Яшмовый владыка

***

Возраст — это пыль на витрине антикварного магазина. Ему сорок три, и Чонгук давно перестал ее замечать, пока однажды сквозь толстое, чистое стекло его жизни не проступило другое лицо. Юное, острое, с глазами цвета жидкого янтаря, в которых плавала вся несправедливость этого мира и при этом — какая-то необъяснимая, первозданная чистота. Сейчас, спустя полтора года, Чонгук смотрел на это лицо, размытое утренним солнцем, прилипшее щекой к шелковой подушке. Тэхен спал, как всегда, беззаботно и глубоко, забравшись ногами под простыню, а головой зарывшись в одеяло. Рот был приоткрыт, длинные, темные ресницы отбрасывали тени на изумрудные синяки под глазами, которые, казалось, наконец-то начали по-настоящему исчезать. Чонгук лежал на боку, подперев голову рукой, и не дышал, боясь спугнуть эту картину. Его яшмовый владыка. Его сокровище. Его Тэхен. Он медленно, почти с религиозным трепетом, протянул руку и отодвинул прядь черных как смоль волос, выбившуюся на лоб мальчика. Тот что-то пробормотал во сне и бессознательно потянулся к источнику тепла, прижимаясь щекой к ладони Чонгука. Это простое, доверчивое движение сжало ему сердце с такой силой, что на глаза навернулись слезы. Он, Чон Чонгук, человек, который держал в руках многомиллионные сделки, которого боялись и уважали конкуренты, который мог купить и продать все что угодно, — он плакал от того, что двадцатилетний мальчик прижался к его руке. Так было не всегда.

***

Их первая встреча была далека от идиллии. Дождливый ноябрьский вечер. Чонгук зашел в свою же собственную сеть кофеен «Emerald» на окраине Сеула не для проверки — ему просто нужно было переждать пробку. Он стоял у стойки, ожидая свой двойной эспрессо, и наблюдал за барменом. Тот был худым, почти хрупким, в стандартной зеленой униформе, которая висела на нем мешком. Но даже это не могло скрыть странной, не от мира сего красоты. Резкие скулы, маленький, упрямо поджатый рот, и глаза… Боги, эти глаза. Золотисто-медовые, с длинными ресницами. Сейчас они были опущены вниз, а тонкие брови сведены в концентрации, пока он с маниакальной точностью вытирал бокалы. «Новый», — мелькнуло у Чонгука. Он не видел его раньше. Подошел менеджер, заискивающе улыбаясь. —Господин Чон, какой сюрприз! Все в порядке? Чонгук кивком указал на бармена. —Новенький? — А, Тэхен? Да, устроился пару недель назад. Старательный, клиенты им довольны. Правда, тихоня, не от мира сего. В этот момент к стойке подошел нетрезвый, дорого одетый мужчина и, громко разговаривая по телефону, толкнул поднос с только что вымытой посудой. Поднос с грохотом упал на пол. Осколки фарфора разлетелись во все стороны. — Эй, ты, скелет! — рявкнул мужчина, не прерывая разговора. — Смотри под ноги! Тэхен не ответил. Он лишь побледнел еще больше, его тонкие пальцы сжали тряпку так, что костяшки побелели. Он молча опустился на колени и начал собирать осколки. Быстро, автоматически, будто делал это тысячу раз. Чонгук увидел, как по тонкой, почти синеватой коже на запястье мальчика поползла алая полоска крови. Что-то в нем дрогнуло. Не ярость, не раздражение. Что-то другое, острое и щемящее. Он сделал шаг вперед, перекрыв собой пространство между мужчиной и Тэхеном. —Извинитесь, — сказал Чонгук тихо. Его голос, низкий и властный, прозвучал громче любого крика. Мужчина оторвался от телефона, увидел Чонгука, его застывшее, как из мрамора, лицо, его безупречный костюм, и мгновенно протрезвел. —Господин Чон… Я не знал… Простите, это случайность… — Не мне, — Чонгук не отводил взгляда. — Ему. Мужчина, бормоча извинения, поспешил ретироваться. Чонгук повернулся к Тэхену. Тот все еще сидел на полу среди осколков, сжимая в окровавленной руке осколок и глядя куда-то в пространство. — Ты поранился, — сказал Чонгук, опускаясь перед ним на одно колено. Это был непроизвольный жест. Он не думал о том, как это выглядит со стороны: один из самых влиятельных людей в стране на коленях перед юным барменом. Тэхен поднял на него глаза. Так близко они были еще более поразительными. В них не было ни благодарности, ни страха. Лишь усталое, горькое недоумение. —Зачем? — тихо спросил он. — Я бы и так убрал. — Ты и так убираешь слишком много, — ответил Чонгук, не понимая, откуда взялись эти слова. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака чистый шелковый платок. — Дай руку. — Не надо, — Тэхен попытался отдернуть руку, но Чонгук был быстрее. Его большая, теплая ладонь мягко, но неотвратимо обхватила тонкое запястье. Это был первый раз, когда он прикоснулся к нему. Кожа Тэхена была холодной, почти ледяной. Чонгук, стараясь быть как можно нежнее, промокнул кровь и перевязал порез своим платком. На безупречном белом шелке проступило алое пятно. Символично. — Твоя смена закончена. Я отвезу тебя домой — сказал Чонгук, поднимаясь. — У меня еще два часа, — возразил Тэхен, тоже вставая. Он был на голову ниже Чонгука, и тому вдруг дико захотелось прижать его к груди, согреть, укрыть от всего мира. — Я твой босс. Говорю, закончена. В лимузине они молчали. Тэхен сидел, прижавшись к дверце, и смотрел в окно на мелькающие огни. Он назвал адрес — бедный район, дешевое общежитие для студентов. — Как тебя зовут? — спросил Чонгук, нарушая тишину. —Ким Тэхен. —Учишься? —Да. Архитектура. Ночная смена здесь — единственное, что позволяет платить за учебу и снимать каморку. Он говорил ровно, без тени жалобы. Просто констатация фактов. Эта гордая, стоическая покорность судьбе сводила Чонгука с ума. Он отвез его до самого дома, до обшарпанной бетонной коробки, и, прежде чем Тэхен вышел, протянул свою визитку. —Завтра в десять утра за тобой заедет мой водитель. Ты идешь на собеседование. Тэхен удивленно посмотрел на него, потом на визитку. «Чон Чонгук. Президент холдинга «Jeon Global». Его глаза расширились. —Какое собеседование? Я не просил… — На должность моего личного ассистента. Оклад в пять раз выше, чем в кофейне. График гибкий, под твою учебу. — Чонгук говорил твердо, не оставляя пространства для возражений. Он видел сомнение в глазах мальчика, смешанное с искрой надежды, которую тот тут же пытался погасить. — Почему? — снова спросил Тэхен свой вечный вопрос. Чонгук посмотрел на его перевязанную руку,на его уставшее, прекрасное лицо. —Потому что ты заслуживаешь большего, чем собирать осколки за пьяными хамами. Тэхен взял визитку. Его пальцы слегка дрожали. —Я подумаю. Он вышел из машины и, не оглядываясь, скрылся в подъезде. Чонгук сидел и смотрел ему вслед, чувствуя, как в его выстроенной, предсказуемой жизни появилась трещина, и сквозь нее хлынул ослепительный, невыносимый свет.

***

Тэхен пришел на собеседование. Он был в чистой, но сильно поношенной рубашке и брюках, которые явно были ему велики. Он отвечал на вопросы четко, умно, но без подобострастия. Чонгук нанял его моментально. Первые месяцы были трудными. Тэхен был диким, пугливым котенком. Он работал на износ, боясь сделать малейшую ошибку, засиживался допоздна, проверяя документы по сто раз. Он не принимал никакой помощи, никаких подарков. Даже новый костюм, который Чонгук велел ему купить за счет фирмы, вызвал у него приступ строптивости. — Я не могу это принять, — сказал он, стоя в кабинете Чонгука с пакетом в руках. Его щеки горели румянцем. — Это слишком дорого. Я буду выглядеть… нелепо. — Тэхен, — Чонгук встал из-за стола и подошел к нему. — Ты работаешь в одной из самых влиятельных компаний Кореи. Твой внешний вид — это лицо компании. И мое лицо. Это не подарок. Это необходимость. Он подошел так близко, что смог разглядеть золотые крапинки в его глазах. —И ты никогда не выглядишь нелепо. Ты выглядишь прекрасно. Тэхен замер, его губы приоткрылись от удивления. Он смотрел на Чонгука, как будто видя его впервые. Не как начальника, не как благодетеля, а как мужчину. И в его взгляде промелькнуло нечто новое — смущение, любопытство. Это был первый прорыв. Чонгук узнавал его постепенно, как распускающийся бутон. Он узнал, что Тэхен — сирота, вырос в приюте, потом в приемной семье, где его считали обузой. Он узнал, что тот с детства привык всего добиваться сам, и его гордость была не высокомерием, а щитом, единственным, что у него осталось. Он видел, как Тэхен таял по крупицам. Как сначала начал принимать предложения поужинать вместе после работы, потому что «все равно есть надо». Как однажды уснул на диване в кабинете Чонгука над чертежами, и Чонгук, накрыв его своим пиджаком, просидел рядом всю ночь, боясь разбудить. Как впервые улыбнулся своей настоящей, нежной улыбкой, когда Чонгук принес ему кофе с тремя ложками сахара, точно запомнив его предпочтения. Их первая ссора была из-за ревности. Один из молодых партнеров Чонгука, красивый и наглый, начал открыто заигрывать с Тэхеном, называя его «прелестным ассистентом» и пытаясь прикоснуться. Тэхен сторонился, морщился, но молчал, следуя своему правилу не создавать проблем. Чонгук взорвался вечером того же дня, когда тот же партнер похлопал Тэхена по плечу на прощание. —Почему ты ему не даешь отпор? — рявкнул он, оставшись наедине с Тэхеном. — Ты что, боишься ему навредить? Он тебе нравится? Тэхен отшатнулся, как от пощечины. Его глаза наполнились болью и гневом. —А что я должен был сделать? Ударить его? Я здесь работаю! А ты? Ты что, ревнуешь? Я твоя что, собственность? — Да! — вырвалось у Чонгука, и он сам испугался своей откровенности. Он схватил Тэхена за плечи. — Нет… Ты не понимаешь. Видеть, как он прикасается к тебе… Это сводит меня с ума. Ты слишком прекрасен, чтобы позволять таким мудакам… — Прекрасен? — Тэхен фыркнул, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — О чем ты? Я худой, нескладный… Я ничего из себя не представляю. И тогда Чонгук понял. Он понял, что Тэхен действительно не видит себя. Не видит того ангела, того неземного создания, которое свело с ума самого Чон Чонгука. Он отпустил его плечи и мягко провел большими пальцами по его острым скулам. —Ты не видишь, — прошептал он. — Ты не видишь, как сияют твои глаза, когда ты увлечен проектом. Ты не видишь, как изгибается твоя шея, точно у лебедя. Ты не чувствуешь, как замирает воздух вокруг, когда ты входишь в комнату. Для меня ты… ты как редчайшая яшма, найденная в грубой породе. Ты мое сокровище, Тэхен. Мой яшмовый владыка. Он говорил тихо, страстно, сбивчиво. И видел, как гнев в глазах Тэхена таял, сменяясь изумлением, растерянностью, а потом — чем-то теплым и беззащитным. По его щекам покатились слезы. — Никто… никто никогда… — он не мог договорить. Чонгук стер его слезы большими пальцами. —Позволь мне быть тем, кто будет. Позволь мне любить тебя. Их первый поцелуй был там же, в кабинете, на фоне ночного Сеула за стеклянной стеной. Это был нежный, исследующий, почти робкий поцелуй. Чонгук боялся испугать его, сломать. Но Тэхен ответил ему с такой же жаждой, цепляясь за его пиджак, как за якорь. С того вечера все изменилось.

***

Сейчас, в их общей спальне, Тэхен заворчал и потянулся, медленно просыпаясь. Он моргнул, фокусируясь на лице Чонгука, и его губы растянулись в сонной, блаженной улыбке. —Ты снова на меня смотришь, — прошептал он хриплым от сна голосом. — Это мое любимое занятие, — ответил Чонгук, наклоняясь и целуя его в лоб, потом в кончик носа, потом в губы. — Спящий Тэхен — это самое прекрасное зрелище на земле. Тэхен засмеялся, мягко оттолкнув его. —Перестань. Я весь в слюнях и с спутанными волосами. — И все равно божественен. — Чонгук обнял его, втягивая его знакомый запах — чистого белья, молока и чего-то неуловимого, только его. У Чонгука был фетиш на его запах. Он мог часами прятать лицо в его шее, просто дыша им. Это был запах дома. Запах его счастья. Они лежали в обнимку, и Чонгук вспоминал, как трудно было Тэхену позволить себе это. Позволить себе быть слабым, нежным, принимать заботу. Понадобились месяцы, чтобы он перестал вскакивать в шесть утра в выходной, чтобы «сделать что-то полезное». Чтобы он признался, что обожает, когда его гладят по голове. Чтобы он, краснея, попросил однажды купить ему огромный букет белых лилий, потому что он всегда мечтал о них, глядя на витрины цветочных магазинов. Чонгук купил ему весь магазин. И собаку. Маленького, веселого корги, которого Тэхен тут же назвал Гукки и возвел в ранг единственного истинного божества. Они встали, приняли душ вместе — это был еще один ритуал, где Чонгук с благоговением намыливал его хрупкое тело, завороженно следя, как мыльная пена стекает по изящным линиям его лопаток и позвоночника. Тэхен теперь не стеснялся, а наслаждался этими прикосновениями, запрокидывая голову и издавая тихие, довольные звуки. За завтраком Тэхен, уже одетый в мягкий домашний свитер, увлеченно рассказывал о своем новом университетском проекте. Его глаза горели. Чонгук слушал, отложив газету, и думал, что никогда не устанет наблюдать, как этот мальчик расцветает. Как его талант, его ум, его доброта, больше не задавленные нуждой и страхом, вырывались наружу. — А потом мы поедем в питомник? — спросил Тэхен, заканчивая свой рассказ. — Там новые щенки, я хочу посмотреть на Гуккиных братьев. — Конечно, солнце, — Чонгук поймал его руку через стол и поцеловал костяшки пальцев. — Все, что захочешь. — Ты меня слишком балуешь, — Тэхен покраснел, но не отнял руку. — Это невозможно. Мир не вместит всего, что я хочу для тебя сделать. День прошел в простых, бытовых радостях. Питомник, прогулка с Гукки в парке, где Тэхен, смеясь, гонялся за собакой, и Чонгук ловил его на руки, кружа под крики протеста и счастливый смех. Потом кино — Тэхен обожал сопливые мелодрамы, и Чонгук, который терпеть не мог этот жанр, сидел рядом, обняв его, и смотрел не на экран, а на его лицо, залитое слезами в самые трогательные моменты. Он вытирал эти слезы и целовал его влажные ресницы, чувствуя прилив такой нежности, что ему казалось, сердце разорвется. Вечером Тэхен уснул на диване, уставший от долгого дня, уткнувшись носом в грудь Чонгука. Тот осторожно перенес его в спальню, переодел и уложил в постель. Он стоял и смотрел, как тот спит, завернувшись в одеяло, и чувствовал, как та самая щемящая, сладкая боль наполняет его грудь. Он разбудил его поцелуями. Медленными, томными, которые плавили сон и рождали другое, более жаркое желание. — Чонгук… — прошептал Тэхен, его голос был низким и томным от сна и пробуждающейся страсти. — Я здесь, солнце. Всегда здесь. Он раздевал его медленно, с благоговением, как разворачивают бесценный дар. Каждый сантиметр обнаженной кожи был ему знаком и дорог. Он знал каждую родинку на его спине, каждый изгиб ребер, тонкую талию, которую его ладони могли почти полностью охватить. — Ты так прекрасен, — шептал Чонгук, целуя его веки, щеки, губы. — Моя самая большая удача. Мое чудо. Тэхен раскинулся под ним, доверчивый и плавящийся. Его тело, сначала напряженное от стеснения, теперь полностью раскрылось для него. Он выгибался навстречу его прикосновениям, тихо стонал, когда губы Чонгука находили его чувствительные соски, когда большие, сильные руки скользили по его внутренней поверхности бедер. Чонгук обожал его тело с почти религиозным поклонением. Его фетиш, его одержимость, была в контрасте. Контрасте между его собственной мощной, мускулистой фигурой и этим хрупким, изящным телом под ним. Между его загорелой кожей и фарфоровой, почти прозрачной кожей Тэхена. Он мог часами изучать этот контраст, чувствуя, как его собственная мощь и сила растворяются в нежности к этому хрупкому созданию. Он готовил его долго и тщательно, пальцами и языком, пока Тэхен не начал метаться на простынях, беззвучно шепча его имя, его глаза, полные слез наслаждения, молили о пощаде и в то же время требовали больше. Когда он вошел в него, это всегда было для Чонгука актом причастия. Глубоко, медленно, заполняя его целиком. Тэхен обвивал его ногами, впивался пальцами в его мощные плечи, и его лицо, искаженное наслаждением, было самым прекрасным, что Чонгук видел в своей жизни. Он двигался с нежностью и силой, выстраивая ритм, который знал наизусть. Каждый толчок был клятвой. Каждый вздох — молитвой. —Ты мой, — шептал он ему в губы, в ухо. — Весь мой. Моя любовь. Моя жизнь. — Твой, — задыхаясь, отвечал Тэхен, сжимая его сильнее. — Всегда твой, Чонгук. Они достигли пика вместе, как всегда. Крик Тэхена был тихим, сдавленным, переходящим в прерывистый стон. Чонгук, сжимая его в объятиях, погрузился в пучину удовольствия, которое было не только физическим, но и каким-то духовным, всеобъемлющим. Он не отпускал его и после, оставаясь внутри, покрывая его лицо, шею, плечи легкими, прерывистыми поцелуями. Тэхен лежал под ним, полностью расслабленный, довольный, его глаза сияли в полумраке. — Я люблю тебя, — прошептал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. —Я боготворю тебя, — ответил Чонгук, перекатываясь на бок, но не выпуская его из объятий. Они лежали, сплетясь, слушая, как за окном шумит ночной город. Гукки поскуливал во сне у их ног. — Знаешь, — тихо сказал Тэхен, уже почти засыпая. — Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь в своей каморке в общежитии, и все это исчезнет. Чонгук притянул его ближе, так близко, что их сердца, казалось, бились в унисон. —Это не сон, моя яшма. Это наша реальность. И она будет длиться вечно. Я сделаю все, чтобы она длилась вечно. Тэхен улыбнулся, его дыхание выровнялось и стало глубоким. Он снова уснул. Чонгук не спал. Он смотрел в потолок, держа в своих сильных руках самое хрупкое и самое драгоценное, что у него было. Он думал о их пути — о боли, о недоверии, о страхах, о ревности, о тех ночах, когда они ссорились и мирились в слезах и поцелуях. О том, как они учились понимать друг друга, поднимать друг друга, строить свой хрупкий, но прочный мир. И он знал. Он отдал бы все свои состояния, всю свою власть, всю свою жизнь за то, чтобы это длилось. Чтобы его яшмовый владыка всегда спал так же мирно, зная, что он любим, что он обожествляем, что он дома. За окном начинался новый рассвет. А в его руках спал весь его мир. И это было только начало.