Последний розыгрыш Грейнджер

      Гермиона Грейнджер была известна в школе не как примерная ученица, а как самая упрямая, взбалмошная и невыносимо умная хулиганка, которой удавалось свести с ума даже самых терпеливых преподавателей. Родители — оба выдающиеся стоматологи — всегда мечтали, чтобы их дочь стала «примером интеллекта и благоразумия», но Гермиона предпочитала практиковать эти качества в более… творческом направлении. Её любопытство не знало границ, а желание докопаться до истины чаще всего превращалось в очередной взрыв, проказу или спор, из которого она выходила победительницей, пусть и с выговором.       Когда в Хогвартс пришла новая преподавательница Защиты от темных искусств — Беллатрикс Лестрейндж, строгая женщина с ледяным взглядом и безупречной осанкой, — все поняли, что дисциплина теперь будет железной. Все, кроме Гермионы. Уже на первом уроке она решила проверить, насколько у Беллатрикс действительно стальные нервы. Как только та переступила порог аудитории, на нее с тихим шлепком обрушилось ведро густой пурпурной краски, прекрасно подобранной под цвет ковров в Большом зале. Класс замер. Беллатрикс стояла посреди лужицы, с краской, стекающей по черным прядям, и мертвой тишиной вокруг. Только Гермиона, сидящая в последнем ряду, едва заметно прикусила губу, пряча довольную улыбку.       С тех пор между ними началась настоящая война. На каждом уроке Гермиона находила способ вывести учительницу из себя: подменяла пергаменты, заколдовывала перо Беллатрикс так, что оно писало стихи, или оставляла на доске загадочные надписи, намекающие на нераскрытые тайны ее прошлого. Но сколько бы раз Лестрейндж ни пыталась добиться наказания, Минерва Макгонагалл оставалась непоколебима. Она слишком хорошо знала мать Гермионы, когда-то вместе с ней училась, и верила, что за дерзостью девочки скрывается не злоба, а неуемная жажда доказать миру свою силу.       Шли дни. Гермиона продолжала дерзить, спорить и удивлять — но в глазах Беллатрикс уже не было столько раздражения. Иногда, поймав ее на очередной проделке, она задерживала взгляд чуть дольше, словно пытаясь понять, что движет этой невозможной девчонкой. Гермиона же, в глубине души, знала: ей нравится бросать вызов именно ей, этой холодной женщине, которую, возможно, только она одна способна растопить. И где-то между шутками, выговорами и краской, еще пахнущей с потолка, зарождалась история, о которой никто в школе не догадывался — история о двух сильных характерах, связанных взаимным восхищением под маской вечной вражды.

***

      Первое апреля в Хогвартсе начиналось на удивление спокойно. Даже слишком спокойно, если учитывать, что в школе училась Гермиона Грейнджер — девчонка, способная превратить любой день в бедствие для преподавателей. С самого утра в воздухе витала тревожная тишина, нарушаемая только тихим перешептыванием учеников: все знали — она что-то задумала. А Беллатрикс Лестрейндж, привычно строгая и безупречно собранная, даже не подозревала, насколько длинным окажется её день.       Первый удар пришёл в учительской. Едва она опустилась на стул, из-под мантии раздался громкий, совершенно неприличный звук. Подушка-пердушка, заколдованная до совершенства, сработала безупречно. В комнате воцарилось молчание, а потом — сдержанные смешки. Беллатрикс медленно поднялась, взглядом, острым как лезвие, окинула пространство. Никто не смел дышать. Только Гермиона, проходя мимо приоткрытой двери, невинно спросила:       — Всё в порядке, профессор? Что-то случилось?       И, не дожидаясь ответа, скрылась за углом, где тихо прыснула от смеха.       Через час Беллатрикс шла по коридору в сторону класса, когда из-за поворота прямо на неё выпрыгнул скелет из кабинета биологии, одетый в старый преподавательский халат и с табличкой на груди: “Улыбнись, профессор, это всего лишь жизнь!” На секунду Беллатрикс вздрогнула — не от страха, а от неожиданности, — но тут же сжала губы в тонкую линию. Желваки на скулах заходили, как часовой механизм.       Когда же начался урок, Гермиона решила довести игру до конца. Она то уронила учебник, то нарочно перебивала учительницу, споря с каждым её словом, то заколдовывала перо Беллатрикс так, что оно писало «улыбнись, профессор» на доске вместо заданий. Терпение Лестрейндж таяло, как лёд под заклинанием Люмос Максима.       — Мисс Грейнджер, — холодно произнесла она, медленно откладывая перо. — Вам, видимо, недостаточно слов, чтобы выразить себя? Что ж, исправим.       Она подняла палочку, едва заметно качнула запястьем — воздух вспыхнул мягким светом. Гермиона, не успев даже возразить, оказалась прочно привязанной к стулу тонкими сияющими лентами магии. Её рот мгновенно пересёк нарисованный кляп — изящный, но прочный. В классе раздался сдавленный вздох. Беллатрикс подошла ближе, её тень легла на стол Гермионы, и только по тому, как подрагивали желваки на скулах, можно было понять, что внутри этой женщины кипела буря.       — Возможно, теперь вы наконец послушаете, а не будете слушать только себя, — прошептала она тихо, но так, что от её голоса мурашки пробежали по коже.       Гермиона, с вызовом глядя снизу вверх, едва заметно улыбнулась за магическим кляпом. В её глазах вспыхнул огонёк — она снова победила. Не потому что выиграла спор, а потому что заставила Беллатрикс выйти из ледяного равновесия хоть на миг.       Лестрейндж прошлась перед классом, словно генерал перед строем, не обращая внимания на то, что Гермиона, привязанная к стулу, отчаянно дёргалась, пытаясь освободиться. Голос профессора звучал холодно, отточенно, как клинок, рассекал тишину:       — Тема сегодняшнего урока — контроль над магией через волю. Большинство из вас, — взгляд женщины скользнул по рядам, останавливаясь на Гермионе. — Полагает, что сила зависит от количества заклинаний, которые вы знаете. Ошибка. Истинная сила — в умении заставить других подчиняться вашему закону.       Гермиона попыталась хмыкнуть, но кляп лишь приглушил звук. Она дёрнулась, натягивая сияющие ленты, и Рон с Гарри, сидящие позади, тут же принялись незаметно шептать заклинания, стараясь снять чары. Но магия Беллатрикс оказалась непоколебима — ни одно их движение не принесло результата. Гермиона выдохлась, шумно вздохнула носом и, наконец, просто закрыла глаза, решив, что легче пересидеть этот кошмар, чем бороться с ним.       Минуты тянулись мучительно долго. Беллатрикс объясняла материал с безупречной ясностью, не повышая голоса, и только редкий блеск в её глазах выдавал, что она полностью осознаёт, кого заставила слушать в тишине. Когда прозвенел звонок, класс вскочил, будто по команде. Рон шепнул, проходя мимо:       — Держись, Миона. Если не вернёмся — знай, мы пытались.       Беллатрикс не обратила внимания на смешки и шаги учеников, спокойно произнеся:       — Мисс Грейнджер, останьтесь. Нам нужно поговорить о вашем поведении.       Гермиона приоткрыла глаза, закатила их с таким отчаянием, будто слышала смертный приговор, и промычала что-то невнятное. Беллатрикс взмахнула палочкой — кляп исчез, ленты спали, и девушка резко вдохнула, потирая запястья.       — О, конечно, поговорим, — язвительно бросила она, глядя снизу вверх. — Может, вы ещё и лекцию прочтёте о воспитании приличных учениц?       Беллатрикс наклонила голову, уголки её губ дрогнули.       — Лекцию? Нет. Я предпочитаю практику, мисс Грейнджер.       Она подошла ближе, шаги звучали глухо, будто отмеряли секунды до взрыва.       — Вы думаете, можете вывести меня из себя, но вы просто ребёнок, играющий с огнём, — голос профессора стал ниже, мягче, и от этого становилось опаснее. — Видите ли, мне не нужно красить потолки и подсовывать подушки, чтобы показать власть. Я могу заставить вас почувствовать её одним словом. И поверьте, — она склонилась к девушке, почти касаясь дыханием. — Когда я решу… издеваться над вами, мне это будет доставлять истинное удовольствие.       Гермиона напряглась, взгляд её стал острым, но внутри промелькнула тень страха. Беллатрикс видела это и, впервые за весь день, позволила себе тонкую, хищную улыбку.       — Надеюсь, вы всё усвоили, мисс Грейнджер. Потому что следующий ваш розыгрыш будет последним.       И когда Гермиона, сжав зубы, вышла из класса, её сердце колотилось так, будто оно пыталось сбежать вперёд неё самой. Теперь она знала: с Беллатрикс Лестрейндж лучше не играть. Но, зная Гермиону, это знание, возможно, продержится недолго.       На следующее утро в воздухе витала странная смесь ожидания и напряжения. Казалось, весь Хогвартс чувствовал — сегодня снова случится нечто, о чём будут шептаться у каминов в общей гостиной. Гермиона сидела за первой партой, непривычно тихая, но в её глазах плясали искорки лукавства. Беллатрикс, холодная и собранная, вошла в класс с неизменной осанкой и ледяным взглядом.       — Тема урока, — начала женщина, медленно проходя к доске. — Пределы ментальной магии. Сегодня мы обсудим, как сознание может быть и оружием, и слабостью.       Ученики приготовили пергаменты, чернила тихо зашуршали. Гермиона, склонив голову, будто внимательно слушала, незаметно коснулась палочки, спрятанной под книгой. Едва слышно прошептала несколько слов — лёгкое свечение пробежало по столу преподавательницы. Телефон Беллатрикс, лежавший рядом с конспектом, мигнул.       Секунда тишины — и вдруг по классу разнёсся громкий, совершенно неприличный звук. Один, другой, потом целая серия стонов, которые, судя по всему, принадлежали далеко не академическим источникам. Шок, замешательство, а затем — хохот. Громкий, неудержимый, искренний.       Беллатрикс застыла на месте, пальцы сжались в кулак. Её взгляд медленно поднялся от телефона к Гермионе. А та, не удержавшись, усмехнулась и, сложив руки на парте, произнесла звонко, с нарочитой невинностью:       — Ай-яй, не стыдно вам, профессор? При учениках?       Смех стал ещё громче. Но в следующую секунду стих. Беллатрикс не произнесла ни слова. Только медленно вдохнула, подняла палочку и ледяным голосом сказала:       — Все. Вон. Из. Класса.       Никто не осмелился возразить. Ученики метнулись к двери, спотыкаясь, унося с собой перья и тетради. Как только последний вышел, Беллатрикс взмахнула рукой — двери с глухим хлопком захлопнулись, вспыхнув голубым светом. Барьер замкнулся, воздух дрогнул.       Гермиона мгновенно поняла, что шутка закончилась. Смех застыл где-то в горле. Она откинулась на спинку стула, пытаясь изобразить уверенность, но пальцы непроизвольно дрожали. Беллатрикс медленно подошла, шаг за шагом, и каждый звук её каблуков отдавался гулом в тишине.       — Значит, так ты решила испытать мои нервы, — прошептала Лестрейндж, наклоняясь к Гермионе. — Прекрасно. Твоя храбрость достойна уважения. Жаль, что она граничит с глупостью.       Гермиона пыталась что-то сказать, но слова застряли. Щёки её побледнели, дыхание стало неровным.       Беллатрикс обошла стол, останавливаясь прямо перед Гермионой. Воздух вокруг словно потяжелел — каждый её шаг звучал, как предупреждение. Она наклонилась, почти касаясь лицом, и прошептала едва слышно, так, что слова больше чувствовались, чем слышались:       — Ну что же, мисс Грейнджер… Где твои дерзкие реплики? Где твой бесстрашный взгляд?       Гермиона молчала. Её руки дрожали, но она упорно держала подбородок высоко. Беллатрикс прищурилась, в уголках её губ мелькнула холодная улыбка. Медленно, почти с нежностью, женщина положила руку на бедро Гермионы. Пальцы вначале просто лежали там, тяжелые и горячие сквозь тонкую ткань платья. Потом они начали двигаться – несильно сжимая, массируя мышцу, заставляя её непроизвольно вздрагивать. Прикосновение было одновременно интимным и оскверняющим.       — Так просто заставить тебя замолчать, да? — прошептала Беллатрикс, наклоняясь так близко, что её губы почти касались уха Гермионы. — Ты ведь так долго бросала вызов. Так хотела, чтобы я тебя… отчитала?       Последнее слово она выдохнула прямо в ухо, и по спине Гермионы пробежал ледяной мурашек. Рука с бедра медленно поползла вверх, по изгибу талии, движение было угрожающе медленным, полным обещания боли и унижения.       Беллатрикс отклонилась назад, всего на дюйм, чтобы в полной мере насладиться картиной. Она видела, как бьётся жилка на шее Гермионы, как её грудь судорожно вздымается в попытке поймать воздух, как дрожат сжатые кулаки. В глазах девушки стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, и бездонный, животный ужас.       — Ничего? – снова заговорила Беллатрикс, и её улыбка стала ещё шире, ещё безумнее. — Ни одной умной мысли от маленькой хулиганки? Как же скучно. А я-то надеялась на большее.       Пальцы женщины снова впились в бедро чуть сильнее, уже причиняя лёгкую боль, обещая нечто неизмеримо худшее. Интенсивность в её взгляде была оглушительной; она не просто мучила свою жертву – она наслаждалась каждой её эмоцией, каждым содроганием, впитывая её страх, как нектар. Это была не просто пытка. Это был интимный танец палача и жертвы, где каждое прикосновение, каждый шёпот был отточенным лезвием, вонзающимся глубоко в душу.       Резкий, пронзительный звонок, раздавшийся прямо над головой, заставил Гермиону вздрогнуть и на мгновение ослепнуть от внезапной надежды. Конец урока. Конец этого кошмара.       Ухмылка на лице Беллатрикс лишь растянулась, став еще шире и более потревоженной. Она медленно, с наслаждением потянулась, как большая кошка, ее поза была воплощением развращенной грации.       — Длинная перемена, — сладко проговорила она, и в её голосе звенела сталь. — Это значит, что ты, дорогая моя, никуда не денешься. У нас с тобой… еще так много времени.       Пока Беллатрикс разминала затекшие мышцы, поворачивая голову и закладывая руки за спину, Гермиона действовала на чистом адреналине. Она сорвалась с места и бросилась к тяжелой дубовой двери, пальцы лихорадочно заскользили по дереву, выискивая замочную скважину, щель, хоть что-то.       — Алохомора! — выдохнула девушка, и из ее палочки вырвалась слабая искра. Ничего.       — Открыться! — Гермиона уже била кулаками по массиву дерева, голос срывался на крик. Но дверь была монолитом. Чары, опутавшие её, были древними и темными, не поддающимися школьным заклинаниям. Отчаяние, холодное и липкое, подступило к горлу.       И тут до неё донеслись шаги. Медленные, размеренные. Стук каблуков по деревянному полу отдавался в висках, словно похоронный звон. Она замерла, прижавшись лбом к холодной двери.       Шаги приблизились. Она почувствовала тепло другого тела у себя за спиной, услышала ровное дыхание. И тогда в ней что-то надломилось.       Гермиона резко развернулась, её рука с палочкой выпрямилась в безупречном дуэльном жесте. Кончик палочки дрожал, но был направлен прямо в грудь Беллатрикс.       — Не подходите! — голос сорвался, но в нем горел огонь отчаянной ярости. — Вы чертова извращенка! Иначе я использую Круцио!       Воздух застыл. Угроза, дикая и отчаянная, повисла между ними.       Лестрейндж засмеялась. Это был не просто смех, а низкий, раскатистый стон наслаждения. Глаза женщины блестели безумием и восторгом. Она не остановилась. Она сделала шаг. Ещё один. Стук властных каблуков был единственным звуком в оглушающей тишине комнаты.       Профессор шла прямо на дрожащую палочку, не сводя с Гермионы безумного взгляда, пока не оказалась в паре дюймов от её кончика. Теперь они были на расстоянии вытянутой руки. Палочка Гермионы почти упиралась в темную ткань мантии Беллатрикс.       Беллатрикс медленно, с преувеличенной театральностью, подняла руку. Но она не потянулась к палочке сразу. Она просто повела кончиками пальцев по невидимой линии в воздухе, повторяя дрожание палочки Гермионы, как бы дразня её неуверенность.       — Будь хорошей девочкой, — голос был сладким до предела. — Отдай мне палочку.       Пальцы наконец сомкнулись вокруг древка орешника, прямо над пальцами Гермионы. Прикосновение было обжигающе горячим. Женщина не вырывала её. Она просто ждала, сжимая палочку в своей руке, а взгляд говорил яснее любых слов: Ты уже проиграла. Сопротивляться бесполезно.       Отчаяние, горькое и полное, поднялось в горле Гермионы комом. Дрожь в руке стала такой сильной, что палочка вот-вот могла выскользнуть сама. Она видела в глазах Беллатрикс не просто угрозу, а наслаждение от этого момента, от ее беспомощности. И это было страшнее любой боли. Силы покинули одним выдохом. Пальцы разжались.       Палочка орешника мягко упала в ожидающую ладонь Беллатрикс.       — Вот и умница, — тут же последовала похвала, сладкая и ядовитая. — Гораздо лучше, когда ты не сопротивляешься.       Беллатрикс отбросила палочку Гермионы в угол, где та с глухим стуком покатилась под шкаф. В следующее мгновение старшая снова приблизилась, вплотную, нарушая любое личное пространство. Её руки поднялись и легли на напряженные плечи Гермионы. Пальцы, сильные и цепкие, впились в мышцы, начали их разминать с притворной нежностью.       — Ну же, почему мы такие напряжённые? — голос Беллатрикс был притворно-сочувствующим, но в глазах плясали черные чертики. — Страшно теперь, да?       Её губы снова оказались у самого уха Гермионы, горячее дыхание обожгло кожу. Шепот был тихим, интимным и оттого еще более чудовищным:       — Мне всегда хотелось узнать, на что твой язык еще способен.       Она резко отпрянула, чтобы впитать реакцию, словно гурман, смакующий изысканное блюдо.       Глаза Гермионы стали поистине «по пять копеек». Неверие, шок и острая, леденящая душу гадливость исказили ее черты. Мозг отказывался воспринимать только что услышанное.       — Педофилка, — выплюнула девушка, и в этом слове была вся ненависть, которую она могла извлечь из себя. Голос сорвался. — У вас что, переходный возраст?       Инстинкт самосохранения исчез, осталась только ярость униженного существа. Она дернулась, попыталась ударить, оттолкнуть, но её запястья уже были с силой схвачены. Беллатрикс, с легкостью, демонстрирующей своё превосходство, завела руки Гермионы за спину и резко подняла их над её головой, прижав ладони к холодной стене. Поза была абсолютно беззащитной и унизительной. Девушка не могла даже пошевелиться.       Ярость Беллатрикс не вспыхнула, а обледенела. Лицо женщины приблизилось к Гермионе вплотную, так, что их носы почти соприкасались.       — Тебе никто не давал права так со мной разговаривать, малолетка, — прошипела она, и каждое слово было подобно удару хлыста. Хватка на запястьях стала железной, обещая синяки. В её глазах горела не просто злость, а оскорбленное высокомерие, смешанное с опасным, ненормальным возбуждением. Игра явно перешла на новый, еще более жуткий уровень.       Ярость в глазах Беллатрикс сменилась леденящим спокойствием, куда более страшным. Её улыбка не дрогнула, лишь стала еще более хищной.       — Слишком много шума, тебе так не кажется? — голос был сладким, как сироп, но с ядовитым душком.       Одной рукой она по-прежнему сковывала запястья Гермионы, прижатые к стене, в то время как другая плавным, почти церемонным жестом вытянула из складок мантии свою палочку — тёмную, изящную, смертоносную.       — Инкарцеро, — мягко произнесла Лестрейндж, и тонкая, невидимая веревка сдавила запястья Гермионы, сплетая их в тугой узел где-то за спиной. Боль была острой и безжалостной, лишая малейшей возможности освободиться.       Сильной рукой Беллатрикс развернула девушку, грубо повернув лицом к массивной дубовой двери. Гермиона видела теперь только тёмное дерево и слышала за своей спиной мерное дыхание мучительницы.       — А теперь… открой рот, — приказ прозвучал ласково, но не терпящим возражений.       Гермиона сжала губы, пытаясь оказать последнее, тщетное сопротивление. Но пальцы Беллатрикс вцепились в её волосы у виска, откинув голову назад.       — Не заставляй меня повторять.       Девушка, побеждённая, сдавленно ахнула и разомкнула челюсти. Тёмное дерево палочки коснулось её языка, холодное и незнакомое. Беллатрикс положила кончик на язык, заставляя Гермиону держать древко своими губами.       — Если ты уронишь мою палочку, — прошептала она на ухо, обвивая рукой талию Гермионы и прижимаясь к ней всей длиной тела. — То последует ещё одно наказание. Куда более ощутимое.       Унижение и ярость переполнили Гермиону. Она попыталась выплюнуть палочку, чтобы крикнуть, но смогла лишь невнятно бубнить сквозь неё:       — Я… я на фас пофалуюсь дифектору! Фтобы фас уфолили к чефтям соба…»       Ей не дали договорить. Рука Беллатрикс скользнула вперёд, сильные пальцы вцепились в её грудь, сдавив с такой силой, что воздух вырвался из лёгких Гермионы коротким, сдавленным стоном. Боль смешалась с шоком, заставив её глаза наполниться слезами.       — Это мы ещё посмотрим, малышка, — улыбнулась Беллатрикс, её губы прикоснулись к чувствительной коже шеи Гермионы. Сначала это был просто холодный поцелуй, а затем её рот открылся, и она с силой втянула в себя кожу, оставляя тёмный, болезненный знак собственности. Засос горел на шее, как клеймо.       Левая рука женщины так и осталась сжимать грудь девушки, пальцы продолжали своё грубое, исследующее движение сквозь ткань платья. Правая же рука медленно, с невыносимой медлительностью, опускалась вниз. Она скользнула по рёбрам, почувствовала, как те вздрагивают от каждого прикосновения, обвила талию, заставив Гермиону инстинктивно выгнуться, а затем устремилась ниже, к бедрам, обещая нечто окончательное и необратимое. Всё это время палочка во рту Гермионы была немым укором её полной беспомощности, а тяжёлое, возбуждённое дыхание Беллатрикс в её ухе — единственным звуком, заполняющим мир.       Тонкая шерсть униформы и шелковистость колготок под пальцами Беллатрикс создавали обманчивое ощущение невинности, которое ей так нравилось осквернять. Ладонь скользила по передней части бедер Гермионы, ощущая под тканью содрогание мышц. Но это быстро наскучило. Её взгляд, полный мрачного любопытства, сместился ниже.       Она медленно вернула руку назад, и пальцы легли на округлость, скрытую короткой юбкой. Беллатрикс на мгновение замерла, оценивая, а затем тихо ахнула, откровенно наслаждаясь ощущением.       — Не думала, что у какой-то ученицы, под именем Гермиона Грейнджер, такая... сочная и мягкая задница, — голос был низким и вибрирующим от скрытого возбуждения. В словах сквозило не только презрение, но и непрошенное, извращенное восхищение.       Раздался резкий, звонкий хлопок. Шлепок ладонью по упругим ягодицам, приглушенный колготками, прозвучал в каменной тишине темницы как выстрел. Гермиона вздрогнула всем телом, и из её горла, стиснутого вокруг палочки, вырвался непроизвольный, придушенный стон — смесь боли, стыда и шока.       — Я столько времени держала в себе всю ярость на тебя, — прошептала Беллатрикс, прижимаясь губами к уху девушки, дыхание стало горячее и чаще. — Что теперь мне сложно решить, что первым мне с тобой делать.       И тут она почувствовала нечто, что заставило её ухмылку стать еще шире и осмысленнее. В ответ на шлепок, будто повинуясь какому-то древнему, постыдному рефлексу, тело Гермионы слегка выгнулось, а её ягодицы непроизвольно, едва заметно, совершили покачивающее движение вверх-вниз. Это длилось лишь долю секунды — бессознательный отклик на боль и стимуляцию, но Беллатрикс уловила это мгновенно.       — Оу, — голос женщины стал сладким, как мед. Она прижалась к девушке ещё плотнее, а её бедра вплотную примкнули к заднице Гермионы. — Вижу, тебе это понравилось, не так ли, котёнок? Это твое тело говорит мне правду, даже когда твой ядовитый язык прикушен.       Правая рука снова легла на задыренную плоть, теперь уже не для шлепка, а для медленного, давящего массажа, сжимая мягкие ткани сквозь тонкий барьер колготок, заставляя мышцы вновь непроизвольно напрягаться и подрагивать. Она наблюдала, как от этого прикосновения по спине Гермионы пробегает судорога, и наслаждалась этой властью — властью не только причинять боль, но и выуживать из врага постыдные, неконтролируемые телесные реакции.       Притворная нежность исчезла из голоса Беллатрикс, сменившись холодным, пронзительным любопытством. Её губы в сантиметре от уха Гермионы, она выдохнула вопрос, который повис в воздухе, словно ядовитый пар:       — Ты девственница, Грейнджер?       Тишина. Густая, давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Гермионы. Она замерла, тело девушки стало жестким, как камень, под руками мучительницы. Этот вопрос был вторжением куда более глубоким, чем любое физическое прикосновение. Он обнажал, срывал покровы, добирался до самого ядра ее личности.       Беллатрикс тихо хмыкнула — короткий, сухой звук, полный презрения. Ее терпение лопнуло.       — Значит, попробуем по-другому.       Одним резким движением она выдернула свою палочку из рта Гермионы. Девушка судорожно сглотнула, челюсти уже успели онеметь. Прежде чем Гермиона успела что-то сказать или крикнуть, Беллатрикс плавным движением взмахнула палочкой по направлению к массивной дубовой двери.       Воздух перед дверью задрожал, словно от зноя, и тяжелое дерево стало терять плотность, превращаясь в полупрозрачную дымку, а затем и вовсе в чистую, невидимую дверь. За ней открылся вид на пустой, тускло освещенный факелами коридор — символ свободы, который теперь стал частью пытки.       Гермиона, увидев это, ахнула. Её глаза расширились от ужаса.       — Что вы делаете?! — голос сорвался на визгливый, панический шепот. Девушка инстинктивно попыталась вырваться, но невидимые путы на запястьях лишь туже впились в кожу.       Беллатрикс снова прижалась к ней сзади, руки автоматически обвились вокруг талии Гермионы, прижимая её спину к своей груди. Она наблюдала за отражением паники в прозрачной двери.       — Нас не видно по ту сторону, поэтому не нужно ныть, — Лестрейндж была спокойна, она медленно провела рукой по волосам юной девушки. — Отвечай на мой вопрос.       Вторая её рука медленно поползла вверх, к воротнику рубашки Гермионы, пальцы скользнули по коже ключицы, заставляя девушку содрогнуться. Весь ужас ситуации заключался теперь в этом контрасте: видимая безопасность пустого коридора и невидимая для него пытка, происходящая в сантиметрах от воображаемого спасения. Любой бы мог пройти мимо.       Холодная усмешка тронула губы Беллатрикс. Терпение женщины в словесных играх иссякло. Она отступила на шаг, и прежде чем Гермиона успела понять её намерения, палочка описала в воздухе короткий, отточенный взмах.       Не слышно было ни хлопка, ни вспышки света. Одежда на Гермионе — рубашка, свитер, бюстгальтер, юбка, колготки, туфли — просто растворилась, испарилась в небытие. Одна секунда — и вот она уже стоит, прижатая к невидимой двери, ощущая ледяной холод дерева под босыми ногами и струящийся по коже воздух кабинета. На ней остались лишь простые хлопковые трусики, жалкая преграда, подчеркивающая наготу. Стыд ударил в лицо жаркой волной.       — В-вы совсем уже спятили?! — голос Гермионы сорвался на визгливый, панический крик. Она безумно заерзала, пытаясь прикрыться, но связанные руки делали это невозможным. — Почему я голая! Отпустите меня сейчас же! Спасите, умоляю!       Её крики, полные неподдельного ужаса, отскакивали от каменных стен. Беллатрикс с наслаждением наблюдала за этой истерикой, медленно убирая свою палочку в складки мантии. Взгляд, горячий и тяжелый, скользнул по обнаженной спине Гермионы, по изгибу талии, дрожащим ягодицам.       — Милочка, в этом кабинете отличная звукоизоляция, из-за моих чар, — сладко пролепетала старшая. — Можешь даже не пытаться. Всё таки, я не хочу, чтобы ты сорвала свой прекрасный голосок... хоть он меня и бесил.       Лестрейндж снова приблизилась, и на этот раз её обнаженные ладони легли на голую кожу Гермионы. Холодные пальцы впились в талию, а затем поползли вверх, неспешно, выписывая круги на боках, поднимаясь к груди. Гермиона замерла, её дыхание перехватило. Прикосновение было шокирующе интимным, лишающим последних иллюзий о безопасности.       Ладони Беллатрикс накрыли маленькую, девичью, упругую грудь. Пальцы сомкнулись вокруг, нежно сжимая, и почти сразу же Беллатрикс почувствовала, как под её подушечками затвердевают соски. Непроизвольная, предательская реакция тела на унижение.       — Ах, вот как... — прошептала профессор с мрачным удовлетворением.       Затем она использовала большие и указательные пальцы обеих рук, чтобы ущипнуть напряженные, чувствительные соски Гермионы. Сначала просто сжала, вызывая резкий вдох, а затем начала крутить и перебирать их между пальцев с жестоким, методичным любопытством.       Гермиона не сдержалась. Из её горла вырвался сдавленный, виноватый стон, смесь боли и шокирующего, постыдного удовольствия.       — Пр-прекратите... — выдавила девушка, но в голосе не было прежней силы, только слабость и мольба.       Лестрейндж не прекращала. Пальцы продолжали свою работу, сжимая, оттягивая, заставляя волны огня пробегать по всему телу Гермионы, смешивая боль с чем-то еще, от чего хотелось плакать от стыда. Она изучала маленькую хулигану, как интересный экспонат, наслаждаясь каждой реакцией, каждым содроганием обнаженного тела в своих руках.       Пальцы Беллатрикс, до этого игравшие с затвердевшими сосками, разжались. Её левая рука осталась лежать на животе Гермионы, пригвождая её к невидимой двери, в то время как правая медленно, с невыносимой предсказуемостью, поползла вниз. Она скользила по трепещущей коже живота, миновала линию талии и устремилась ниже, к последнему жалкому барьеру — хлопковым трусикам.       Один палец, холодный и уверенный, поддел эластичную резинку. Медленно, почти с наслаждением растягивая момент, она начала стягивать их вниз, обнажая сначала лобок, а затем и всё ниже. Воздух холодом коснулся самой интимной кожи.       — Я не девственница! — отчаянный, срывающийся крик вырвался из груди Гермионы. Лицо ученицы пылало таким огнем, что, казалось, могло растопить камни. Стыд был оглушительным. — Пожалуйста, только перестаньте… верните двери обратно…       Мольба, полная надломленной гордости, повисла в воздухе. Беллатрикс усмехнулась — низкий, бархатный звук, полный превосходства.       — Какая ты наивная девочка, Гермиона, — прошептала она, не останавливая своего движения. — Разве сейчас об этом?       Трусики, натянутые до бедер, соскользнули наверх ног. Беллатрикс похлопала по лодыжке девушки властным, нетерпеливым жестом. — Подними.       Гермиона всхлипнула, слезы наконец прорвались сквозь плотину стыда и потекли по ее щекам. — Сейчас же, — голос Беллатрикс стал твердым, как сталь, не оставляя места для неповиновения.       И Гермиона повиновалась. Механически, словно марионетка, она послушно подняла сначала одну босую ногу, затем другую, позволяя женщине окончательно стащить с себя последний клочок ткани. Беллатрикс бросила трусики через плечо, и те бесславно улетели в темноту класса.       Женщина снова прижалась к Гермионе сзади, руки обхватили голые бедра, ладони легли на внутреннюю поверхность.       — Теперь, — Беллатрикс прекрасно знала, как действует на девушку в этой позе. — Раздвинь ножки, сладкая.       Приказ повис в воздухе, самый унизительный из всех. Он не оставлял сомнений в том, что границы будут стерты окончательно и бесповоротно. И Гермиона, заливаясь слезами бессилия, с подавленным рыданием, медленно, предательски послушная, сделала маленький шаг в сторону, раздвинув босые ноги и открыв себя для своей мучительницы.       — Хорошая девочка, — нежно прошептала Беллатрикс. Длинные пальцы, скользнули по внутренней поверхности бедра, без промедления найдя свою цель между ног Гермионы. И обнаружили там предательскую, стыдную влажность, куда более обильную, чем могла бы признать даже сама Гермиона.       Кожа под пальцами была горячей, пульсирующей. Беллатрикс замерла на секунду, давая девушке прочувствовать весь позор этого открытия.       — Понравилось, не так ли? — вопрос был риторическим, ударом ниже пояса.       Прежде чем Гермиона успела что-то выговорить, Беллатрикс поднесла пальцы к своим губам и медленно, с видом гурмана, облизала их, пробуя на вкус сок унижения.       — Солоновато, — заключила женщина, и её глаза блеснули в полумраке. — Прям так, как я люблю.       Блэк вернула мокрую руку обратно, и на этот раз движения стали целенаправленными, настойчивыми. Пальцы принялись тереть, давить и водить вокруг возбужденного, болезненно чувствительного клитора Гермионы. Эти умелые, безжалостные прикосновения вырывали у девушки новые, громкие стоны, которые она уже не могла сдержать. Они смешивались с её прерывистым дыханием и звуком собственного сердца, стучавшего в ушах.       — Почему ты с самого начала не была такой послушной на моих уроках, а? — поинтересовалась Беллатрикс, губы снова оказались у самого уха Гермионы, а пальцы не прекращали своего движения. — Представь, сколько бы проблем мы обе избежали.       — Потому что… — Гермиона пыталась говорить сквозь стоны, но собственное тело выгибалось, предательски отвечая на ласки. — Вы много… из себя возомнили.       И тут, в самый неподходящий момент, сквозь волны стыда и насильственного удовольствия, в её собственном сознании, ясно и отчетливо, пронеслась мысль, которую она никогда бы не позволила себе произнести вслух: — Черт… как хорошо…       Мысль была тихой, но легилименция женщины уловила этот мимолетный, постыдный всплеск.       Ухмылка на лице Беллатрикс стала поистине сатанинской. Пальцы на секунду сжали сильнее, вызывая новый, уже откровенно сладострастный стон.       — Какая ты испорченная, и дрянная девчонка, Грейнджер, — выдохнула она с восхищенным презрением. — Так хотела, чтобы тебя хорошенько взяли? Затрахали до потери памяти? Никогда бы не подумала, что такая умница, как ты, нуждается в хорошем… жестком сексе.       Унижение от того, что самые потаенные, темные мысли были вытащены на свет, заставило Гермиону найти остатки дерзости.       — Кто бы говорил, — резко, сквозь стиснутые зубы, выплюнула младшая, пытаясь хоть как-то вернуть себе крупицу контроля.       Ответ не разозлил Беллатрикс. Напротив, он заставил женщину тихо рассмеяться — низкий, довольный звук.       — О, милая, — прошептала она, и её палец нажал на самый чувствительный бугорок, заставляя Гермиону вздрогнуть всем телом. — Ты даже не представляешь, насколько я испорчена. И сейчас я тебе это докажу.       Слова Беллатрикс повисли в воздухе, тяжелые и обещающие. Рука, до этого игравшая с внешней чувствительностью, изменила тактику. Без предупреждения, один палец, уверенный и безжалостный, резко вошел внутрь Гермионы.       Девушка вскрикнула от неожиданности и боли — тело напряглось, грудь прижалась к холодной, невидимой поверхности двери.       — Боже… — скулила она, не в силах сдержать этот звук.       И в этот самый момент, словно насмешка судьбы, из-за двери донеслись приглушенные, но отчетливые голоса. Голоса, которые она знала лучше собственного.       — Я тоже не знаю, где она, может, она до сих пор в кабинете с Лестрейндж? — это был Рон.       — Хоть бы с ней всё было хорошо.       — Ага. Постой! А вдруг эта стерва, у которой на голове вместо прически какой-то улей, заколдовала Гермиону, и теперь она будет одна из её подопечных?! — воскликнул Гарри.       — Да нет, ты что, она бы никогда. И вообще, как ты её назвал? — рассмеялся Рон.       — Гермиона её так называла, поэтому и я начал.       Шаги приблизились. Они стояли прямо по ту сторону, в сантиметрах от нее. Гермиона замерла, кровь стыла в жилах от ужаса. Она видела их смутные силуэты, видела, как они переглянулись перед тем, как постучать.       Беллатрикс усмехнулась прямо у неё над ухом. Её палец внутри Гермионы медленно, демонстративно пошевелился.       — Ладно - стерва, но - моя прическа? — фыркнула она с притворной обидой, и в тот же миг, не давая опомниться, резко ввела внутрь второй палец.       Боль от растяжения смешалась с шокирующим чувством наполненности. Гермиона закусила губу до крови, пытаясь загнать обратно крик.       — Блять, это… глубоко, — прохрипела девушка, сиплым голосом от сдерживаемых эмоций.       Бессильная, попьюларити школы инстинктивно подняла голову, и её взгляд встретился с взглядом Гарри. Он стоял так близко, что она видела озадаченное выражение его лица. Ей показалось, что Гарри смотрит прямо на неё. Собственная кожа Гермионы вспыхнула густым румянцем унижения. Она отчаянно попыталась отвести взгляд, отвернуться, сделать что угодно, лишь бы не видеть их. Но Беллатрикс держала девушку в железной хватке, прижатой к двери, насильно заставляя смотреть прямо на друзей, которые не подозревали, что их лучшая подруга обнажена, связана и её насилуют в считанных сантиметрах от них.       Это была самая изощренная пытка — видеть спасение, которое было так близко, и оставаться абсолютно невидимой, абсолютно беспомощной. А пальцы Беллатрикс внутри неё начинали ритмичное, безжалостное движение, вдалбливая в нее осознание ее полного и безраздельного порабощения.       Слово сорвалось с губ ученицы хриплым, надломленным шепотом, едва слышным даже в гробовой тишине кабинета.       — Извините...       Это было не просто слово. Это была капитуляция. Слом. И Беллатрикс это слышала. Её пальцы внутри Гермионы замерли на мгновение, продлевая мучительное ожидание.       — Что-что? Я не слышу, — издеваясь спросила Блэк. Большой палец на клиторе не прекращал своих размеренных, безумно возбуждающих кругов. — Ты должна сказать это так, чтобы я поверила, милая. Иначе... мы можем остаться здесь до самого вечера.       Волна надвигающегося оргазма была уже так близка, что Гермиона видела её краем помутневшего сознания. Тело трепетало, мышцы живота судорожно сжимались, ноги дрожали. Она была готова кончить на эти длинные, умелые пальцы, впивающиеся в её самую суть. Сопротивление было тщетно. Унизительно. Бессмысленно.       Она сдалась.       — Пожалуйста... — отчаянно начала девушка, было слышно эту животную нужду. — Извините меня... Прошу вас. Больше такого не повторится…       Она выдавила это почти беззвучно, но с той податливой интонацией полного поражения, которую так жаждала услышать Беллатрикс.       И этого было достаточно.       — Какая хорошая девочка, — радостно прошептала женщина, возобновив свои движения пальцев внутри — быстрые, точные, безжалостные. На этот раз, большой палец прижался к клитору с таким давлением, что граница между болью и удовольствием исчезла.       Волна, которую Гермиона отчаянно сдерживала, накрыла с такой силой, что она закричала — тихим, сорванным криком, в котором было все: и стыд, и облегчение, и сокрушительное унижение от того, что её заставили испытать это таким образом. Тело девушки затряслось в конвульсиях, беспомощно ища опоры о холодную, невидимую дверь, за которой только что стояла её прежняя жизнь.       Когда последние судороги отпустили тело Гермионы, Беллатрикс медленно, почти небрежно вытащила свои пальцы. Прежде чем девушка успела опомниться или попытаться устоять на подкашивающихся ногах, сильные руки обхватили её и легко подняли на руки, как ребёнка. Гермиона, обессиленная и опустошенная, не сопротивлялась, голова беспомощно упала на плечо женщине.       Беллатрикс донесла её до своего массивного дубового стола и опустилась в кожаное кресло, усадив Гермиону себе на колени. Одной рукой она продолжала держать её, а другой принялась гладить по спутанным волосам, будто успокаивая взволнованного зверька.       — Чтобы больше такого не было, — холодно начала Блэк, но в этой строгости таился оттенок мягкости. — Хорошо?       Гермиона, всё ещё находясь в шоке и пытаясь отдышаться после шквала ощущений, лишь молча кивнула, уткнувшись лицом в темную ткань мантии. Разум девушки был пуст, тело — тяжёлым и ватным.       И в этот момент странной, почти интимной близости Беллатрикс не удержалась. Взгляд женщины упал на заплаканное лицо, на покрасневшие, слегка припухшие губы. Она медленно наклонилась и прильнула к ним.       Поначалу поцелуй был удивительно мягким, почти исследующим, без привычного напора и агрессии. Но очень быстро, почувствовав малейший отклик, Беллатрикс углубила его. Поцелуй превратился в яростную, безмолвную битву за власть, в которой, разумеется, победила профессор, подчинив себе рот Гермионы с безраздельной властностью.       Вытрахала, а теперь пытается сблизиться — промелькнула в голове Гермионы язвительная, горькая мысль, последняя попытка защитить свое «я».       Легилименция Беллатрикс сработала мгновенно. Она резко отпрянула, разорвав поцелуй, и с легкой, но ощутимой силой шлёпнула Гермиону по губам тыльной стороной пальцев.       — Упёртая задница, — цокнула она языком, но в ее глазах, вдобавок к раздражению, плескалось нечто похожее на веселье.       Гермиона, потирая губы, нашла в себе силы для последней колкости. Она подняла на Беллатрикс вызывающий взгляд и с горькой усмешкой выдохнула:       — Зато вы её заценили!       На губах играла дерзкая, побежденная, но не сломленная улыбка.