криво что-то, но камеры не распознают.       И ещё:       — Только ты осторожней, ладно?       Антон не послушал.       Теперь, если б его спросили, ответил бы честно — да, виноват. Не те, кто давил протестующих, не менты, не система. Он.       Он и та глупая майская ссора. Теперь, после всего, каждое утро — как ответ. А ещё… Ещё иногда кажется, что Олежа не умер. Просто перешёл туда, где не бывает сигнала сети.       Нет, бред это… Бред. Стоит открыть окно — и сквозняк говорит его голосом. Только дыхание, только имя, которое Антону так тяжело произнести вслух. Олег… Олег, правда, ведь?..       Не мог Антон, видимо, никогда и ни с кем. Подавившийся позолоченной ложкой.       Как-то совсем невовремя вспоминается бархатный пафос той кофейни у «Киевской», голый ноябрь. Пришла в нежном бежевом пальто, шёлковый шарф, мягкий голос.       — Я не могу так, Антош, — сказала, крутя ложечку над стаканом латте. — Мне так трудно это всё принять…       — Настён, — попробовал имя, может, в последний раз.       — Я просто не хочу тебя потом опознавать, если снова начнёшь…       Ну да. Снова и снова.       Вечерами Антон идёт в «Азбуку вкуса», покупает полуфабрикатные морепродукты. Возвращается, возится с масляным спреем и сковородкой, ест, открывая ноутбук и набрасывая китчевое название для магистерского диплома — «Социальные практики несогласия в цифровую эпоху».       Нет. Нет, разумеется. На самом деле дальнейшими часами листает новостную ленту. Иногда натыкается на универские фото с претензией на эстетику: ледяные стены в радужных маркерах, чёрная акустическая гитара без двух струн. Иногда ещё в «рекомендованные друзья» залетает тот, после резко-коротких слов которого «мажор» уж точно звучит как диагноз.       Неправда всё. Антон только иногда, иногда, когда пьёт, без льда двадцать грамм из початой полгода назад бутылки… Лишь тогда трогает пальцами свою бровь — там, где Олежа проводил помадой.       Следа нет, а кожа помнит. Холод поднимается снизу, напальчниками льда, что обыденно кидают на дно стакана с вискарём.       Антон ложится на диван, слушает, как в батарее щёлкает воздух. Олежа, если ты меня слышишь, — говорит мысленно. — Я не хотел быть причиной. Твоей, твоего…       Антон осекается и всё размышляет про своё позёрство, липко так думает, размазанно, не оттереть, кажется, и десятой доли вины ватным диском.       А ответом… Ответом снова лишь призрачный сквозняк. Окно закрыто.