бездуховное порно

Арсению нравится: сидеть на коленях, чувствуя твёрдость пола под ногами и колкость ковра на коже, держать спину ровно, даже если мышцы устали за день, заныли, и хочется уже расслабленно сдуть её колесом, наконец выдыхая, смотреть на Антона снизу вверх, высоко подняв подбородок, когда он стоит совсем близко. Нравится опускать взгляд, когда пальцы Антона расстёгивают пуговицу на брюках, а затем подцепляют язычок молнии. Следить за плавным движением сверху вниз, таким неторопливым, будто способным чем-то удивить, растягивающим фальшивую интригу, как Антон любит, до чрезмерного. Слушать звук зиппера, иногда резкий, сейчас едва различимый, но всегда — обещающий многое. Нравится дожидаться, когда Антон приспустит штаны, высвобождая сильно натягивающий мягкую ткань боксеров твёрдый стояк, а потом отворачиваться, разыгрывая обманчивое нежелание. Отворачиваться и всё равно чувствовать прикосновение члена к щеке, ощущать, как трикотаж притирается к коже, цепляясь за едва отросшую за день щетину. Отворачиваться только затем, чтобы Антон вплёл пальцы в волосы на затылке и развернул обратно, впечатывая лицом в стояк. Повозил по нему губами и носом, ткнулся липким пятнышком смазки в бровь, а затем отпустил, ожидая логичного продолжения в заданном направлении. Арсений знает, чего он хочет: широко вылизывать его член, пытаться взять в рот, несмотря на препятствие в виде трусов, посасывать, вымочив их в своей слюне, жадно пыхтеть и уже даже немного постанывать от того, как отчаянно хочется. И, конечно, смотреть в глаза снизу вверх, выпрашивая без слов. Иногда Арсению тоже так нравится, но сейчас ему нравится по-другому. Нравится отстраниться, как только рука с затылка исчезла, отвернуться в другую сторону, скучающим взглядом обводя комнату. Трусы спускаются, освобождённый из плена член покачивается у лица, нависая угрожающим силуэтом в размытом фокусе бокового зрения. Прикасается к виску, мажет по скуле. Не дождавшись встречного предложения, Антон берёт Арсения пальцами за подбородок, вновь поворачивая лицом к себе. Утыкается головкой в губы, размазывая по ним вязкость предэякулята, пару раз не сильно, но требовательно по ним постукивает. Арсению нравится, бросив наигранно безразличный взгляд, говорить: — Я не хочу, — едва удержавшись от того, чтобы облизать губы. Поначалу Антон, такой хороший, такой несмелый порой, такой тревожный, слишком остро реагировал на эти слова и сразу же отступал, даже каменный стояк его будто ветром сдувало. Пришлось провести несколько бесед и даже придумать стоп-слово. Арсений не стал уточнять, каким образом он должен умудриться его озвучить с членом глубоко в горле или, например, с кляпом во рту, потому что, в первую очередь, не представлял ситуацию, чтобы ему вообще им воспользоваться когда-нибудь захотелось. Всё это было больше для спокойствия Антона, который всегда боялся навредить куда сильнее, чем на самом деле мог. Но к спокойствию Арсения, чьи безграничные запросы не раз обламывались об эти страхи, Антон со временем всё же научился куда больше чувствовать, чем думать. Научился различать, что это «Не хочу» — обманчивое и расшифровывается как: «Хочу, чтобы ты меня заставил». Уголок губ Антона мимолётно дёргается вверх, обозначая понимание и вспышку азарта. Он запрокидывает голову Арсения повыше, сминает щёки крепкой хваткой. — Не хочешь? — негромко спрашивает, растягивая слова с такой тщательно отмеренной опасностью в голосе, что у Арсения поджимаются яйца и связывается горячий узел внизу живота. Наверняка всё это тут же отражается желанием в его глазах, хотя Арсений старательно отыгрывает обратное. Он мотает головой из стороны в сторону, потому что губы стиснуты так плотно, что любая попытка сказать что-то вслух выйдет неуместно комедийной. Точнее, пытается помотать, но Антон удерживает его так крепко, что амплитуда выходит мизерной и невнятной. — Зато я хочу, — холодно припечатывает Антон, не дрогнув ни единым мускулом на лице и обжигая такой невозмутимостью во взгляде, что Арсений не успевает проконтролировать собственное тело, как стоило бы для начатого спектакля. Грудная клетка тяжело вздымается, усиленно вентилируя горячий воздух, а челюсть размыкается слишком легко, когда Антон передвигает пальцы дальше и нажимает на жевательные мышцы. Его большой палец тут же соскальзывает к нижним зубам, открывая рот шире, а потом пробирается внутрь и придавливает язык. — Скажи ещё раз, чего ты там не хочешь, — с насмешкой говорит Антон. Арсений пробует, но получается лишь невразумительный набор гласных и носовых: — Аа-аннгх! И несмотря на предсказуемость такого исхода, сам факт, что Антон заблокировал ему речь да к тому же издевается, возбуждает Арсения так сильно, что его с головы до ног окатывает жаркой волной. Он раздвигает ноги шире, давая больше свободы вставшему члену, хотя помогает не очень-то: всё ещё мешают трусы. Заводит руки за спину в каком-то инстинктивном подчинении, нетерпеливо пощипывая ворс ковра, и неотрывно смотрит Антону в глаза позорно поплывшим взглядом. Торжествующее, снисходительное посмеивание от этого взгляда моментально прекращается, и Антона накрывает сразу следом, что легко считывается по расползающейся в зелёных глазах черноте. Он просовывает второй палец Арсению в рот и зажимает язык между ними, крутит и тискает, отпускает и снова ловит, проглаживает до самой глотки, заставляя давиться, пока слегка, совсем не то что членом, но уже доходчиво расписывая перспективы. Слюна выливается из уголка рта, стекает по подбородку на шею. Наконец, наигравшись, Антон достаёт язык изо рта и кладёт на него член. Арсению нравится: чувствовать солоноватый вкус прекама, ощущать равномерную тяжесть на языке, держать член во рту. Нравится, когда Антон натягивает его щёки изнутри, проезжается по нёбу, хлопает его по губам. Арсению чертовски нравится сосать, вылизывая его по всей длине, от уздечки и до яиц, насаживаясь на него по спирали, втягивая щёки с таким усилием, будто планирует высосать из Антона всю душу через уретру, наплевав, что потом слизистая, раздражённая трением о зубы, снова будет саднить. Но ещё больше Арсению нравится ломаться. Иногда легко, как солёный крекер, что без труда крошится в пальцах, иногда — как каменный пряник, который приходится с силой постучать о столешницу, чтобы хоть капельку треснул. Арсения порой тоже надо. Не о столешницу, конечно, но отходить по заднице девятихвосткой до пунцовой красноты — ещё как. Больше, чем сосать, Арсению нравится только, когда его жёстко ебут в горло. Поэтому как только Антон расслабляется, потому что, забывшись, Арсений уже сам пару раз насаживался глубже, тщательно вылизывая член всюду, куда дотягивается язык. Как только Антон расслабляется, Арсений тут же выпускает его изо рта и не только отворачивается, но и весь отстраняется, опираясь на руки за спиной. Антон мешкается недолго. Крепко берёт за волосы на затылке и тащит к себе, да так, что приходится подняться и подползти на полшага ближе, протестующе, но безрезультатно пискнув. Антон перекидывает левую ногу через его плечо, правая оказывается между ног у Арсения, а сам Арсений — надёжно зажатым между ног Антона. Носом он утыкается ровно в основание члена. — Открой рот, — командует Антон, и даже если бы Арсений не смотрел на него сейчас с таким нескрываемым восхищением во взгляде, ему всё равно и в голову бы не пришло его ослушаться. Арсению до безумия нравится этот приказной тон. Нравится, когда Антон с ним резок и груб. Нравится, когда он говорит, что делать, как сесть и куда встать. Нравится оказываться перед ним на коленях, лежать у него в ногах. Нравится, когда он хватает, тащит, хлёстко бьёт с размаха ладонью, плетью, ремнём, да неважно чем в сущности. Нравится, когда он вкладывает член в послушно распахнутый рот и входит сразу до глотки, проезжаясь головкой по мягкому нёбу. — Если ты не расслабишься, — говорит Антон, встретив сопротивление, — я всё равно тебя выебу. Просто будет не так приятно. Арсений умоляюще стонет, сам уже не уверен, о пощаде или о продолжении, дрожит, притирается до боли стоящим членом к ноге Антона, хватается за его икру, боясь потерять опору, и расслабляет горло, пропуская член глубже. Антон со стоном запрокидывает голову, когда его стискивает теснотой глотки, пережидает накатившую волну и словно срывается с цепи. Делает ровно то, что Арсению нравится больше всего: трахает его размашисто и грубо, ритмично вдалбливаясь в горло, не выпуская из рук. Крепко удерживает за затылок, когда входит на всю длину, вжимая носом в волосы на лобке. Не позволяет отстраниться, не даёт лишний раз вдохнуть, зажимает ноздри, перекрывая доступ кислорода вовсе, доказывая, что весь контроль безраздельно в его руках. Арсений стонет и задушено скулит, давится и кашляет, хрипит, рваными глотками хватая воздух в крохотных паузах посреди беспощадной ебли. Слюна вьётся вязкими верёвками изо рта к члену, пузырится, стекая по подбородку, размазывается по лицу. Рефлекторные слёзы льются по щекам, из носа тоже течёт. — Смотри на меня, — рычит Антон, и Арсений поднимает глаза, с трудом расклеив мокрые ресницы. У него кружится голова, будто Антон дотянулся членом до самого мозга и всё там взбаламутил. Щёки горят, и весь он с головы до ног горит. В ушах шум крови и оглушительное хлюпанье слюны в глотке, вгоняемой туда толчками, собственные надтреснутые стоны, кажущиеся чужими, и гортанный хрип. На кончиках пальцев рассыпаются колючие импульсы, словно он их отсидел. Контроль над телом рассеивается до такой степени, что если Антон перестанет его держать, Арсений сразу же упадёт навзничь. Прямо сейчас Антон — его Бог. Всемогущий, всесильный, обладающий полной и безраздельной властью над Арсением, его телом, разумом и душой. Не потому, что его этой властью кто-то — например, сам Арсений — наделил, а потому что он попросту эту власть взял. Богам так можно, их за такое не судят. Не сейчас даже взял, может быть, а когда-то давно, когда только появился в его жизни, и Арсений ещё понятия не имел, что это появление будет для него значить. Арсений даже не раз врал себе, будто не значит совсем ничего. Обманывался, что это он Антона к себе подпускает, разрешает ему одно, другое, третье, не зная, что на самом деле разрешать нечего: всё давно уже отнято, без шанса на сопротивление и без борьбы, взято, как своё по праву. Вся жизнь Арсения одному только Антону принадлежит, потому что Антон — его Бог. Он — начало, он и конец. Он может жизнь даровать, может забрать в любую секунду. Вот, например, сейчас, если не разожмёт пальцы и не позволит сделать такой необходимый вдох. Арсению не нужны стоп-слова, его веры достаточно, чтобы быть готовым к любому исходу. По щекам льются слёзы благодарности, в глотке булькают неозвученные молитвы, в груди расцветает бутон ядерного гриба, уничтожая все до единой тревоги, в глазах сияет осоловелая пелена нирваны. Арсению нравится принадлежать. Это освобождает. Бог кончает ему в горло, вознёсшись на вершину экстаза от этого блаженного, преданного, аффективного взгляда. Арсений глотает, давится, закашливается, сперма идёт носом. Антон отпускает его, но тут же снова подхватывает, когда Арсения начинает стремительно клонить вбок. Подхватывает теперь уже бережно, мягко и аккуратно укладывает на ковёр, опускаясь рядом. — Воды? — коротко спрашивает, участливо вглядываясь в глаза и успокаивающе поглаживая по щеке, шее, плечу, груди, пока Арсений пытается отдышаться. — Или хочешь сначала кончить? Обычно Арсений злится на него за это, хотя бы внутренне. За то, как быстро Антон сбрасывает образ, словно оргазм выщёлкивает из него агрессивную, доминирующую похоть моментом, и на месте неё с удвоенной скоростью разрастается тревога с оттенками чувства вины. И то, и другое он тут же глушит преувеличенной лаской и гиперзаботой, порой забывая, что для оргазма Арсения спектакль необходимо доигрывать. Но не в этот раз. Сейчас злости нет. Ей попросту неоткуда взяться, пока Арсений смотрит на Антона в заторможенном, трансовом забытьи и видит ослепительный ореол света вокруг его головы. Видит, как Антон троится на Отца, Сына и Святого Духа, а потом вновь собирается воедино, когда чудом удаётся сомкнуть веки, смаргивая влажную пелену слезящихся от света и счастья глаз, а после с неимоверным трудом распахнуть их обратно. — Я понял, — говорит Бог с польщённой усмешкой, укладывает Арсения затылком на сгиб своего локтя и ведёт коротко стриженными ногтями по груди. Вырисовывает круги на сосках, едва прикасаясь подушечками пальцев, но и этого уже хватает, чтобы едва успокоившееся дыхание Арсения сорвалось с размеренного ритма и лихорадочно зачастило. Антон уже крепче, но по-прежнему едва ли сильно защипывает левый сосок — тот мгновенно твердеет, Арсений со всхлипом втягивает воздух, — и снова кружит-кружит нестерпимой щекоткой. У Арсения закатываются глаза, выгибается поясница, запрокидывается голова. Он стонет так отчаянно и тут же так страдальчески хнычет, что в осипшем, надорванном голосе уже явственно звенит подступающая истерика. Дразнящие пытки хороши для прелюдий, но не для состояния, когда ты и так уже вот-вот взорвёшься от перевозбуждения. Член ломит до боли, предоргазменный жар и дрожь прокатываются по телу приливами. Так близко, но вместе с тем абсолютно недостижимо, пока Антон не сделает что-нибудь посерьёзнее. В глазах полыхает мольба, не складывающаяся в слова, на языке вяжет и горчит сперма, голову ведёт так, что Арсений теряет всякое понимание пространства. Мысль самому прикоснуться к члену и помочь себе закончить эту агонию настолько под запретом, что даже не возникает. Грудь разрывает жжение перегретых, невысвобожденных эмоций. Хочется заорать. Или зарыдать от бессилия. Ещё секунда, и всё это случится само собой, потому что Арсений просто взорвётся. — Тише-тише, — шепчет Антон, подхватывая его за мгновение до смерти — так Арсению сейчас кажется. Целует в висок, слегка притушив пожар в голове, и наконец кладёт руку на член, избавляя его от трусов. Арсений уже не чувствует ни колкости ворса, ни самого ковра под ладонями, пальцы ватные и чужие, от них давно уже остался только крошёный лёд и электрические иглы, гуляющие под кожей. Антон сжимает его член у основания, будто обозначив фокус концентрации — Арсений перестаёт дышать, — большим пальцем собирает смазку с сочащейся головки — Арсений крупно вздрагивает всем телом, — и сразу же говорит: — Можно, — отлично понимая, что в таком состоянии Арсений скорее провалится в самое жерло нервного срыва, чем у него получится кончить без разрешения. А после ему хватает каких-то пары движений, чтобы ракетой вылететь в стратосферу и разорваться разноцветным фейерверком посреди бескрайнего космоса. Скопившееся напряжение схлынывает постепенно, отступая морскими отливами, оставляя после себя только дрожь и медленно гаснущие искры в глазах. Сначала из небытия проступают руки Антона, ласково поглаживающие по голове и плечам. Потом его голос. С небольшой задержкой мозг начинает отрывочно разбирать слова: «Хороший мой», «Умница», «Молодец». И только после вырисовывается остальная картинка. Отыскав в себе ненадолго утраченную способность к человеческой речи, Арсений шевелит на пробу языком в пересохшем рту и сипит: — Охуеть. Антон смеётся с явственным облегчением, заботливо убирает мокрую прядь со лба. — На секунду показалось, сердце вот-вот встанет, — Арсений так и не разобрался, напугало это его или восхитило скорее. — Не вздумай что-нибудь ляпнуть про возраст! — сразу же добавляет предупреждающе, но, конечно же, несерьёзно. — Я вообще молчу! — Ты подумал! По глазам вижу. — Вспомнил, — говорит Антон, пропустив обвинение мимо ушей и эйфорически улыбаясь, — как ты сказал, что я способен заебать до смерти. Но ведь явно же не это имел в виду? — Что бы я там ни имел, заёбывай как хочешь вообще, — шумно, устало и долго выдыхает Арсений. — А теперь принеси водички, пожалуйста, и отведи меня в душ, а то голова до сих пор кругом.