устанешь — приходи

Конечно, тревога Арсению незнакома. Просто почему-то он сидит уже второй час, рассматривая общажную стену напротив. Она вся — в фотографиях с бесконечных фотосессий Егора и в трещинах. Арсений стену даже понимает: у него у самого, кажется, все тело пронизано этими трещинами. Конечно, Арсений любит дни рождения. Особенно — свои. Просто почему-то сейчас он несколько раз абсолютно обсессивно проверяет, закрыта ли дверь в комнату, потому что ему навязчиво кажется, что вот-вот кто-то зайдет. Кто-то зайдет и увидит, как двадцатилетний молодой человек, отличник и участник многих сплетен, плачет. Конечно, Арсений не умеет плакать. Просто сейчас он сжимает зубы до боли и глотает бесконечные всхлипы — не может успокоиться. Он анализирует, анализирует, анализирует. У него все тело дрожит, а живот уже начинает сводить от болезненного напряжения. Арсений этот день рождения отмечать не хотел. Ну не фанат, сами понимаете. Но Сережа уговорил. Они придумали конкурсы, разослали приглашения, накупили алкоголя, Арсений разработал несколько коктейлей, а Сережа — целый плейлист. Конечно, гости не виноваты. Подумаешь — во всей общаге произошла внезапная вспышка ротавирусной инфекции. И Арсений в ней никого не винит. Это — просто обстоятельства. Люди могут болеть. Обстоятельства могут душить. И Арсений все это понимает. Он проговаривает себе это в голове тысячу раз. Когда стирает слезы с щек, когда открывает заготовленный на вечеринку виски, когда передумывает разбавлять его колой, когда поджигает сигарету прямо в комнате, даже не открывая окна. Так просто случается. Что в собственный день рождения — юбилей даже — ты остаешься один. Ноль-один, дурацкая судьба. Ты побеждаешь. Судьба Арсению ухмыляется и нагибает голову, чтобы ей на шею повесили медальку. Арсений нагибает голову тоже. Чтобы судьба не видела его слез. Жуя мыслительную жвачку, Арсений вспоминает этот же день каких-то два года назад. Они, восемнадцатилетние и зеленые первокурсники, тогда сидели с Антоном на общажной кухне. Тогда Арсений впервые попробовал курить. Тогда Антон впервые сказал, что влюблен в него. Тогда в тишине звучали тихие признания, поцелуи и предложения начать что-то. Что-то хорошее. Тогда Арсений заглядывал в чужие глаза и улыбался от нахлынувших чувств. Тогда на столе стояла бутылка вина и два бокала. А сегодня перед Арсением стоял лишь один большой вопрос. Почему? Почему-почему-почему-почему. Арсений уже перестает контролировать слезы и всхлипы. Он отпускает себя в свободное плавание. Хотя сейчас не отказался бы поплавать в, например, поздравлениях. Или любви. Но ни того, ни другого Арсений не получает. Конечно, в мессенджерах ему написали пару хороших слов утром, отправили несколько картинок с котами и тортами, слезно попросили прощения за то, что на празднике не появятся. И пропали. Ушли блевать, если сказать точнее, потому что ротавирус не щадил никого. Даже Димку Позова, который до сих пор бегает по общаге и раздает таблетки с консультациями. Арсений чувствовал себя брошенным. Даже было немного грустно из-за своего сильного иммунитета. Инфекция Арсения обошла стороной. А вот день рождения — не обошел. Конечно, Арсений любит дни рождения. Особенно — свои.

***

Ну да, Арсений пьян. Он чувствует, как тело медленно перестает слушаться и отключается. Руки и ноги становятся ватными, а взгляд затуманивается. Мир плывет. А Арсений плывет в пучине своих мыслей и необдуманных решений. Ему море по колено. И это море начинает выходить из берегов, когда Арсений выходит из комнаты и совершенно истерически растягивает губы в улыбке. Наверное, улыбка и дорожки слез вместе выглядят жутко. Но Арсению, в общем и целом, все равно. У него внутри уже поллитра виски. И примерно литр отчаяния. И этот литр отчаяния выливается. Уже кажется, что Арсений плывет в отчаянии скорее по инерции. По этой же инерции он входит в общажную кухню и замирает на пороге: перед глазами будто восстанавливаются картины двухлетней давности. Вот он сидит напротив Антона. Вот они целуются, оглядываясь на дверь. Боятся, что кто-то зайдет. Вот они замечают огоньки в глазах друг у друга. И эти огоньки светятся. Арсений наливает фильтрованную воду и опускается за знакомый стол, гипнотизируя холодильник с магнитиками. На них — знакомые пляжи Сочи, Васильевский остров, московский зоосад. На магнитах собрана жизнь многих студентов их университета. Жизнь Арсения — тоже. Магнитик с Сочи они привезли с Антоном из автомобильного путешествия, в которое отправились летом после первого курса. В машине, под «Жить в кайф», с переплетенными пальцами на пляжах и с чаем из термоса. С долгими поцелуями и громкими стонами по ночам. Антонова машина видела многое. Арсений видел тоже многое. Он видел очень много любви. А потом — ослеп. Вместо любви начал чувствовать раздражение. Вместо привязанности — скуку. Отношения перестали клеиться. У клея словно истек срок годности и никто не знал, каким клеем пользоваться дальше. Инструкций, как склеить любовь обратно, просто не было. Арсений знал, что эту инструкцию нужно было обсуждать и разрабатывать собственноручно. Но он не хотел. И в этом была загвоздка. А потом они расстались. Антон просто поцеловал его на прощание и кивнул. Не было долгих речей, слез, не было истерик или разбитой посуды. Была тишина. Арсению казалось, что эта тишина преследует его до сих пор. Сначала рядом с ним был Антон. Теперь — гнетущая пустота. И одиночество. Он выныривает из тишины и мыслительной жвачки, когда дверь скрипит. Она открывается, пропуская в кухню дорожку света. Только сейчас Арсений замечает, насколько было темно в небольшой комнате. И насколько оглушительно тихо было в коридоре. Он даже не слышал шагов. Но на пороге стоит Антон. Он облокачивается плечом об косяк и жует сигарету, которая уже привычно не подожжена. Арсений вспоминает сразу, как Антон объяснял коменде, что таким образом просто успокаивается. И что поджигать ее не собирается. Арсению думается, что кто-то собирается поджигать прямо сейчас именно Арсения, потому что у Антона в руках — чертов букет. Таких же чертовых ромашек. По щекам опять начинают течь слезы. Потому что ромашки — любимые Арсеньевские цветы. И именно их Антон всегда дарил. Без повода. Точнее, повод, конечно, был. Любовь. Арсений думает, что алкоголь делает его слишком плаксивым. Надо бы завязывать. — Ты не блюешь? — тишину кухни разрезает именно этот вопрос Арсения. Наверное, самый неподходящий и странный в этой ситуации. — А ты? — Антон делает пару шагов вперед, останавливаясь в паре шагов от Арсения. Словно сохраняет дистанцию. Дает право на побег. — Именинникам не принято. — Тем, кто до сих пор в них влюблен, тоже. Кажется, именно в этот момент мир Арсения останавливается. Он и так был замедлен из-за виски, но сейчас просто замирает. Планета перестает крутиться, кровь больше не течет по телу, даже опьянение пропадает. — Что? — кажется, именно это слово хрипит Арсений. На большее его совсем не хватает. — С днем рождения, — Антон протягивает букет. У него в глазах нет ни бесов, ни чертят, ни страха или боли. Никто в знакомой зелени не танцует кадриль. Никто не сходит с ума. Антон просто смотрит внимательно и пронзительно. Словно заглядывает внутрь. Арсению почему-то думается, что Шасту этот мир абсолютно понятен. Такая пьяная мысль заставляет растянуть губы в такой же пьяной улыбке. Наверное, это снова выглядит жутко. Слезы-то до сих пор неконтролируемо текут. — За… — Арсений сбивается и всхлипывает. Дыхание прерывается и подводит. Предает. Прямо как Арсений однажды предал такую сильную Антонову любовь. По крайней мере, именно так сейчас ощущается то расставание. — Зачем, Антон? Арсений смотрит сначала на букет, потом — на Антона. После — снова на букет. — Я… — только сейчас Арсений улавливает, что Антон все-таки волнуется. Слова ему даются сложно. Арсений немного эгоистично радуется, что в своих тревогах и нервах он не один. Антон, кажется, взвешивает все «за» и «против», а потом опускается за стол тоже. Напротив Арсения. Прямо как тогда. — Я просто хотел поздравить тебя. И порадовать, — Антон двигается к столу — стул противно визжит об пол. Он переплетает пальцы в замок. Чужие длинные пальцы с кучей колец дрожат. Арсений, кажется, дрожит тоже. — И пожелать счастья, потому что ты, как никто другой, очень сильно его заслуживаешь. Арсений на Антона не смотрит. Он избегает прямого взгляда, пытаясь успокоиться. Внутри все кричит о том, что это все — нереально. Что на самом деле Арсений заснул и вот-вот проснется в девятнадцатом марте. И что его день рождения будет только завтра. Но Арсений не просыпается. — Я не знаю, что сказать, Шаст, — Арсений, кажется, впервые за сегодняшний день говорит правду, а не заученные наизусть слова «ничего страшного, что ты не придешь. Выздоравливай!». И эта правда разъедает его изнутри. Потому что он правда не знает, что делать в такой ситуации. Не знает, как не сделать больно ни себе, ни Антону. Как сохранить себя целыми. А потом думает, что целыми сохранить себя не получится по определению — кажется, он уже постарался для того, чтобы всех вокруг разбить вдребезги. — Может, я просто человек плохой? И поэтому все происходит вот так? — Арсений вдруг поднимает на Антона взгляд и сталкивается с таким же прямым и осмысленным, с каким Антон на кухню и зашел. Арсений хотел предложить парню виски с колой, но, кажется, сегодня ему все же предстоит пить в мучительном одиночестве. Впрочем, Арсению не привыкать. — Ерунды не говори, — Арсению кажется, что Антон делает микроскопическое движение в его сторону, словно так и хочет коснуться, заземлить, успокоить. Как он всегда умел это делать. А сейчас — нет. — Как ты можешь не ненавидеть меня? — голос у Арсения тихий-тихий совсем, но он спрашивает то, что давно хотел спросить. Ему не нужна ни Антонова жалость, ни сопли, ни объятия. Ему нужен Антон. — Я же разбил тебе сердце. Человек напротив молчит долго. Он словно обдумывает этот вопрос, хотя, говоря откровенно, Арсению кажется, что у Антона ответ уже давно готов. Был готов всегда, наверное. — Потому что люди могут ошибаться, Арсений. Но это не значит, что человек автоматически становится плохим, — Антон пожимает плечами. Он говорит это так просто, словно это — самая простая и понятная истина, которую все люди впитывают с молоком матери. Видимо, это самое молоко к Арсению попросту не попало. — Я никогда тебя не ненавидел. Я понимал, что тебе сложно в наших с тобой отношения. Я видел, как ты раздражался по мелочам. Поэтому старался меньше тебя трогать. — И в эти моменты ко всему прочему я начинал думать, что ты меня разлюбил. — Дурак ты, — Антон вдруг говорит именно это и улыбается. Так тепло, что Арсений поднимает на него свой взгляд и сталкивается с такой родной зеленью, от которой внутри что-то сводит. — Даже спорить не буду. Арсений поднимается, потому что больше не может выдерживать этой напряженной пытки, и подходит к окну, распахивая его полностью. Запуская свежий мартовский воздух и вдыхая поглубже. — У тебя нет еще одной сигареты? — приходится все-таки к Антону опять развернуться, чтобы этот самый вопрос задать. — Пожеванную курить не буду. Антон почему-то усмехается. Так было всегда. Арсений никогда не брезговал, когда дело касалось их с Антоном, но вот жеванную сигарету курить всегда отказывался. И это снова откидывает парня на год назад, когда все было хорошо. Когда мир двигался. Когда в мире было солнце. — Мне очень жаль, что так вышло с дэрэ, — Антон поднимается из-за стола тоже и подходит к Арсению, облокачиваясь поясницей о подоконник и протягивая попутно новую сигарету, которую сам и поджигает. У них же все общее, помните? — Сережа написал, сказал, что капать Ритку поехал в больничку, да и самому ему не очень. И ребята все зеленые по общаге ходят. Ебаный ротавирус. С таким выводом Арсений, конечно, согласен. — Задам вопрос? — Антон, кажется, смелеет. Арсений, кажется, только больше ныряет в свою яму опьянения. — Ну, — Арсений пожимает плечами. — Раз уж тусовки не будет, то можно вечерок хотя бы вопросами на засыпку скрасить, — он выдыхает дым показательно на Антона и закатывает глаза, когда тот даже не жмурится. — Тебя так сильно разъебало не только из-за дня рождения? Этот вопрос Арсения почему-то даже не удивляет. Он просто долго-долго молчит, смотря в окно и внимательно следя за тем, как машины стоят на красном светофоре, а потом едут на зеленый свет. Словно нет ничего важнее этого. Он молчит так долго, что Антону кажется, что Арсений решил не отвечать. А потом он вдыхает. — Весь день было ощущение, словно я… лишний? Что всем вокруг — все равно, — Арсений делает несколько затяжек. Антон готов поспорить, что сейчас у парня начнет кружиться голова. Зря это он. — Да и я уже второй день рождения подряд вспоминаю все то, что было на этой кухне, — и в этой фразе, парадоксально, совсем нет боли. Будто бы Арсений принял все то, что на ней происходило. Смирился и расслабился. — Мне не все равно, — Антон почти неосознанно двигается ближе. Локоть едва-едва касается чужого бока. Арсений на это лишь усмехается. — Я знаю. Но мы же расстались, Шаст, — он делает последнюю затяжку, тушит сигарету и бросает окурок в пепельницу. Храни господь их общагу. — Я никогда не хотел с тобой расставаться. И ты это тоже знаешь. И Арсений знает. Он, честно говоря, не уверен, что сам хотел расставаться. Он уже вообще ни в чем не уверен, да и виски дело не совсем облегчает. — Я знаю, как для тебя важны дни рождения. Поэтому просто не мог не поздравить, — Антон поворачивает голову на Арсения и пытается поймать чужой взгляд. Но этот самый чужой взгляд упорно направлен исключительно в окно. И в этот момент Антон будто бы выдыхается. Он возвращается мыслями в тот страшно холодный ноябрь. В ноябрь, когда Антону сказали, что больше его не любят. Когда у Антона что-то оборвалось внутри. — Я скучал. Вот и все. А потом Антон отталкивается руками от подоконника и направляется к выходу. По пути цепляет чью-то кружку с водой и выпивает ее быстро. Как будто дает Арсению пару секунд на передышку. Антону очень хочется, чтобы этой передышкой другой человек воспользовался. На стене тикают часы. Кажется, время переваливает за одиннадцать — скоро двадцатое марта превратиться в тыкву, а Антонова влюбленность — в осколки. — Антон. Тишину опять разрезает голос. Этот шепот Антону знаком слишком хорошо. Этим же шепотом два года назад ему сообщали о такой сильной и крепкой влюбленности. И обещали оставаться рядом. Антон обещал оставаться рядом тоже, поэтому сейчас выдыхает словно в последний раз. Он думает, что, переступив порог кухни и выйдя в коридор, нужно будет прощаться. Нужно будет учиться отпускать и заново жить, если второй человек все-таки в своем решении уверен. Если второй человек все-таки хочет все закончить. И разойтись, как в море корабли. Но этот самый второй человек зовет Антона по имени, а потом сокращает расстояние между ними. И обнимает за шею. Именно так, как обнимал тогда, в ноябре, в последний раз. Когда прощался. Но эти объятия на прощание не похожи. По крайней мере, так думает Антон. Они похожи на короткое «я скучал». Они похожи на признание. Антон Арсения обнимает в ответ, вдыхая такой знакомый запах чужих волнистых волос. От них пахнет никотином, сандалом и виски. От них пахнет слезами и отчаянием. Он них пахнет Арсением. И привычкой. Привычкой находиться рядом, несмотря ни на что. — Предлагать бывшим выпить в комнате наедине — это плохая идея? — Арсений прижимается к Антону всем телом и эту фразу шепчет в чужую шею. Антон покрывается мурашками от горячего дыхания. От этого шепота. — Предлагать одному конкретному бывшему поцелуй — это плохая идея? — Антон отстраняется совсем немного — просто чтобы увидеть чужие блестящие глаза. И непонятно, от чего они вообще блестят — то ли от слез, то ли от искрящихся чувств. Антону очень хочется, чтобы все-таки от второго. Арсений просто пожимает плечами и ухмыляется. А потом проводит языком по губам — козел, знает же, насколько Антона этот жест плавит! — поднимается на носочки и прижимается своими губами к чужим. В этот момент у Антона в голове проносятся тысячи их поцелуев. Но почему-то именно этот, спустя два года, на том же месте и почти в то же время, ощущается как самый лучший поцелуй во всей его жизни. Он не углубляет и не напирает, он просто покрепче Арсения обнимает за талию и целует знакомые губы. Целует, целует, целует. А потом проводит языком по всем Арсеньевским трещинкам. У него губы обветренные. Но такие знакомые-знакомые, что Антон не согласился бы ни на какие другие губы. Только вот эти. Немного соленые, с привкусом никотина и виски, с ранками и с легкой улыбкой. Эту улыбку Антон сцеловывает тоже. — С днем рождения, солнце, — они сталкиваются лбами, пытаясь успокоить дыхание и бурлящие внутри нервы. — Ты должен сиять, слышишь? Со мной или без меня — но должен. И даже если ничего не получится, а завтра ты скажешь, что… Арсений поднимает руки к чужому лицу и обводит пальцами Антоновы губы, прерывая возбужденную и быструю речь. — Не хочу я без тебя сиять. А вот с тобой — очень. Антону катастрофически хочется сказать какую-то ванильную чушь. Очень хочется Арсения поцеловать, захватить в охапку, подарить еще сотню букетов ромашек, объехать на машине все места, до которых вообще получится дотянуться. Антону очень хочется Арсения любить. — Ты будешь загадывать желание? — Антон трется носом об чужой и не может перестать глупо улыбаться. — Мое желание уже сбылось. Ты же здесь. Оказывается, не только Антону хочется говорить какую-то ванильную чушь. Он улыбается еще шире и целует Арсения снова. Именно так, как целовал два года назад. Конечно, Арсений любит дни рождения. Особенно — свои.