Quid Pro Quo

      Пир-Поинт день и ночь блистает огнями, словно жизнь в нем кипит вечно, без пауз и перерывов на сон. Огромное здание корпорации возвышается так, словно куполом желает коснуться купола искусственной атмосферы, пробить его шпилем и выпустить воздух из легких каждого жителя, пока на счета текут беспрерывным потоком кредиты, пачками банкнот выстраивая стену во имя Клипота. Небоскребы вокруг отражают стеклянными стенами свет вывесок, фонарей и фар мини-джетов, выстроившихся в пробку в воздухе, подобно пробке на земле — для классов похуже, рангом пониже. Центр шумит и бесконечно бежит куда-то, люди толпами снуют то там, то тут, а атмосфера роскоши капитализма пропитывает каждую пылинку четырехмерного пространства.       Стоит отъехать подальше, туда, где гомон слоганов и реклам затихает, где тысячи этажей сменяются сотнями, а затем и десятками, где по разбитым дорогам (опять не хватило бюджета на ремонт) шатаются вышедшие давно из тренда и отставшие от технологий машины, становится не так живо и ярко. Тут не живут большие шишки и крупные инвесторы. В небольших квартирках, а то и коммуналках ютятся низкоранговые работники: стажеры, офисные черви, охрана — все те, кто хоть и питает незаметно жизнь компаний, но все же выполняют внешне незначимую и простую работу. Они не несут пользы для корпорации, не обеспечивают выгодные сделки или гигантские денежные прибыли. Их кошельки вечно пусты, пока высокоранговые сотрудники выбрасывают кредиты на ветер за низменные развлечения и быстрый дофамин, они пытаются выжить, берут кредиты и займы, скатываются на дно социальной лестницы, потому что цены в магазинах давно растут быстрее, чем их должности и зарплаты.       Здесь процветает хаос, насилие и черная торговля. Словно на какой-нибудь Талии, тут легко можно стать жертвой вора или отчаявшегося от многолетней депрессии клерка с ножом. В закуточках прячутся закладки с порой паленной дурью, а подпольное казино всегда мухлюет, даже не стараясь быстро убирать тела тех, кто проиграл последнюю жажду жить.       Но именно на этом хаосе здешние обитатели еще живут, еще обеспечивают семьи, участвуют в общем денежном обороте, сами того не желая. Некоторые зажравшиеся и заскучавшие богачи не раз заглядывали в эти захолустья, устав от легального алкоголя, веществ и азарта. Какое веселье в том, что синтетические наркотики почти не вызывают физического привыкания и отход у них безболезненный. Какой риск в том, чтобы крутить обычные автоматы с четкой теорией вероятности. Разве интересно постоянно чувствовать за собой глазок камеры и знать, что ни один дурак не сунет руку в твой карман, где уже швы расходятся от количества карточек и размера новейшего телефона.       Авантюрин был из таких. Риск тек у него в венах вместо крови, перенося с собой не кислород, а чистый адреналин. Он жил азартом и дышал им запойно, как вырвавшийся из загазованного города на природу. Но единственный пейзаж, которым он мог дышать, блистал сухим жаром песков, словно золотом, и в нем же он захлебнулся когда-то кровью.       В погоне за ощущением жизни, за теми немногими эмоциями, что он еще был способен ощущать, особенно, после Небытия, высосавшего у него остатки души, если та еще и трепыхалась где-то в груди, Авантюрин стал частым визитером подобных шлаковых мест. Хотелось так, чтобы больно, мерзко, страшно, но с тем же ярко, словно взрывающиеся под веками фейерверки. Чтобы трахаться в угаре на грязных простынях, а потом с ненавистью тереть свое тело до ссадин в попытке забыть прикосновения, чтобы спускать миллионы за рулеткой с магниченным шариком, а потом каким-то чудом, не иначе, сорвать банк, чтобы занюхнуть слишком крупные частички пыли до адской боли в раздраженной слизистой, а потом среди разноцветных кругов перед глазами видеть Рац[][], чтобы рука тряслась, снимая предохранитель с пистолета, в котором пять пуль из шести, жать на курок в ожидании, когда он увидит Ра[][][], чтобы стоять потом на коленях в толчке кабака, давясь членом и позволяя использовать себя, как шлюху, хотя Р[][][][] не понравилось бы это слово. В общем все, чтобы забыть, что случилось на Пенаконии, забыть, что произошло там, в Небытие, забыть, что [][][][][] [][][][], что на его шее холод кулона, холод, потому что [][][][][] [][][][][] [о! Н?][м£r##т! в][я?][у--л…!].       Иногда это было тяжело не помнить, иногда слишком страшно забыть. Блистер с грязно-серыми таблетками, совсем не похожими на разноцветную, словно конфетки, брендовую синтетику, должен это исправить хотя бы ненадолго.

***

      Небытие… Такое странное место. Многие думают, что оно черное. Или же наоборот слепяще белое. Но никто из них не прав. Небытие не имеет цвета. Оно словно поглощает весь свет, все краски. Невозможно увидеть даже собственное тело. Будто… Не существуешь. Нет ни звуков, ни запахов, температура не ощущается никак, нет ни одного дуновения ветра, даже если помахать рукой или подуть. Будто и воздуха нет. Хотя почему будто. Это же Небытие. В нем… Ничего нет.       Рассекший небо взмах меча рассек и Авантюрина. Прямо на его глазах. Не было крови, не было тела. Он просто исчез, словно его засосало в разлом. А ему, Рацио, оставалось лишь наблюдать издали, как того предписывали должностные инструкции. Вообще-то ему и ту записку не следовало отдавать по правилам, но он не мог не попытаться. Какой ученый отвергает гипотезу, даже не попытавшись. Очень жаль, что ставкой в этом эксперименте была чья-то жизнь. Жизнь Авантюрина.       Они не были друзьями, тем более любовниками. Просто коллеги, с трудом переносящие друг друга, вечно цапающиеся из-за разных взглядов, разного прошлого, просто разной жизни. Просто иногда Авантюрин был особенно разбит, просто иногда он проигрывал в русской рулетке, благо, лишь в мире снов. Болезненно просыпался ото сна в своей раковине, побелевший и с заходящимся тахикардией сердцем. И почему-то Рацио неизменно случайно находил причину заглянуть в чужой номер. Первые разы Авантюрин бросался на него, словно раненый дикий зверь, хотя едва не валился с ног. Но когда оказалось слишком, слишком плохо, сдался. Рычал, смотрел исподлобья, но почему-то так охотно отдался в его руки, теплые, обнимающие вокруг груди, пока под ладонью быстро билась испуганной птицей об клетку жизнь. Просто однажды Авантюрин надрался, как часто бывало, чем-то приторно-сладким и коварно-крепким, что продавалось в баре мира Грез. И встал на колени, полез рукой в ширинку. А Рацио не дался, отбивался и нудел на ухо, пока вдруг не увидел блеснувшую на щеке слезу. Потом была долгая ночь, нет, вовсе не страсти, но слишком сокровенного шепота, который остался бы в тех стенах навечно.       Они не были друзьями, не были друг другу особо никем, никогда не называли это ни одним словом. Но когда со «смерти» Авантюрина прошло несколько дней, а новостей так и не было, даже знака, что тот выбрался, что тот жив, Рацио не выдержал. Он знал, как опрометчиво поступает. По уставу, ему стоило доложить руководству и ждать дальнейших указаний, может, вызывать подкрепление, а в крайнем случае составить рапорт и вернуться домой. Но словно мозги вышибло. Никакой рациональности, ни одной крупицы разума. Какой же он идиот. Это ведь самая глупая затея, что можно было придумать, пойти к эманатору Небытия и…       — Госпожа Ахерон, я прошу об одолжении.       Небытие сводило с ума. Мозг умирал от отсутствия сигналов, новые нейронные связи не формировались. Память стиралась медленно и потому мучительно. Сначала мелочи вроде текста статьи, прочитанной неделю назад, или срока сдачи отчета. Потом целые фрагменты событий стали выпадать из головы. Потом он осознал, что не помнит, сколько ему лет и как называлась планета, где он родился. Потом имя… Шаг за шагом, воспоминание за воспоминанием, [][][][][] терял себя. Он не знал, сколько времени провёл здесь, в этом ничто. Час? День? Месяц? Несколько лет? Одно он пытался сохранить всеми силами, повторяя немо раз за разом, не слыша собственный голос, шепча губами, но не ощущая их шевеления и соприкосновения.

«Н а й т и е г о»

«Н а… т и е г …»

«Н а… Т и… О»

«А… Й… Го…»

«И… О…»

».........»

      Он не увидел — здесь невозможно было видеть, не услышал — звуков тоже не было, даже не коснулся — нервы давно отмерли, лишив чувств. Скорее… Ощутил? Чем-то глубоко внутренним, что, наверное, называли тем самым мифическим шестым чувством. Будто невидимый тонкий луч пронзил стрелой. Он не помнил уже, что это, кто это, почему это ощущает. Он искал? Кого? Зачем?       Протянул руку, не осознавая этого, схватил — казалось пустоту, но пальцы сжались не до конца. Никакого сопротивления в ответ. Он не шел, здесь невозможно было идти, но стремился куда-то не телом — душой. Рвался, не щадя себя, вкладывая каждый вдох, каждую каплю крови, каждый стук сердца. Так глупо, зачем он это делает, зачем?! Это же убивает, хотя казалось, что он и так давно умер. Инстинкты орали остановиться, отпустить. И все же не мог. Пальцы не разжимались. Хотелось закричать, разодрать глотку, но из горла не вырывалось ни звука, только боль обжигала изнутри. Эоны… Кто такие Эоны? Гаятра… [][][][][][][][][] говорил о ней? Разве? Когда? Но помогите… П О М О Г И Т Е       Яркий белый свет. Боль. На мгновение увиденный и отпечатавшийся на подкорке силуэт. Светлые волосы, такие мягкие на ощупь из-за множества уходовых бальзамов и масок. Яркие глаза, такие необычные и привлекательные. Черное клеймо на лебединой шее. А главное, на мгновение приподнявшаяся в вдохе грудь. Если слезы и текли по его щекам, он это не чувствовал. Небытие было готово сделать лишь одно исключение. И оно предназначалось не для него.

***

      Авантюрин плохо помнит, в какой момент очнулся окончательно. Кажется, в сознание он начал приходить довольно скоро, окруженный пищащими аппаратами, облепленный датчиками и трубками, некоторые из которых были пропихнуты в горло и неприятно царапали стенки. Руки были исколоты капельницами. Но он слабо понимал происходящее, понимал ли вообще хоть что-то? Словно выключили все эмоции, всякую заинтересованность в окружении, в жизни. Он жив, да. И это воспринималось просто как факт. Ни одного вопроса не возникало в голове. Например, почему конкретно он жив? Авантюрин точно помнил сражение, взмах катаны Ахерон, а затем ничего. Не в том смысле, что память потерял, а буквально ничего. И в этом ничего он теряется. Как долго это было, был ли он в сознании, как выбрался, впрочем, все это совершенно неважно. Ни одна из мыслей не откликалась хоть чем-то. Любопытством, страхом или облегчением. Просто… Ничего.       Наверное, первые недели две он валялся чуть ли не овощем. Нет, он все понимал, даже начал вставать и ходить на проверки и процедуры, разговаривал с Яшмой и отчитывался перед ней за проваленную операцию. Только все с абсолютно ничего не выражающим лицом и тоном. Даже привычной маски-улыбки не было. Потому что какой в ней смысл, если страха или тревоги тоже нет. Яшма казалась полностью спокойной, но в глазах стоявшей за ее спиной Топаз читалось беспокойство. Странно, ему казалось, что их и друзьями не назвать. Зачем ей вообще быть здесь, проведывать без повода, в отличие чуть ли допрос не устроившей ему Яшмы. Ну и ладно.       Спустя еще неделю, когда Авантюрин наконец смог появляться на собраниях не только в виде голограммы, он также смирился с утратой эмоций. В целом, это поначалу казалось неплохим. Радость он и так чувствовал крайне редко последние лет так пятнадцать своей жизни, а чего плохого в том, чтобы в кои-то веки огородиться от всего негатива. От страха, от паники, от боли, от скорби.       Говоря о скорби. Когда в то же время на одном из собраний сухим фактом прозвучало: «Консультант отдела стратегических инвестиций, доктор Веритас Рацио, пропавший без вести, объявлен мертвым», — внутри ничего не всколыхнулось. Док мертв. Что ж… Возможно, это как-то объясняет, почему жив Авантюрин и почему на его шее все еще висит дурацкий кулон с головой совы и тонкой запиской внутри с текстом от руки, а не набранным на компьютере. Ему бы почувствовать печаль, хотя бы укол потери — они были одновременно совсем не близки, но доктор плотно залез под его броню из плоти и ребер куда-то слишком глубоко, — но он не чувствовал ничего. Это… Не пугало, но вызывало диссонанс в голове похуже, чем когда крылатый ублюдок влез к нему в мозг и выкручивал каждую клеточку своей «гармонией».       Диссонанс такой, что, сидя на кровати и сжимая в руке до боли прохладную поверхность кулона, Авантюрин пытался заставить себя выразить хоть что-то: заплакать или разозлиться, закричать или прижать последнее оставшееся от Рацио к себе ближе. Но натыкался на пустоту внутри, будто что-то безвозвратно вырезали и больше не вернут.       Он попытался с этим смириться, вот только через несколько дней уже осознал, что не уверен, жив ли вообще. Мир казался пластилиновым, ненастоящим. Будто он просто плохой актер в некачественном фильме. Все проходит мимо, никак не задевая, а сам он оторван от реальности, застрял душой где-то там, в давящем Небытие.       Терять нечего. Он уже считай мертв, потому что какая это жизнь, так, существование в теле. Авантюрин начал с малого — привычные казино, клубы и бары. Тщетно. Короткий всплеск гормонов, словно имитирующий эмоцию, а затем пустота. Еще более глубокая и давящая. Слишком мало. Он все больше удалялся от знакомого центра в сторону неблагополучных грязных районов. Разрушал себя до основания, нарываясь на грязную драку, в которой даже не сопротивлялся толком — вот бы почувствовать страх за жизнь, жажду избежать боли, — но только и получалось слегка морщиться на физическое ощущение. Людям, которым он платил за избиение, самим скучно становилось и его бросали в собственной крови у стены. Регенераторы все равно заживляли все за пару секунд. Играл в самые рискованные игры в местном подпольном казино, где шанс выиграть бесконечно стремился к нулю, выигрывал — но в мыслях только: «как всегда». Позволял трахать себя на грязных простынях, унижать и звать шлюхой. И где-то тогда, между разорванной задницей и плевком в лицо, наконец-то разлилось первое чувство: стыд. За ним боль, страх, унижение, волной захлестнуло до тошноты, он и проблевался там же, а потом, когда все закончилось, сидя на покоцанной плитке душа, его охватила истерика, разрывающая и такая желанная одновременно. Он живой. Он чувствует это. Так и не снятый с шеи кулон пульсировал в такт его дрожащим плечам, вероятно подпрыгивая на груди от всхлипов.       Раз за разом, погребая себя в грязи, боли и страданиях, Авантюрин становился, кажется, зависим от негатива. Его всегда было проще получить, чем позитивные эмоции, а какая разница, что именно чувствуешь, если главное то, что ты ч у в с т в у е ш ь. Больнее, больше, жестче, даже когда все нутро раздирает от желания сбежать, даже когда в голове бьется: «Хватит! Прекратите! Я не могу, не могу больше! Хватит!» — даже когда дышать не получается между рыданиями и ненависть к себе душит удавкой… Это лучше, чем ничего.       Было глупо предполагать, что это истязание станет панацеей. Спустя два месяца после вызволения из Небытия его психика трещала по швам. Начались галлюцинации. Иногда, уткнувшись щекой в подушку, пока сзади пыхтел подцепленный у барной стойки некто, в углу комнаты на него с осуждением смотрел док. Авантюрину в такие моменты хотелось рассмеяться в голос, немного истерично и вовсе не от веселья. Или в бокале дешевого виски почему-то казался взгляд закатных глаз. Или, прижимая дуло к виску, он чувствовал теплую пульсацию на груди, куда он в первую встречу уткнул чужую руку с револьвером, а теперь там висело последнее напоминание о человеке, который хотел стать гением, а по итогу умер глупцом, ошибившимся лишь раз в том, что решил променять свою жизнь на его.       Где-то между саморазрушением в распорядок то ли дня, то ли ночи — Авантюрин с трудом следил за временем, — вплелись цветные таблетки и порошки. Вставляло куда лучше коктейлей на паленном роме, даже появлялось на короткое время чувство эйфории, светлой радости. Безумный смех вырывался с губ, мир вертелся и бил в глаза вспышками, а тело становилось таким легким, словно все так и было всегда хорошо, словно все в порядке… Чтобы через час-полтора бессильно драть шею и плечи ногтями, прибитый к земле отчаянием и страхом. А с губ все так же льется смех, потому что он чувствует. А потом в опустошении измотанной психики хвататься за пистолет и вставлять одну за другой пули в барабан, пока не заполнятся все слоты, класть холодное дуло себе на язык, подворачивая запястье, чтобы угол стремился вверх, к мозгу. Дрожащей рукой снимать предохранитель…       «Останьтесь в живых»       Короткие три слова всплыли в голове, когда палец давил на курок, сердце кольнуло, а кулон, касающийся голой кожи, начал ощущаться куда ярче, отвлекая на себя, на раздражитель холодного металла у ямки ключиц. И Авантюрин не решался. Он не может сделать жертву, эту глупую жертву, напрасной.       Пистолет, отброшенный в угол, загремел об кафель до боли в ушах, так мерзко, пугающе металлически холодно. Дрожащие руки обхватили футляр, вытащили записку, слегка помятую с этим аккуратным, сука, почерком, который так разительно отличался от его, кривого и неуверенного. Глаза скользнули по наизусть выученному тексту.       «Невозможное в мире Грез не «смерть», скорее «сон». Останьтесь в живых. Желаю вам удачи»       Док… Ты такой глупый. Я не умру пока.       И круговорот безумия продолжался с начала, которое никто и никогда не определит, как у замкнутой цепи нет концов.       Грязно-серые таблетки, цветом намекающие, что это чертов спрессованный мусор с налетом сильнодействующих веществ, от которых мозг унесет мгновенно. Ну ладно, не настолько быстро, как если колоться или вдыхать сразу в нос, но колоться Авантюрин не собирался уж точно, не та степень отчаяния, чтобы рискнуть подцепить СПИД или сифилис от кого-то из местного сброда. Кончать жизнь в язвах, буквально гниющим, не хотелось даже в самые плохие времена. Мерзко, некрасиво. В жизни слишком много уродливого и так. А что до порошков, носоглотка точно еще одного вдоха не переживет, слизистая разодрана в мясо, а он здесь для удовольствия и эйфории, а не агонии на каждую кроху кислорода, проходящего через ноздри.       Так вот таблетки. Подозрительным в них было все. От дорогой по местным меркам цены за нечто с неизвестным составом и действием, до странной ухмылки дилера. Вообще-то Авантюрин не дурак, да и вещества видел и пробовал всякие. Наверняка очередная паль с не пойми какой дозировкой… Да плевать, по первой поймет.       Сегодня был тот день, когда было не так плохо, как обычно. Не было потребности опять втаптывать себя в грязь и боль, закинувшись чем-то для обострения чувств. Вроде даже хорошо это. Что в груди ныло и болело не от действия Небытия, а нахлынувшей в последние недели тоски. Он часами крутил кулон в руках, больше не пытаясь заставить себя чувствовать, но к своему собственному удивлению почувствовал. Жаль, не благодарность, светлую печаль или любовь. Оглушающее горе, вина и ненависть.       Почему, Р-[]? о?! Разве я стоил того? Стоила эта бесполезная грязная жизнь того, чтобы все так быстро и бесславно закончилось для тебя?! Идиот! Глупец! Поэтому тебя и не приняли бы никогда ни в какое общество! И не примут… Не примут больше никогда, даже если захотят, даже если… Уже неважно совсем.       Слезы душили, но никак не хотели капать из глаз. Между ключиц слегка отдавало теплом. Иногда Авантюрину казалось, что он давно поехал крышей, раз чувствует тепло от холодного металла. Но иногда благодаря этому лёгкому ощущению получалось уснуть.       Он не спал толком с самого возвращения из Небытия. Боялся. Потому что во сне он снова оказывался там. В полной темноте, без ощущений, без мыслей. Это проходило за секунды, он просыпался через несколько часов. Но этих секунд обычного для любого человека сна без сновидений хватало Авантюрину для того, чтобы в очередной раз «омертветь».       А пока было странно, не хорошо, но и не ничто. Просто плохо. Это даже успокаивало, хотя бы жизнь колола кончики пальцев. Но как любому существу хотелось бы хорошо. И кругляшок в ладони поможет. Совсем ненадолго, а потом будет еще хуже, но руки тряслись, как у зависимого (почему как?), лишь бы оказаться в этом светлом ярком мареве искусственного счастья. На час, на минуту, на мгновение…       Мерзко-приторный вкус шипит на языке. Слюна глотается с трудом, застревает в горле. Хочется откашляться. Не выходит. Противно. Теперь ждать. Обычно хватает минут двадцати с его метаболизмом. Авантюрин ложится на пол своего «номера» в местном мотеле. Проводит взглядом линии по трещинам в побелке на потолке. Он уже много раз так делал. Даже пытался сложить их в узор, рисунок, но натыкался на черты, которые одновременно хотел и боялся забыть. Так что лучше просто линии, лабиринт, у которого нет выхода, а каждая веточка дороги заканчивается тупиком или пропастью в виде отвалившегося куска штукатурки.       Почему же все еще ничего не чувствуется? Обычно, в это время голова уже начинает кружиться, а взгляд плыть. Может эти дольше действуют? Но черт, ему надо сейчас! С вымученным стоном Авантюрин переворачивается на бок, хватает блистер и выдавливает еще одну, нет, две, чтобы наверняка, с раздражением крошит зубами, глотая мерзкую сладкую пыль. Снова ждет. Это ведь должно быть много. Как бы не передознуться. Смерть звучит заманчиво, но так бездарно просрать чужую жизнь жалко. Своей Авантюрин ее не считает, он должен был и умер в Небытие, а это… Это просто украденная его жизнь.       Какого Эона все еще ничего?! Это начинает раздражать до отупения. Оттикал час, мысли отвратительно давят на мозги, а бесконечное ожидание прихода, всплеска синтетической радости, вызывает горькое разочарование, которое сменяется душащим удавкой, обжигающим открытым пламенем — так мучительно сгорают заживо — отчаянием. Почему?! Почему не работает?! Он… Он ведь просто хочет чувствовать. Неужели резистентность?! Быть не может, просто мало, мало, ему так надо…       Остаток партии отправляется в горло, с ненавистью Авантюрин заставляет себя проглотить, царапает горло, его тело трясется в припадке, потому что нервная система не выдерживает. Пожалуйста… Пожалуйста, просто подействуй уже… Он не может так больше…       Авантюрина тошнит на себя же. Обильно, мучительно, желчью и первой, проглоченной таблеткой, с пеной у рта и захлебывающимися звуками. А затем его накрывает. Рыдания, больше похожие на истеричные вопли, лопнувшие в глазах от напряжения сосуды, потому что глазницы дерет солью, но влаги нет. Он бьется головой об пол, разбивает в моменте кожу на лбу, но не чувствует этого совсем. Беспросветный мрак, как Небытие, но хуже. Там чувствуешь себя мертвым, а сейчас он ненавидит то, что жив. Почему… Почему когда нужно было больше всего, когда он был в дерьме, ублюдок подсунул подделку. Как?! Как теперь почувствовать хоть что-то, кроме отчаяния?!       Это ты во всем виноват, доктор, блядь, Веритас Рацио!!!       Авантюрин хватает кулон, сдергивает с шеи рывком, разрывая застежку и царапая и без того кровоточащую от следов ногтей кожу. И с силой швыряет себе под ноги, вкладывая всю боль, весь страх, все, что у него осталось. Стекло разлетается на мелкие осколки, некоторые впиваются в колени и руки. Даже не чувствуется. Записка внутри сминается, но Авантюрин не смотрит на нее, рвет в клочья, а затем снова воет в голос от осознания, что натворил.       — Прости… Прости меня… Я не могу так больше, я не могу остаться в живых… Док… Док, помоги мне… — бессвязный лепет срывается с его губ, пока он жмет к себе осколки и обрывки бумаги, вновь и вновь раня себя до крови и не сознавая этого.       Взгляд застилается пеленой влаги, которая никак не может пролиться уже. Сухой плач сотрясает маленькое измученное тело. Авантюрин не видит, да и не может видеть, как эфемерное нечто дымкой опускается вокруг него коконом. Окутывает, как одеялом. Совсем-совсем тонко, это не одеяло даже, скорее накидка из органзы. Сливается с кожей, телом, впитывается внутрь, как вода в губку.       В этот момент по его щекам начинают течь слезы.       — Док… — так глупо, абсолютно бессмысленно шепчет Авантюрин, лелея осколки в исцарапанных ладонях. — Веритас…       А на душе становится вдруг тепло. Даже… Хорошо. Подумал бы, что наконец-то дождался прихода, но все иначе. Так щекотно, приятно, совсем не резко, а плавно и мягко, как поглаживание… От этого страшно даже. Страшно настолько, что не пошевелиться, даже не вдохнуть… Разве он может такое чувствовать? Чувствовал ли когда-то? До Небытия, Гаятра, он забыл… Забыл, каково это…       Смех вырывается глухо и коротко изо рта, а затем окончательно вместе с прорвавшей внутри плотиной звонким, таким ошалелым хохотом льется с губ, в нем столько тоски, сколько любви, столько страдания, сколько облегчения, как вышедший гнойный нарыв. Даже осознать никак не получается. Он чувствует! Чувствует! Тело дрожит, как натянутая струна, как струны, мажорный аккорд исполняющие, неуверенно, совсем не выучено, так трепетно и боязливо, но стараются. Сердце бьется так быстро-быстро, так живо…       Рана Небытия затягивается окончательно, поглотив напоследок светлый огонек. XyX привел весы в баланс.       Останься в живых. Желаю тебе удачи, дорогой игрок.