Напоказ

Кожаное кресло шипело под Уиллом, как живое. Вцепившись в подлокотники руками, он разглядывал стерильно чистый пол и игнорировал собеседника. Ганнибал Лектер, его профессор по анатомии, ощупывал папку. Длинные, безупречные пальцы скользили по листам, и Уиллу почудилось, что тот читает текст через кожу подушечек, как слепой. — Ваше эссе, мистер Грэм, — голос был низким, бархатным, но резал тишину, как скальпель. — …это крик, вежливо упакованный в академические формулировки. Но от этого не менее отчаянный. Уилл сдвинул брови к переносице. Он ненавидел эти сессии, ненавидел то, как преподаватель нахваливал его «одаренность». Но больше всего он ненавидел тот нескрываемый интерес, который видел в глазах Лектера. Тот же интерес, что видел у всех. Так называемый «дар» Уилла был проклятием, которое врачи называли «гиперэмпатией». Проще говоря, его мозг был лишён естественного фильтра. Когда обычный человек смотрит, как кто-то режет лук, он просто видит процесс. Уилл же не просто видел — он чувствовал щиплющую боль в собственных глазах, ощущал холодок металла на своих пальцах и запах лука в носу. А когда дело касалось серийных убийц… он проваливался в их сознание с головой, ощущая не просто логику, а самую суть их побуждений. Он возвращался с места преступления не только с уликами, но и с чужими чувствами, прилипшими к нему, как вторая кожа, которую невозможно содрать. Для профессоров-криминологов он был уникальным инструментом. Для коллег — диковинкой. Для Лектера… Уилл не был уверен. Все они хотели его «разгадать». Для Уилла это ощущалось так, будто его череп стал стеклянным публичным музеем, по которому ходят посторонние, тычут пальцами в экспонаты и шепчутся. И сейчас, под тяжёлым взглядом Лектера, он снова ощущал, как его мысли аккуратно раскладываются на столе для тщательного изучения профессором. — Ваша эмпатия… — Ганнибал сделал паузу, давая тяжелым словам повиснуть в воздухе, — это не дар. Это роскошный костыль. И вы хромаете на него настолько, что это смотрится почти неприлично. Уилл подавил рык раздражения, чувствуя, как пересыхает горло. Это была не та сессия, где он мог отсидеться, отмалчиваясь. Ганнибал явно охотился. — Декан считает вас уникальным инструментом. Вы «влезаете в шкуру» преступника. Но это ложь, — профессор отложил папку и сложил руки на столе. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был под контролем. — Вы не влезаете, а надеваете её сами. И боитесь, что она к вам прирастёт навсегда, став единственной, что у вас есть. — Вам хочется думать, что я получаю от этого удовольствие? — вырвалось у Уилла сквозь оскал. Лектер встал. Его движения были плавными, текучими, лишёнными всякой суеты. Он подошёл к креслу студента, пододвигая к нему бумагу и ручку. — Что это? — Уилл не двинулся, смотрел на лист, как на змею, готовую к удару. Бланк был слишком официальным, с водяными знаками; это не походило на университетские формы. Ганнибал молчал. Он обошёл стол и сел на его край, оказавшись слишком близко. Его взгляд до неприличия очевидно скользнул по лицу Уилла, по его напряжённой шее, по белым костяшкам пальцев, впившихся в кожу кресла. — Освободительная форма, — наконец сказал Ганнибал. Его палец с идеально остриженным ногтем лег на графу для подписи. — От моего курса и от всех последующих попыток ковыряться в твоей… уникальной психике. Уилл неприятно дёрнулся. Он оторвал взгляд от бумаги и уставился на Лектера. — Вы… отчисляете меня? Профессор смягчил взгляд, но это не сделало его теплее; лишь точнее. — Напротив. Я предлагаю бартер. Освобождение от всех моих лекций, семинаров, зачётов, и автоматический зачёт по курсу. А взамен я прошу у Вас один вечер в качестве наглядного пособия. Уилл сжал губы, пытаясь осмыслить услышанное. — Не понимаю. — Завтра у меня спецкурс по продвинутой анатомии для старшекурсников медицины, — Ганнибал наклонялся ближе к студенту, не отступая. — Тема — мужская репродуктивная система. Клинические иллюстрации и схемы уже неэффективны. Я хочу показать студентам живой, функционирующий экземпляр в деталях. Уилл зажмурился. Он понял, к чему клонит профессор: он представил себя стоящим голым перед аудиторией, под холодными взглядами будущих врачей, в то время как указка будет скользить по его телу, как по диаграмме. Он перевёл взгляд с Лектера на документ об освобождении, затем обратно. — Позвольте уточнить, — Уилл поправил очки. — вам надо чтобы я разделся и постоял перед аудиторией студентов. Это всё? — И позволил мне провести демонстрацию, да. — он указал пальцем в детали договора. — Я буду комментировать анатомию, физиологию. Ничего более. Ваш разум и ваши особенности меня в этом контексте не интересуют абсолютно. Для меня вы будете не Уиллом Грэмом, а идеально подходящим для демонстрации телом. Уилл едко хмыкнул, в уголке его рта дрогнула слабая улыбка: — А что, другие студенты-медики закончились? Или мной просто легче манипулировать, чем анатомическими моделями? Лектер ответил ему таким же спокойным, почти незаметным смешком: — Модели не демонстрируют физиологических реакций, — он уточнил. — А что касается манипуляций: я предлагаю прозрачную сделку, мистер Грэм, обычную договоренность. Уилл кивнул, его взгляд стал отстранённым, аналитическим. Лектер предлагал наконец стать не разумом, а телом. Это была сделка, в которой его психика, его проклятая эмпатия, наконец, переставала быть валютой. Да, возможно, это было унижение — но единоразовое, конкретное, ограниченное по времени и месту. В нём была чёткость, которой так не хватало в хаосе его внутреннего мира. Его наконец просили не обнажать мозг, а просто раздеться. Цена казалась странно адекватной. — Ладно, — Уилл взял ручку. — Я ценю прямоту. — Он поставил размашистую подпись и отодвинул документ. — Надеюсь, ваши студенты оценят редкость экземпляра. Уголок рта Лектера дрогнул. — Не сомневаюсь. Завтра, 18:00. Аудитория 314. Ничего не ешьте за два часа до начала.

***

На следующий день, в шестнадцать минут седьмого, Уилл Грэм стоял за дверью аудитории. В уши бросились приглушённые голоса студентов; их было больше, чем он ожидал. Гул стих, когда юноша вошёл без какого-либо стука. Аудитория, амфитеатр человек на тридцать, была полна. К вошедшему обратились взгляды, некоторые с любопытством, иные с отстранённым профессиональным интересом. В центре, перед рядами, стоял Лектер, безупречный, в тёмном костюме. Рядом была медицинская кушетка, покрытая чистой простынёй, и металлический столик с инструментами. Уилл поёжился, словно уже почувствовал их стерильный холод на своей коже. — Наш доброволец. Вовремя, — Лектер произнёс это деловито. Взгляд скользнул по Уиллу, фиксируя присутствие. — Процедура займёт не более сорока минут. Приготовьтесь. От профессора не было лишних слов, никаких попыток смягчить ситуацию. Уилл почувствовал странное облегчение от этой клинической простоты. Он шагнул к кушетке, его движения были немного скованными, но не дрожали. Не глядя на аудиторию, он снял футболку, сложил её и отложил на соседний стул. Затем расстегнул и снял джинсы, остался в одних боксерах. На секунду его пальцы замерли на резинке: это был последний барьер. — Полностью, мистер Грэм, — голос Лектера был ровным, без давления. — Для полноты демонстрации. Уилл сдернул и их. Воздух остро коснулся его обнажённой кожи. Он лёг на кушетку на спину, как ему молча указали, положив руки вдоль тела. Потолок был белым и безликим. Он уставился в одну точку, отсекая периферийное зрение, где сидели люди. Сейчас он был не Уиллом Грэмом, а учебным пособием. Объектом в руках Ганнибала. Лектер подошёл ближе, надевая тонкие латексные перчатки. Щелчок резины прозвучал оглушительно громко в тишине аудитории. — Коллеги, — начал профессор, обращаясь к присутствующим с лекторской интонацией. — То, что вы видите — не схема из учебника, а живой, функционирующий мужской репродуктивный тракт. Сегодня мы изучим его не как абстракцию, а как биологическую реальность. Начнём с наружных структур. Холодный наконечник указки коснулся кожи нижней части живота Уилла. Он вздрогнул, непроизвольно. Мускулы напряглись. — Обратите внимание на немедленную соматическую реакцию на тактильный стимул, — прокомментировал Лектер, как если бы читал с листа. — Кожа обладает высокой плотностью нервных окончаний. Мистер Грэм, пожалуйста, постарайтесь расслабить мышцы брюшного пресса. Вы искажаете топографию. Уилл медленно выдохнул, заставляя мышцы подчиниться. Указка скользнула ниже. Он закрыл глаза, отрезая себя от мира, и сосредоточился на тактильных ощущениях: холодный воздух на теле, шершавая ткань простыни под пальцами, лёгкая щекотка инструмента. — Теперь перейдем к непосредственному изучению гонад, — голос Лектера оставался ровным и бесстрастным, но в нем появилась интенсивность. Холодные пальцы в латексе коснулись внутренней поверхности бедра Уилла, посылая мурашки. Он инстинктивно сжался, но Лектер продолжил движение с безжалостной точностью. — Обратите внимание на кремастерный рефлекс, — пальцы скользнули выше, и Уилл почувствовал, как кожа мошонки непроизвольно подтянулась. — Защитный механизм, демонстрирующий связь между тактильным стимулом и автономной нервной системой. Лектер взял его яички в ладонь, оценивающе, как будто взвешивая. Палец прокатился по одному из них. — Здоровые тестикулы взрослого мужчины. Заметьте их расположение, форму, консистенцию. — Его пальцы совершали точные, выверенные движения, демонстрируя анатомию. — Любые изменения в этих параметрах могут указывать на патологии. Уилл стиснул зубы, глядя в потолок. Он пытался сохранять отстранённость. Это было не больно, просто неприлично интимно. Всё-таки, он не думал, что профессор схватит его за яйца. — Теперь давайте рассмотрим половой член в состоянии покоя, — указка скользнула по его лобку. — Обратите внимание на… Что-то заставило Лектера прерваться. Уилл открыл глаза чтоб посмотреть, в чем дело, и заметил, как собственный член начинает затвердевать. Он сжал зубы с неверящим и раздраженным «о Боже». — Интересно…— Профессор указал на его пенис указкой. — Мы наблюдаем начало вазоконгестии, несмотря на отсутствие прямых эрогенных стимулов. Уилл посмотрел на Ганнибала с непониманией и мольбой. Он попытался скрестить ноги вместе, промычать что-то, подать Лектеру хоть какой-то жалкий знак, что это надо немедленно прекратить. Но тот лишь обернулся к аудитории, игнорируя то, как стыд Уилла принимал форму эрекции. — Она может запускаться психологическим стрессом, а не сексуальным возбуждением. Мистер Грэм, попытайтесь нормализовать дыхание. Уилл попытался, но это было невозможно. Его диафрагма была зажата в тиски унижения. Каждый вдох давался с трудом, и кровь приливала к возбуждённо у органу только сильнее. Он еле слышно прорычал. — Хорошо, — Ганнибал, сменил инструмент, а вместе с ним и подход. — обратите внимание на увеличение объёма и изменение угла. Профессор указал на эрекцию Уилла, и тот вздрогнул, когда холодный пластик коснулся разгоряченной кожи. В этот раз, это была не указка. Ганнибал подпёр его твердый член плоской лопаткой, выставляя напоказ для всех любопытных глаз в аудитории. Слегка сочащийся орган дёрнулся в ответ на унизительное внимание. Стыд застрял в горле, растекаясь по жилам. Лектер комментировал для аудитории, но его собственный интенсивный взгляд лежал на обнаженном теле Уилла. — Парадоксальная реакция вегетативной нервной системы на стресс. Совершенно нормальная, хотя и неудобная для субъекта, физиологическая реакция, — объяснял Лектер. Уилл не слушал. Каждый вдох обжигал лёгкие. Пульсация в висках сливалась с ритмичным, предательским биением в паху. Каждый удар сердца посылал новую волну крови туда, вниз, делая его ещё твёрже, ещё уязвимее, ещё горячее. Он не смел смотреть в сторону амфитеатра. Молчание было оглушительным, полным невысказанных суждений. Ганнибал демонстрировал студентам не просто тело, а извращенца, получающего удовольствие от публичного унижения. А Лектер был невозмутим. Он что-то объяснял, и этим превращал Уилла в простой безвольный объект, который можно презентовать таким грязным способом. Грэм только собирался сжать ноги вместе в попытке спрятаться, как твёрдые и уверенные пальцы Лектера обхватили его член у основания. Уилл дёрнулся, издав сдавленный стон, но железная хватка лишь усилилась. — Неподвижность, мистер Грэм, — голос Лектера был ровным, как лезвие. — Наблюдайте: основание, ствол… Большой палец профессора медленно провёл по напряжённой длине снизу вверх, с невыносимым мучительным давлением. По обнаженной коже побежали мурашки, и новая, дрожащая волна жара подкатила к животу. Ганнибал не просто демонстрировал: он выставлял Уилла напоказ. От этой грязной мысли его обнаженный член начинал болезненно течь. — Гланус, — Лектер сжал головку Уилла, и тот взвыл внутри, его бёдра дёрнулись вперёд, совершенно непроизвольно, ища контакта. — Высокая концентрация нервных окончаний. Уилл зажмурился, пытаясь сбежать в темноту под веками. Все его ощущения были сведены к этому одному контакту, к безжалостным прикосновениям на адски чувствительном кончике члена. Он запрокинул голову. Хотел, чтобы пальцы не останавливались, чтобы этот холодный, контролирующий голос приказал ему кончить прямо здесь, на глазах у всех. Потом палец профессора нашёл уздечку, точно и безжалостно нажимая. Уилл застонал, уже не в силах сдерживаться. Липкий, теплый оргазм приближался. Он был готов кончить на глазах у тридцати человек, как последняя шлюха, которой он себя сейчас чувствовал. Извращённое желание достигло предела, и он двинулся бедрами навстречу пальцам. И тогда Лектер остановился. Прикосновение исчезло. Оргазм, который был так близко, с болезненной ясностью отступил, и Уилл лежал, тяжело дыша, весь в поту, с неверием возвращая себе остатки разума. Член все ещё ныл и требовал контакта. В тишине он услышал лишь ровное дыхание Лектера. И тогда он открыл глаза: профессор невозмутимо менял инструменты. Уилл униженно сдвинул широко расставленные ноги вместе. Эрекция не отступала даже сейчас. Её подпитывало осознание, что он на глазах у всех превратился в дергающееся, грязное животное, которое терпит унижение и жаждет его развращенного продолжения. Мысль пронеслась обжигающим импульсом. Уилл резко приподнялся на локтях, мышцы живота болезненно напряглись. — Стойте, — прохрипел он, попытавшись найти взглядом опору в безразличных лицах студентов. — Это… — он сглотнул, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух не шёл. — Это выходит за рамки осмотра. Лектер не двигался, держа тюбик в руке. Его лицо оставалось маской профессиональной отстранённости. — Мистер Грэм, — его голос был спокоен, но в нём появилась стальная нить. — Мы изучаем мужскую репродуктивную систему, полностью. Вы подписали информированное согласие. Опустив глаза на собственное тело, Уилл резко сел и скрестил ноги в тщетной попытке скрыть эрекцию. Десятки пар глаз впились в него, изучая. Его эмпатия, чертова эмпатия, уловила мельчайшие оттенки их реакций: шок, недоумение, отвращение, а где-то на задних рядах — насмешки. Одной рукой он потянулся к одежде на соседнем стуле, его пальцы дрожали. Другой прикрывал пах, но это лишь подчёркивало неестественность позы. Ладонь касалась горячей кожи, и собственное прикосновение вызывало новый приступ стыда. Тело откликалось даже на него, предательски вздрагивая и изнывая. — Я передумал, — выдохнул он, глядя в пол. Голос звучал чужим, сдавленным. Аудитория замолчала. В ответ на тишину и пустоту, плотная, налитая кровью плоть члена болезненно пульсировала между бедер. Эрекция становилась лишь тяжелее, чувствительнее, заставляя его сознание соскальзывать к этому унизительному напряжению. Лектер медленно положил тюбик на стол. — Мистер Грэм, — холодно констатировал он. — Вы нарушаете ход демонстрации. Ваше внезапное смущение понятно, но неуместно. Мы проводим научное исследование, а не устраиваем представление. Он сделал паузу. Его взгляд скользнул вниз, к скрещенным ногам Уилла, и на мгновение задержался там, где плоть напряглась под прикрытием. Грэм дёрнулся, как от касания. — Я подписал договор, но в моём понимании, демонстрация не подразумевала подобных процедур, — приходилось бороться с дрожью в голосе, вызванной не столько гневом, сколько навязчивым, жарким возбуждением. — Есть грань между наглядным пособием и… медицинской манипуляцией. Он боялся посмотреть в аудиторию и увидеть осуждение. И, что ещё хуже — камеры, если кто-то был достаточно смел. От этой мысли член вновь извращенно запульсировал. Ганнибал издевался над ним, а Уилл почти кончил от этого. — Ваша реакция — естественная часть процесса, и попытка скрыть её лишь искажает чистоту эксперимента, — продолжил Лектер гипнотически плавным голосом. — Пожалуйста, вернитесь в исходное положение. Уилл вздохнул и постарался убедить себя, что это всё — в его голове. Медленно, почти безвольно, его пальцы разжались, и рубашка упала на пол. Он откинулся на кушетку, закрыв глаза. Член, пока ещё горячий и твердый, вновь дёрнулся вверх, ударяясь о живот. — Продолжим, — отрезал Лектер и сменил перчатки на новые. В его руках появился прозрачный гель. — Для полного понимания физиологии нам необходимо исследование внутренних структур, а именно предстательной железы. Лектер повернулся к аудитории, сдержанно жестикулируя. — Простата часто называется вторым сердцем мужчины. Её стимуляция может вызывать мощные вегетативные реакции, и сегодня мы сможем наблюдать это в режиме реального времени. Уилл резко приподнялся на локтях, отрезая слова профессора. — Это не было оговорено, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тихой аудитории. Лектер посмотрел на него с лёгким удивлением. — Вся мужская репродуктивная система была оговорена, мистер Грэм. Простата — её неотъемлемая часть. Лягте, пожалуйста, Вы нарушаете ход демонстрации. Их взгляды встретились, Уилл беспомощно зарычал от осознания того, что будет дальше. И медленно опустился на кушетку, чувствуя, как его сердце бешено колотится. Пальцы Лектера, смазанные гелем, холодно коснулись его промежности, надавливая на узкий вход. — Расслабьте мышцы тазового дна, — спокойно инструктировал Лектер. — Сопротивление сделает процедуру дискомфортной. Уилл зажмурился, пытаясь отключиться. Но сразу же пальцы вошли в него, глубоко и безжалостно точно, и он не смог сдержать короткий, сдавленный звук. Это было болезненно, резко, и унизительно грязно. Все могли видеть, как пальцы Лектера настойчиво и бесстыдно брали его. Или скорее это Уилл сам неосознанно подставлялся, двигая бедрами и раздвигая ноги. Движения профессора были холодными и размеренными, полная противоположность грязному, извращенному удовольствию, на котором действовал Уилл. Группа неоднозначно зашептались. «Бля фу, это же больно», — донесся мужской голос из амфитеатра, «Противно» — и это осуждение заставило Уилла застонать в голос. Он распахнул веки, ища лицо Ганнибала глазами. Его жаркий вход похотливо сжимал пальцы Лектера. Он стонал и думал о том, что для других это выглядит ужасно извращенно. Оргазм снова подступал, и глаза налились слезами, как будто он умолял. Следующей просьбой продолжать стал грязный стон, когда профессор задел его простату. Голос Лектера оставался ровным: — При пальпации простаты обратите внимание на возможные вегетативные реакции — изменение дыхания, частоты сердечных сокращений… Уилл дико взвыл. Всё его тело затряслось в рывках, член дернулся в воздухе. Его вход запульсировал, сжимая пальцы Ганнибала. Горячие белые струи били из него судорожными толчками, заливая живот и грудь. Он хрипел, извивался, не в силах остановить дикие спазмы, выжимающие из него всё до последней капли, и продолжал дрожать. Когда он кончил, Лектер остановился и хладнокровно вынул пальцы. Уилл протестующе промычал. Сознание плавало в липком тумане, тело горело. Каждый нерв оголён, каждая мышца чувствовала унизительную пустоту внутри. Он лежал разбитый, унизительно обнаженный, и залитый собой. — Оргазм, вызванный стимуляцией… Уилл не услышал окончания фразы. Смотрел в потолок. Когда спазмы прекратились, он беспомощно и отвращенно нахмурился, чувствуя, как его собственное горячее семя стекает по животу. В аудитории стояла гробовая тишина. Лектер стянул перчатки, щелчком латекса разрезая звук липкого дыхания Уилла и смущённого молчания аудитории. Он лежал неподвижно, глаза закрыты, и чувствовал, как струйки его семени медленно и позорно остывают на коже. Воздух, прежде стерильный и холодный, теперь был наполнен густым, мускусным запахом, и он сам брезгливо сморщился. — Коллеги, — голос Лектера был ровным и бесстрастным, как если бы он демонстрировал строение лягушки. — Смотрим на пост-оргастические проявления: гиперемия кожи, тахикардия, мышечный тремор и временная атония. Он подошёл к металлическому столику, взял несколько больших белых салфеток и вернулся к кушетке. — Для субъекта данный опыт, несмотря на свою клиническую ценность, является глубоко стрессовым. Важно проявлять профессиональное отношение, отделяя научное наблюдение от личностной оценки. Уилл почувствовал прикосновение бумажной салфетки к животу. Движения Лектера были быстрыми, эффективными и безличными. Он вытирал его, как вытерли бы бездушный медицинский манекен. Грэм отвёл взгляд, не желая больше в этом участвовать. Когда Лектер убрал последнюю салфетку, Уилл медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло боль, сел. Его отстранённый взгляд упал на одежду, аккуратно сложенную на стуле. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным. Стыд жёг его изнутри, но даже сквозь него пробивалась странная, извращённая благодарность за то, что этот кошмар закончился. — Демонстрация завершена. Благодарю мистера Грэма за его вклад в наше понимание физиологии, — Лектер слегка кивнул в его сторону, но Уилл уже не слушал. Он натянул боксеры, затем джинсы, ощущая грубую ткань на онемевшей коже. Рубашка прилипла к влажной спине. Когда он был полностью одет, он наконец поднял глаза. Студенты начали потихоньку расходиться, перешёптываясь. Некоторые бросали на него быстрые, украдкой взгляды. Они были любопытные, смущённые, осуждающие, и Уилл поймал взгляд одного из них — рыжего парня, чуть младше чем он сам. Тот, заполучив внимание «модели», пошло облизал губы и сделал рукой жест трубки, мол «созвонимся?» С отвращением Уилл отвел взгляд и направился к выходу, не глядя на Лектера. Ноги не держали, и он едва не споткнулся о порог. Он вышел в пустой коридор, и холодный воздух ударил ему в лицо. Прошёл чуть дальше, где толпа исчезала, и прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь перевести дыхание, заглушить стук сердца в ушах. Он чувствовал себя грязным. Не снаружи — Лектер вытер его безупречно, — а изнутри. За его спиной мягко закрылась дверь аудитории. Он услышал ровные, уверенные шаги. Знал, кому они принадлежали, не оборачиваясь. Лектер остановился рядом с ним. — Вы справились превосходно, Уилл, — произнёс он с интимной убеждённостью. — Ваша реакция была чрезвычайно ценной. Вы предоставили им не просто схему, а блестящую, живую демонстрацию. Уилл наконец повернул голову и посмотрел на него. Лектер стоял, бесстрастно сложив руки на дорогих брюках. — Это была не демонстрация, — тихо сказал Уилл. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Это было… вторжение. Лектер слегка склонил голову. — Любое глубокое изучение является вторжением, Уилл, и Вы знаете это лучше, чем кто-либо. Вы просто не привыкли находиться по другую сторону стекла. Он сделал паузу. — Вы боитесь не процедуры, Вы боитесь того, что она в вас раскрыла. Уилл резко выпрямился. — Я ухожу. — Конечно, — Лектер отступил на шаг, давая ему пройти. — До следующего раза. — Следующего раза не будет, — жёстко бросил Уилл через плечо, направляясь к выходу. Он шёл быстро. В ушах звенело, а в паху всё ещё отдавалось неприличное, тёплое пульсирование. Следующего раза не будет, — фраза резонировала наигранным эхом. Конечно, не будет. Он выполнил свою часть договора. Лектер теперь обязан поставить ему зачёт и оставить в покое до конца семестра. Всё честно. Он свернул в переулок, прислонился к грубой кирпичной стене и, наконец, позволил себе дрожать от дикого, животного возбуждения, которое никак не хотело отпускать. — Идиот, — прошипел он сам себе, с силой проводя рукой по лицу. Уилл сел в машину, захлопнул дверь. Тишина оглушила. Он вставил ключ в зажигание, чтоб слышать хоть звук мотора. Он знал, что Лектера не уволят. Всё было по правилам, прописанным на той самой бумажке. — Гениально и мерзко, сука. Он сжал руки на руле и вжал педаль газа, резина взвизгнула по асфальту. Машина рванула вперёд, прижимая его к креслу. Он ловил ртом воздух, но в салоне пахло только стерильным гелем и его собственным потом. Всё-таки, Лектеру был нужен не учебный манекен, а тело, извивающееся под пальцами. И Уилл подставился, потому что в глубине души жаждал, чтобы его сломали именно так.