leerheit.

we all breathe and we all bleed...

I. последние лучи усталого солнца домирают у низин горизонта. они скользят отпетым реквием по загривку изголодавшейся пантеры. её массивные лапы тонут в мясистом болоте сорок первого, застревают в траншеях, орошённых алокровными исповедями и первыми молитвами о спасении. железного зверя знобит в предзимней агонии, и он засыпает. засыпает, как медленно кроет свои заиндевелые веки и пайпер. до следующего боя. до следующего глухого звона органа. до последнего покаяния и горячной весны, которая не наступит. потому что тленный ветер и меркнущая ночь гонят его дальше на север, забытый и потерянный. в далёкую гиперборею, которой нет, как и нет в берлине зимы, тихо снедающей притихшие кварталы. ведь все хмельные вьюги и бураны уже обрушились на восток. и йохен даже не скучает. ни по комотозной столице, что отчего-то зовётся «домом»; ни по блёклой тени, намиг показавшейся в просвете меж обители снежных гроз. он слишком стар, чтобы верить в сказки про счастливый изумрудный край. но до сих пор слишком наивен, чтобы померкшим взором не следить за прошитым алыми пулями фюзеляжем. иезуитский оксюморон. V. нет, йохен не был глуп. сияющий лоск гиммлеровских обложок с гальской кампанией начал тлеть. первая морщинка над надбровной дугой успела залечь где-то в арденнах. к тому времени, аккурат ещё к первым июльским ливням, в кадык упёрлось холодное железо креста. де-юре — за доблесть, де-факто — за будущие поминки. и то ли на этот замогильный блеск, то ли на пепельный аквамарин в глазницах, как пушистый шмель на забродивший мёд, явился он. мальчишка. горделивый и плутоватый. он рухнул с небес, будто майская гроза в заблудшем феврале. так же внезапно и неожиданно, как титаники, поломавшие себе борты о колотые айсберги. и так же нежданно-негаданно, хватаясь за остовы своих родных пантер, как дитя за материнскую ладонь, пайпер начал идти ко дну. как-то глупо всё началось. и самое страшное иоахим даже не помнит, как. помнит лишь шутливо брошенное: — гауптштурмфюрер, скуренные элизийские пачки и негромко обронённое bis bald перед каждым вылетом. а затем километры путейных столбов днём и сонный сторожевой гул винтов ночью. лишь после грянул париж. и уже в нём, разгульном и праздном, испещерённом каналами и дождливой frísson, наконец пришло то невесомое, лёгкое, что ёкнуло на осмиевых нитях в покорёженных и горелых грудинах его тигров и пантер. la tenderness? comprensione? heim? иоахим не знал. он терялся, путался в вязи случайных прикосновений и задыхался, с наслаждением глотая чужой дым петропольских папирос. на его предплечьях осколки снарядов разрезали венозные карты, а он улыбался, глядя вслед взмывающим над исаакиевским пантеоном серебристым чайкам. надеялся, что однажды — возможно скорее никогда — те обязательно вернутся. потому что внутри него теперь всё ноет и болит. когда лезвия крыльев уходили в последний вираж над коптящей парижской землёй, иоахим слышал неловкое: — verzeih? и, видимо, звёзды над сахарским песком всё-таки оказались теплее кончиков пальцев и догорающих сигарет. видимо, блудливый полумрак их встреч пугал сильнее королевских ввс. потому что в одном из забытых французских пабов под тягучую, словно патока, лили марлен, нельзя было ни протянуть ладонь, обтянутую ледяной перчаткой. нельзя было в ответ ни обронить беспокойное: — гауптштурмфюрер?.. — прямиком из глазной прорези хвойных массивов. йохен мог бы спорить. умоляя, просить остаться зимовать до конца лета и дожить вместе бледнеющую осень. но не стал. его пантеры, медленно бредущие домой (да и домой ли вообще?), утопали в первой сентябрьской грязи. в тот злосчастный сороковой год у иоахима не осталось даже спичек. возможно, так и надо было. необходимо, чтобы все серебряные чайки улетели в косяках на южные острова. потому что дальше началась зима. долгая, беспробудная и потерянная в письмах с подписями: «йо-хен» и «марсель». к чести ханса — он по началу писал. бросал, словно одичалому псу, обрывки ничего не значащих фраз, короткие и блёклые, в перерывах между вспышками камер и подсчётом сбитых харрикейнов над эль-аламейном. а после затих. надолго. значит, больше не о чем было вспоминать, и, признаться, пайпер даже выдохнул. больше не за чем себя мучить. всё получилось как-то алогично. тупее законов метафизики. иррациональнее аксиом ядерной. в сорок первом, когда снова легла теснённая кайма знакомых погон, иоахим устало решил, что спятел. на том и принял. он отбросил, мягко вырезал вновь гниющий рудимент из воющей тоски, плескавшейся во впадинах изумрудных руд. пайпер проживёт. как-нибудь. свыкнется. сделает вид, что всё себе придумал. и эфемерный дым. и притихший небосвод, уснувший на вянущем плече. ведь впереди стелился восток на долгие четыре года. он проморозит гауптштурмфюрера до абиссаля и рваных жил. там уже не будет места ни чужой чеширской улыбке, ни переплетениям выступающих жил, хватаясь за руки которых йохен медленно погибал. и вот, когда показалось, что все птицы захоронены на пустынной гряде, когда были отпеты в сусальных церквях одесса и москва, иоахим стал смиреннее. нет, восточная борея не успокоила — лишь подарила литоргический сон на остаток августа и треснула битым стеклом после первого дрогнувшего: — гауптштурмфюрер... A. йохен правда не скучает. лжёт сам себе, богомерзко каится в этом же грехе и спрашивает если не у молчаливых небес, то у первого снега: зачем? он украдкой ловит на себе долгий окисный взгляд, едва трогает чужие костяшки, раскуривая одну на двоих, и поминает давно минувший сороковой, в закоулках парижа которого остался его дом. мимолётный и призрачный. потому что зябнущий в русских моросях и метелях ханс уже не тот. да только в нём ли дело? пайпер правда не знает. он напрасно чиркает сломанной зажигалкой. ещё и ещё. молчаливо бесится, просит у марселя, прилипшего к брюху поседевшего африканского мессера, пока тот трещит о чём-то своём, мешая урчащий французский и мягкий итальянский. лишь бы продолжать говорить, только бы делать вид, что всё в порядке, что год назад в чуждой им отныне иль-де-франц (да чуждой ли?) были вообще не они. ведь и тогда у йохена на дне вытекших глазниц блуждали война и смерть; у йоахима меж пиков обглоданных костей виднелись чума и голод. и коли так... — гауптштурмфюрер, — тёплые ладони ханса поджигают чужую папиросу от своей.