Сквозь тени прошлого

После окончания войны Драко Малфой, как и многие, вернулся в школу. Не потому, что это было обязательно. Нет. Просто ему необходимо было решить, как жить дальше и что делать со своей жизнью. Обучение казалось каким-то детским, совершенно не уместным после войны, но таким привычным и комфортным, что он не пожалел о своём выборе. В Хогвартс с его курса вернулись немногие. Большинство сдали экзамены летом. Например, Грейнджер. Заучка успела и героем стать, и экзамены сдать, и бросить своих друзей в школе одних. Это казалось крайне странным. Знаменитая троица, казалось бы, и в туалет ходит в одну кабинку. А тут Гермиона просто оставила их одних в школе. Как они без неё учиться будут? У кого рыжий лентяй будет переписывать эссе, посыпая его крошками от бутерброда? У кого будет списывать шрамоголовый, если единственный мозг компании убежала строить свою жизнь — подальше от неучей и разгильдяев. А если подумать, для чего этим двоим продолжать обучение в школе, если они герои? Поттеру так вообще учиться было необязательно, его на любую должность и в любую академию без экзаменов бы взяли. Но он остался в замке. Возможно, по той же причине, что и сам Драко. А может, оттого, что в замке сейчас более безопасно для него, чем в неустоявшемся обществе. Что больше всего беспокоило, так это то, что в замке остался и Рон Уизли. Он поступил в аврорскую академию, но по неизвестной причине ушёл спустя неделю обучения обратно в школу. Драко наблюдал за ним издалека. К его удивлению, Рон часто проводил время в одиночестве. Малфоя не задирал. В редкие моменты, когда их взгляды встречались, — просто кивал или перекидывался односложными фразами. Драко ждал этих моментов. Сердце каждый раз сбивалось с ритма, стоило рыжему посмотреть на него. Он помешался на нём. Если бы Драко знал, что такое любовь, он бы точно подумал, что это она. Драко Малфой влюбился, как третьекурсница, в Рона Уизли. Как он дожил до этого — одному Мерлину известно. Драко сам себе поражался: он, воспитывавшийся в презрении к «рыжим нищебродам», теперь замечал в Роне Уизли каждую мелочь. Шаги по коридору — слишком тяжёлые. Руки — крепкие, мозолистые, загорелые после лета, проведённого за восстановлением замка. Длинные, вьющиеся чуть ниже плеча огненные волосы. Тонкая россыпь веснушек, и ни одна не похожа на другую. Веснушки практически везде, даже на кончике уха. Линия ключиц, едва заметная под грубой тканью школьного свитера… Но главное — тишина. Прежний Уизли шумел бы, спорил, заливался смехом. Сейчас же в нём ощущалась странная пустота, будто война выжгла в нём слишком много света. Драко видел всё это — и зря пытался убедить себя, что всего лишь любопытен и ему просто скучно без объекта наблюдения на этот год.

***

Суббота. Библиотека. Вечер. В этом году он почти не общался с ребятами своего факультета. Его презирали: одни за то, что он был на стороне Воландеморта, другие за то, что он предал его. За то, что он с меткой, но на свободе. Снейп, вернувшийся после двух месяцев в Мунго обратно в Хогвартс, выделил Драко отдельную спальню, опасаясь за безопасность своего студента. Но даже просто находиться в общей гостиной было невыносимо. Драко нужно было подготовить эссе к понедельнику. Единственное место, которое не пользуется популярностью в субботний вечер, была библиотека. В тишине этого помещения его шаги разносились противным эхом, нарушая комфортную тишину. Глаза по привычке пробежались по залу, зацепившись за рыжую шевелюру. Рон снова сидит один, обложившись книгами по защите от тёмных искусств. Пишет, морщит лоб, перечёркивает. Он даже не поднимает глаз от своего свитка на нарушителя его спокойствия. Драко демонстративно сел за его стол, напротив. Разложив пергамент и несколько фолиантов, он посмотрел на Уизли. Казалось, что тот натянут, как пружина. Он точно заметил присутствие Малфоя. — Ты ведь давно мог стать аврором, — не выдерживает Драко и произносит это вслух. Рон поднимает голубые, настороженные, усталые глаза. — Мог, — честно отвечает он. — Но сначала нужно разобраться с собой. — Психологи в лимонных мантиях и скрипящие перья? — пытается по привычке съязвить Малфой. — Скорее, призраки и кошмары. Слова повисают между ними, запах старых страниц впитывает их, и впервые с начала учебного года они говорят. Не как враги и даже не как сокурсники, а как двое выживших в этой безумной мясорубке. Рон смотрит в упор. Изучающе. И Драко боится отвести взгляд. Нужно впитать в себя, впечатать под радужку и запомнить навсегда, как рыжий смотрит на него.

***

Вторник. Вечер. День не задался с самого начала. Хотелось сбежать в мэнор или куда-то, где он наконец сможет побыть в одиночестве. На трансфигурации профессор Макгонагалл не приняла его эссе. «Вы можете лучше, мистер Малфой». Снейпу нездоровилось, он пропустил зелья, и вместо методичного изготовления зелья ему пришлось довольствоваться самостоятельной работой. Да и вишенка на торте — идиот Харпер, который прилюдно сыпал оскорбления на его светлую голову. Громко, на всю гостиную Слизерина. Ну хочешь быть ловцом — будь. Можно подумать, что Драко в этом году интересует Квидич. Ноги привычно вели на астрономическую башню. Сейчас не былые времена, полуразрушенная астрономическая башня мало кому из студентов была интересна. Летом её не успели до конца привести в порядок. Но лучшего места для того, чтобы выстудить из головы все лишние мысли, Малфой не знал. Поднявшись по лестнице, совершенно неожиданно для себя Драко застал Рона за работой. Заклинаний не слышно, палочка плавно скользила по отвалившимся каменным перилам. По движению палочки Малфой догадывается, что ремонтные работы ведутся самым обыкновенным заклинанием — «Репаро». Каждое движение выглядит тяжёлым, словно творит он не магию, а раскапывает братскую могилу. Холодный ветер бьёт в лицо наотмашь. Хочется плотнее укутаться в мантию. Кончики пальцев уже начинают неметь от холода. — Не лучшее время для ремонтных работ, Уизли. Тот поворачивает голову так, словно ждал его, словно он знал, что тревожить его уединение будет именно Драко. Смотрит в глаза, почти незаметно кивает. — Иногда нужно что-то починить самому, — тихо говорит Рон. — Чтобы поверить, что это возможно. Меня это успокаивает, легче уснуть. — Он тяжело вздохнул и перевёл взгляд на перила. На губах скользнула усмешка. — Не хотите присоединиться, сиятельный лорд? Драко без слов присоединяется. Их палочки мерцают рядом, сколы камня срастаются. От Уизли пахнет немного вишней, шоколадом и потом. Рыжие волосы треплет ветер. А на бледном лице более ярко проступают веснушки. Их пальцы почти касаются, и ток, похожий на искру статического электричества, бежит от ладони к сердцу. Холод совсем не ощущается.

***

Четверг. Квиддичное поле. После тренировок команды Гриффиндора небо быстро темнеет. Драко ждёт, пока все уйдут. В руке он сжимает метлу. Даже если Малфой не играет в этом году в Квиддич, полёты ему просто необходимы. И, конечно, время для полётов он выбрал случайно. Да и не любовался он во время тренировки рыжим, просто ждал возможности, когда сможет полетать. Ребята смеются, подшучивая друг над другом и идут в сторону раздевалок. На него смотрит только Джиневра, укоризненно поджав губы. Рон — последний, кто слезает с метлы. Широкая улыбка, взгляд снова в глаза. Подходит ближе. — Ты ведь ещё ни разу в этом году не назвал меня «фермерским плебеем», — усмехается он. — Потому что это не так, — хрипло отвечает Драко. — А кто я тогда? Слова застревают в горле. Что он сейчас может ему сказать? Кто он? Тот, на кого я… «Слово «смотрю» звучит слишком слабо…» «Тот, о ком думаю», — слишком интимно. Драко молча опускает глаза. Тишина крутится между ними, как золотой снитч. Рука Рона — тяжелая, невыносимо горячая — ложится Драко на плечо — осторожно, будто проверяет заклятие «фините». — Полетаем, Малфой? Сердце Драко оглушительно гремит, но ритм не сбивается: впервые за долгое время он ровный.

***

Пятница. Зельеварение. Совместная практика. В этом году его почти не ставили ни с кем в пару, и варить приходилось в гордом одиночестве. Не то что ему это не нравилось, скорее наоборот. Зельеварение помогало отключиться от реальности хотя бы на время. Сегодня его посадили с Уизли. Поттер же в гордом одиночестве корпел над своим котлом. Прямо перед носом Снейпа. Скорее всего, это была маленькая месть за прошлое успешно сваренное им зелье. Им поручено сделать регенерирующий эликсир. Горькие пары, запах шалфея и крови саламандры. — Мешать по часовой? — шепчет Рон. Драко чуть заметно кивает, и от приглушённого голоса по спине пробегает дрожь. — Ты уверен в пропорциях? — шепчет Рон, ещё ближе придвигаясь к нему. — Зелье получается идеального цвета спелой груши — знак безукоризненной рецептуры. — Шёпот Малфоя в ответ почти не слышен, можно только догадываться, что он только что сказал, прочитав по его губам. Что Уизли не стесняясь и делает. Кончики ушей мгновенно покраснели. Весь урок проходит для Малфоя словно в тумане. Между рядами проходит Снейп. После финальной битвы профессор хромает. Его горло до сих пор туго стягивают бинты, а голос, оценивающий учеников, тихий, хрипловатый, похожий на змеиное шипение. Регенерирующий эликсир булькает ровно, как часы в гостиной. Снейп поднимает крышку их котла, вдыхает пары зелья, и тонкие ноздри едва заметно дрожат. — Совершенно безупречно, — звучит тихая, почти шокирующая Уизли похвала. — Десять баллов… Слизерину… — Снейп чуть заметно скривился, повернувшись к Рону, — и десять баллов… Гриффиндору. С первой парты Поттер показывает другу «класс». Совершенно счастливая улыбка расплывается на лице рыжего, но Малфой видит, как дрожат его пальцы: он замечал это и раньше — обычная послевоенная дрожь, которая иногда накатывает без причины. Хотелось бы перехватить эти руки прямо сейчас, удержать их так же твёрдо, как держат перо, выводя очередную строчку рецептуры. — Не ожидал, что мы сработаемся, да? Нужно будет это повторить! — шепчет Рон, пока они моют фиалы в раковине, скрытые от одногруппников стеллажом, заставленным ингредиентами. — О, я вообще стараюсь ничего не ожидать. — Драко корчит привычную ухмылку, но он совершенно счастлив.

***

Понедельник. После урока зельеварения. Коридор подземелий. Ждать пакостей от собственных однокурсников — новая рутина. На этот раз Харпер и Монтэгю преградили проход. — Малфой, у тебя на мантии рыжие волоски. Оставил сувенир? — ядовито тянет Харпер. — И что скажут истинные чистокровные рода Малфой, когда узнают, с кем ты… варишь? — Мне всё равно, — отвечает Драко ледяным тоном, но в груди поднимается старая, знакомая паника. Отец в Азкабане. Мать закрылась в мэноре и практически не отвечает на письма. Кого, кроме них, он может считать истинными чистокровными? Но отец бы точно не одобрил. Ни того, с кем он варит зелья, ни того, о ком он мечтает. В плечо прилетает удар. Малфой морщится, но сдачи дать не может. Слизеринцы могут отомстить — грубо, толпой в гостиной или исподтишка, когда Драко не будет этого ожидать. — Отвалите, — раздаётся за спиной уверенный голос Рона, и красноватое сияние от готового сорваться с палочки заклятия окрашивает стену. — Я тоже могу напомнить, что делают с теми, кто сливал пароли «Ордена» для Лорда. Монтэгю бледнеет: слухи о его маленьком шпионском эпизоде всплывают в самое неудобное время. Харпер, выпучив глаза, проглатывает язвительную реплику и, презрительно сплюнув на пол, хватая под локоть растерявшего весь пыл Монтэгю, удаляется в сторону гостинной. — Не стоило, — выдыхает Драко. — Теперь вас с Гриффиндора будут костёрить на каждом углу. — Можешь перестать говорить «вас»? — Рон оттягивает рукав мантии, словно проверяя, нет ли порезов. — Мне сейчас совершенно плевать, что обо мне думают тупоголовые Слизеринцы. Мне гораздо важнее, что ты обо мне думаешь. Слова обжигают больше любого проклятия.

***

Вторник. Ночь. Больничное крыло. Весь оставшийся день он отсиживался в спальне за книгами. На Квиддич он решил не идти. Провоцировать и дальше одногруппников не хотелось. Играли Гриффиндорцы против Когтевранцев. О победе Гриффиндорцев он услышал, проходя мимо гостиной в больничное крыло. К ночи терпеть стало невыносимо. У Драко всё-таки «вспухает» плечо: не самый чистый удар, который Харпер успел нанести до вмешательства Рона. Мадам Помфри ворчит из-за позднего визита, мазь обжигает, и Малфой, полусонный от болеутоляющего, различает лишь тихое «можно я посижу, пока он не уснёт?». — Ты ведь мог пойти праздновать победу в Квиддиче, — бормочет он, когда кровать опускается под весом второй фигуры. — И пропустить, как ты совершаешь героический подвиг — терпишь ревитализирующую мазь и последствие костероста? Ни за что. — Совершенно солнечная и обезоруживающая улыбка. Драко смеётся. Кости ноют, но от смеха легче дышать. Рон сидит на краю кровати, вытянув ноги: сапоги в пыли, свитер потёрт на локтях, волосы растрёпаны, брюки тесно обхватывают крепкую фигуру. И всё равно — Рон выглядел потрясающе. Такой уютный, почти родной. — Ты часто так делаешь, не боишься, что я пойму тебя неправильно? — вдруг спрашивает Уизли, чуть понизив голос. — Что именно? — Смотришь на меня, как сейчас. Будто пытаешься запомнить. Драко прикусывает губу. Впереди — только честность или бегство. Он устал бежать. Но и потерять то, что сейчас между ними есть, он не готов. Пусть останется хотя бы это подобие дружбы, чем потерять его вовсе. — С чего ты взял, что я смотрю как-то особенно? — спрашивает он тихо, и голос слегка дрожит. — Перестань убеждать меня в обратном. — Рон склонился ближе; голос чуть сиплый.— У меня и своих призраков полно, не хочу ещё и твоих отгонять. Тёплое дыхание почти смешивалось. Боль, страх — всё это уходило на дальний план. Сердце стучало как сумасшедшее, грозя разорвать грудную клетку. Щёки Уизли окрасил румянец. Драко казалось, что ещё немного, и они поцелуются. В палату зашла мадам Помфри. «Чёрт!»

***

Следующее утро. Кухня для эльфов. Сладкий запах булочек, перезвон медных сковород. Драко никогда не спускался сюда. Сегодня Рон почти волоком тащит его вниз — «показать главное место силы». — После войны половина отряда Фенрира пряталась в этих тоннелях, — объясняет он, не задумываясь кивая эльфам и впихивая в руки Драко парочку аппетитно пахнущих булок. — Я спускался сюда ночью, проверял, нет ли следов. Теперь хочу, чтобы было хотя бы одно место, связанное не с ужасом, а с… — …с корицей и вареньем? — Драко облизывает свои пальцы, ловя сладкий сироп, стекающий со сдобы. — Неплохой выбор. Они садятся на низкую лавку. Ни учителей, ни косых взглядов одногруппников — лишь потрескивание печи. — Помнишь, — говорит Драко, крепче сжимая чашку с какао, — ты спросил, кто ты для меня? — Помню. — Рон хмурится, будто боится ответа. — Ты — человек, из-за которого камни башни снова держатся. Человек, с которым тишина не давит. Человек, рядом с которым даже драная мантия кажется мантией-невидимкой — с тобой я за долгое время впервые ощущаю себя в безопасности. Он не тренируется в красноречии; каждое слово соскальзывает с языка само, как все годы до войны соскальзывали оскорбления. — Знаешь. — Рон медленно накрывает его руку. — Если бы мне год назад сказали, что я услышу такое от Малфоя… я бы сморозил что-то обидное. А теперь… — Огромные ладони сжимают тонкие пальцы. — А теперь просто хочу продолжать тебя слушать. Драко не хочет тратить время на разговоры. Зачем? Он медленно, давая возможность уйти или оттолкнуть, наклонился вперед. Рон приблизился первый. Поцелуй на тёплой кухне, пахнущий корицей, выходит неровным: носы сталкиваются, зубы задевают губы, кружки с какао опасно звякают.

***

Декабрь. Бал, посвящённый Рождеству. Снег за окнами, музыка, мерцающие факелы. Поттер, счастливо сияющий, высматривает кого-то в толпе. Гермиона, приехавшая в замок на одну ночь, тащит Рона на танцплощадку, тесно прижимаясь к нему в танце. Тот вежливо танцует, но Драко чувствует его взгляд через весь зал. Малфой просто стоит. Он чувствует себя лишним на этом празднике жизни. В открытую подойти к Гриффиндорцам и встать рядом с Роном он не может. Ему, собственно, плевать, что подумают о его сиятельной персоне. А вот насмешек и презрения к Рону он не допустит. Позже, в пустом коридоре, где светят только лунные блики, они сталкиваются лицом к лицу. — Знаешь, — тихо говорит Рон, — я долго пытался понять, чего мне не хватает, чтобы справиться с пустотой внутри и начать жить. — И? — Скорее, не «чего», а «кого». Он тянет Драко за лацкан сюртука. Поцелуй получается коротким, смущённым, но таким правильным, будто мир — с его руинами, победами и потерями — на миг собирается в цельное заклинание.

***

Январь. Зал трофеев. Раз в неделю Рон устраивает ночной обход — привычка после года партизанщины. Драко теперь идёт рядом. Лёд узором покрывает витрины, отражая два силуэта, которые долго называли друг друга врагами. — Смотри. — Рон указывает на табличку «Лучший ловец 1986». — Знаешь, кто тогда играл? — Кто же? — Чарли Уизли. Мама тогда так гордилась им. В этом году он со своим партнёром играет свадьбу. Представляешь, за пять лет жизни с ним он познакомил его с родителями только в это Рождество. Дома был страшный скандал. Мама грозилась не приехать на свадьбу, весь вечер игнорировала и притворялась, что это просто друг приехал с её сыном… — он смеётся, кажется, немного истерично. На мгновение становится страшно. Сможет ли Рон отказаться от их отношений, только чтобы не добивать свою маму ещё одним геем в семье? — Я надеюсь, нашёлся кто-то, кто его поддержал? — Драко говорил ровно, стараясь не пропустить в свой голос тревогу. — Нашёлся. Я. — Рон тепло улыбнулся Драко. — Нет, я, конечно, не стал говорить все подробности своей личной жизни. Но так и сказал: «Я гей, и если ты не поддержишь Чарли в его выборе, то я точно не познакомлю тебя со своим избранником». Тишина в Зале трофеев стала густой, как мёд. Драко всматривался в отражение Рона на стекле: медный отсвет факела скользил по огненным волосам, скулам, сосредоточенным бровям. Впервые с сентября в его груди поднимается не робость, а ярость на любое «нельзя», которое может снова разделить их. — Ты сказал это матери? — тихо переспрашивает он, чтобы убедиться, что не ослышался. — Сказал. — Рон пожимает плечами. — И даже не письмом, как я хотел это сделать раньше, представляешь? Я сказал это в лицо. Кажется, даже не покраснел. — И? — Сначала она… — Рыжий морщится, вспоминая. — Ну, «Ро-о-ональд!» в трёх октавах, слёзы, «Я потеряла сына-героя, а нашла сына-безответственность»… Но папа встал рядом и сказал: «Молли, у тебя семеро взрослых детей-волшебников, каждый из них огребал от драконов и тёмных магов, дай детям хотя бы право самим решать, кого целовать и любить». Драко невольно улыбается: мистер Уизли всегда производил впечатление тихого мечтателя, а не бастиона. — Так вот. — Рон прикусывает губу. — Отец её немного остудил, а Джинни добавила: «Мам, если ты лишишься ещё и нас, кто будет доедать твою рождественскую шарлотку?». Мама фыркнула сквозь слёзы… и, кажется, сдалась. Он делает паузу, будто проверяет, переварил ли Малфой эту новость. Драко кивает, чувствуя, как узел под грудиной медленно распускается. — Значит, она не против? — Она боится, Малфой. Больше за нас, чем за себя. Но я видел, как вчера она вышивала инициал «C» рядом с «Чарли» на новой скатерти. Если мать принимает хотя бы букву, рано или поздно она примет и парня, и… — Рон вдруг теряется, а уши вспыхивают. — …ещё одного парня. Драко отступает на шаг, как будто расстояние освободит лёгкие. — Не могу поверить, — тихо говорит он, — что я благодарен за смелость одного рыжего из семейства Уизли. — Не делай этого «рыжего» таким отчуждённым, — мягко перебивает Рон. — Он стоит и держит твою руку. Малфой вздрагивает: ладонь Уизли действительно сомкнулась вокруг его пальцев — легко, почти не ощутимо. И в этот момент огромное, тяжёлое «А как же моя мать?» ударяет по голове так же сильно, как «круцио» в прошлом мае. — У меня, — выдыхает он, — всё не так просто. Рон вслушивается, не перебивает. — Нарцисса Малфой… — Драко произносит имя матери так, будто говорит об уважаемой, но совершенно посторонней женщине. — Она вытащила меня из всего этого ада и погрязла в нём сама. Представления о приличии у неё вбиты с пелёнок: наследие, фамильные браки, чистота крови… Я даже не знаю, как начать разговор. После войны мы почти не общаемся. На мои письма она ответила всего один раз. Она даже из комнаты почти не выходит. — Начни с того, что ты жив, — спокойно предлагает Рон. — Всё остальное — детали. — Детали, которые пишут в родословной на пергаменте длиной в восемь поколений, — горько хмыкает Драко. — Отцу я даже если бы и захотел, никогда не смогу признаться. И Рон делает то, чего Драко никак не ожидает: достаёт из внутреннего кармана маленькую серебристую ракушку. Она мерцает, будто дыхание моря запечатали в металле. — Чарли привёз из Румынии сувенир. Я подумал… тебе пригодится. — Сувенир? Чтобы что — покласть в сейф и пусть пылится? — Нет. — Рон раскрывает створки: внутри крохотная жемчужина на тонкой серебряной цепочке, рядом — свёрнутая в трубочку записка. — Жемчужина — ментальный проводник. Рядом заклинание связи. Произносишь заклинания, шепнёшь имя — услышит тот, до кого ты хочешь достучаться. Поговорить можно хоть с матерью, хоть с узником Азкабана. Малфой чувствует, как внутри что-то хрупкое трескается — не больно, а облегчённо. Он закрывает ракушку, прижимает к груди. — Ты… ты серьёзно? — Более чем. Я не хочу, чтобы «Мёртвая тишина Малфой-мэнор» стала нам могилой. — Боги, Уизли… — Драко хрипло смеётся. — С таких речей начинается либо великая битва, либо великая глупость. — Не думаю, что нам это подходит. Уже поздно, нужно заканчивать обход. — Рон закидывает сумку на плечо. — Но сперва стащим что-то на кухне. Ты вообще хоть чем-то питался в эти каникулы? Ты похож на пришедшего с того света. — Свет — это когда тебя кормят мамиными пирогами? — Если пироги сытные и сладкие, то это и есть рай. Они выходят из Зала трофеев, и ледяные узоры на витринах трескаются под резким перепадом температуры — весёлые, похожие на фейерверк.

***

14 января. Совятня. Полночь. Драко стоит перед нахохлившейся птицей с давно запечатанным конвертом. «Мама» — каллиграфически выведено тёмно-зелёными чернилами. Внутри — не просто письмо, а половина души: объяснение, признание, просьба не отдаляться от него и обязательно встретиться в выходные. Перед тем, как привязать конверт к лапке нахохлившегося почтальона, он, прикасаясь к жемчужине, дрожащими губами шепчет: — Рон. Ментальный ответ приходит сразу, тёплый и крепкий, словно рука на плече. — Я здесь. Этого достаточно, чтобы запечатать страх. Конверт вместе с птицей исчезает в окне совятни.

***

Февраль. Вечер. — До войны мне нравилось, чтобы каждый праздник был громким. — Рон смотрит на ряды столов в библиотеке. — Подарки, салюты Фреда и Джорджа, шум… а теперь я люблю, когда тихо. — Тишина, — повторяет Драко, — перестала пугать, когда в ней появилось твоё дыхание. Они сидят на одном из столов, болтают ногами, как первокурсники. Рядом стоит изящная шкатулка, перевязанная серебряной ленточкой. — Открывай. — Драко подталкивает локтем. Внутри — новая пара перчаток для полётов. Кожа цвета ночного неба, подкладка из тёплого драконьего пуха. На тыльной стороне вышивка — тонкий змей и лев, свернувшиеся спиралью, словно защищают друг друга хвостами. — Малфой… — Рон сглатывает, давая словам осесть, — это… — Не благодарности ради, — кивает Драко. — Просто чтоб твои пальцы перестали мёрзнуть во время полётов и пока ты учишь Гриффиндорских бездарей побеждать. Рон смеётся — громко, светло, как будто продавил саму грудную клетку. И звук этого смеха отражается от сводов, заполняя пустоту, где раньше стоял только звон битого стекла. Драко запирает этот момент в своей голове, как ловец запирает снитч в кулаке. Рон усмехается, расстёгивает рукав своей мантии и протягивает руку. На запястье — свежевыжженное рунное клеймо: две буквы, «D» и «R», окружённые стилизованным щитом. — Что ты с собой сотворил?! — ахает Драко. — Перманентная угольная татуировка. Не смоется. Слизеринец касается символа кончиками пальцев, будто проверяет на прочность. — С ума сойти, Уизли. Тебя никогда не учили, что метки могут изменить судьбу? Рон притягивает его за шарф, и их лбы соприкасаются: — У меня уже была одна судьба. Хватит. Теперь хочу ту, где «рыжий плебей» и «слизеринский сноб» вместе чинят башни, пишут письма и каждый раз побеждают собственных призраков. Ветер поднимает с земли серебристые хлопья. Они тают, едва коснувшись горячих лиц. Драко шепчет: — Значит, так и будет.

***

Апрель. Весна приходит неожиданно: однажды утром за окном цветут нарциссы, а Драко ловит себя на мысли, что больше не считает дни до выпуска — он считает моменты, когда Рон смеётся. Считает шаги, ведущие к башне, где они разговаривают до рассвета. Считает поцелуи, считает удары собственного теперь уже устойчивого сердца. И если бы кто-нибудь сказал ему год назад, что всё это возможно, он бы бросил в того проклятием. Пахнет влажной землёй и мокрым мхом. Драко сидит на скамье, опёршись спиной о носатого каменного фавна, и кончиком ботинка чертит бороздку. Рон лежит, заложив руки за голову, уставившись в вереницу пушистых облаков. На щеке отпечаталась травинка — Малфою смешно и нежно. Драко ощущал, как его сердце наполняется теплом. Каждый миг, проведённый с Роном, стал для него настоящим волшебством. В начале года всё казалось сложным и запутанным, как будто они были двумя звёздами на разных орбитах, которые никогда не должны были пересечься. Но вот, они нашли друг друга, и теперь их жизни переплетались, как ветви весенних деревьев, полных новых надежд и обещаний. С каждым смехом Рона, с каждым его взглядом, полным искренности и света, Драко чувствовал, как его мир меняется. Он больше не боялся открыться, больше не прятал свои чувства за маской холодности и гордости. Вместо этого он позволял себе быть уязвимым, позволял себе любить. Он смотрит на профиль рыжего — ровный, спокойный, загорелый от апрельского солнца. Мир, в котором есть этот профиль, уже никогда не будет прежним: в нём навсегда появилась точка отсчёта «после Рона».

***

Май. Последний экзамен. У кабинета трансфигурации. Рон тихо дёргает галстук Драко: — Слушай… а что после выпуска? — Две идеи. — Морозец в голосе Малфоя — чистая игра. — Испытательный срок зельевара в Мунго или стажировка в Отделе рекультивации исторических магических объектов. — Обе в Лондоне? — Да. — Совпадение, — улыбается рыжий. — Академия Авроров тоже в Лондоне, представляешь? Драко подаётся вперёд и аккуратно, почти застенчиво, касается губ Рона: — Совпадение, конечно.

***

Июнь. Маленькая квартира на Черинг-Кросс-роуд. Краска на стенах пахнет яблоком, на подоконнике стоят три горшка с розами — подарок Нарциссы. Между ними втиснут крошечный огненный тис, выращенный в «Норе». Полки ждут книг, а в центре комнаты — один-единственный стол. На нём — записка рукой Снейпа: «Поздравляю. Когда будете в Мунго — загляните. Мне нужны ассистенты». Рядом, на том же листе, торопливым почерком Поттера: «Ждём в выходные на Гриммо, иначе нагрянем в гости». Драко ставит последний чемодан, оглядывается. — Наш дом больше похож на развалины, чем на замок. — Тем и лучше. Будет чем заняться летом. Рон запускает в воздух золотой снитч-часовню — артефакт, подарок Поттера, помогающий установить защиту на дом. Тот разворачивает крылья, щёлкает, пробуя пространство, и плавно парит по дому. — Ты знаешь, — произнёс он, подходя ближе к Рону, — мне кажется, что счастливее я никогда себя не чувствовал. Рон повернулся к нему, его глаза светились счастьем. Это была надежда, мечта о будущем, которое они могли построить вместе. — Я никогда не думал, что мы дойдём до этого, — признался Рон, поправляя волосы, которые ветер растрепал во время их прогулки. — Но теперь, когда мы здесь, я не хочу, чтобы это когда-либо заканчивалось. Они совершенно счастливы! История только начинается.