Зеркальный лабиринт

      Как-нибудь мы замкнемся.

      Обливаю запястье перекисью. Она слегка шипит и пениться розовыми пузырьками в свежем порезе, если его можно назвать свежим. Красную вывернутую полосу обрамляет белая кайма. Приложив сверху сухую салфетку, откидываюсь на кровать и подтягиваю к себе телефон. Включаю.       Аэлита Соколовская. Над именем маленький кружок — фотография с какого-то вузовского мероприятия. Какое-то время назад я была вне себя от счастья из-за того, что могу смотреть не на пустую аватарку, а на… Нее. Каменное лицо, пустые глаза, презирающие всех вокруг, темные волосы выше плеч, обрезанные будто с особой жестокостью. Самый недоступный человек на планете. Меньше всего хотелось бы возвращаться туда.       «Преступление и наказание».       Потому что она заслужила. Я знала, что так будет. Я знала, что общение Соколовской и Тумановой приведет к тому, что кто-то начнет использовать что-то против меня. У Соколовской язык без костей, в чем я убедилась задолго до нашего знакомства, а теперь у нее еще и бесконечный запас тем, на которые можно поливать меня грязью.       А я ничего такого о ней не знаю. Мне приходится действовать наугад. Это как защищаться от бешеной кошки в темноте — она-то все видит, а я что должна делать? Я попала в цель. И это не жестоко. Это хорошо.       Рядом с аватаркой возникает зеленая точка, а синий кружок рядом с сообщением тут же исчезает. Я рефлекторно сглатываю. Будто написала не очевидную правду, а признание в любви, и теперь органы превращаются в орудие пытки изнутри, просто потому что она прочитала.       «Сдохни, Евсеева.»       Я только начинаю печатать, и она тут же выходит из сети. Отправляю большой палец вверх вместо желаемой простыни объяснений, где она не права в отличие от меня.       Мерзкое ощущение остается, как гнилой привкус сигаретного дыма.       Сигареты.       Снимаю с запястья мокрую салфетку, быстро промакиваю другой и обе отправляю в урну. Наскоро заклеиваю пластырем, оборачивая руку полностью, чтобы он не отклеился через пару часов. Хватаю пачку сигарет с края стола.       Из открытого окна дует ветер, покрывая мои голые ноги мурашками. Дым извивается тонкими струями, быстро развеивается, гонимый уличными потоками воздуха, оставляет за собой горький запах, пропитывающий волосы и одежду.       Я уже привела себя в чувства. Я курю. К этому нужно привыкнуть. Давно пора. Докурю — и отпустит.       Одна затяжка за другой. Этот взгляд. Последняя. Непроглядная тьма, поглотившая меня однажды и грозящая провалом снова. Окурок, рассекающий воздух. Приземление.       «Зайду?»       Я видела, что Глеб дома. Он отвечает с молниеносной скоростью, будто ждал, что я спрошу:       «Заходи.»       Поднимаюсь с кровати, преодолеваю коридор и стучу в дверь, почти сразу дергая на себя ручку. Глеб разворачивается на компьютерном стуле, спускает наушники на шею и смотрит на меня в немом ожидании. Сажусь на край его кровати, закидывая ногу на ногу.       — Ты считаешь меня сукой? — говорю первую воспроизведенную мозгом мысль.       — Сука — это самка собаки, — отвечает он, и я даже не удивляюсь. — Я считаю тебя женщиной. Ошибаюсь?       — Нет. Слава Богу, нет.       — Отлично.       — Как Маша? — обрываю тему на старте.       — В смысле как у нее дела? — зачем-то уточняет Глеб. На мгновенье мне кажется, что он впервые за всю историю нашей дружбы не хочет о чем-то говорить. Хотя он всегда ведет себя так, будто не хочет о чем-то говорить.       — А в каком еще?       — Маша в порядке. Лучше, чем обычно, я думаю. А ты как?       — И я в порядке.       — А Эля?       Ее имя звучит так же оглушительно, как неожиданный звон церковного колокола. Меня парализует на какое-то время, причем не только конечности или язык, но и мозг, потому что он не может придумать никакого ответа. Я чувствую себя запертой в собственном теле и загнанной в полную деградацию.       — Причем тут Э… Соколовская?       — Ты меня спрашиваешь о девушке, я тебя спрашиваю о девушке. Если бы у тебя была девушка в романтическом смысле, я бы спросил, конечно, о ней, но у тебя есть только Эля.       У меня есть только Эля. Звучит обреченно. Будто одна ошибка годовой давности зациклила меня на жуткой мерзости, плесени на ножках, которой я до сих пор приписываю человечность. Очень опрометчиво.       — Это не… Одно и то же.       — По силе эмоций вы вдвоем безусловно выигрываете. Ну, и предыстория опять же соответствующая.       Демонстративно закатываю глаза. Этот сопливый бред в прошлом. По крайней мере, Глеб знает эту историю как сопливый бред, а на деле это скорее история об опухоли головного мозга, которая вырезала себя сама, а теперь треплет мне нервы и обостренную совесть. Беспокоится ли, интересно, о том, что сказала? Ставлю сотку, что нет. Сидит и думает, какая я мразь, как публично ее унизила, а сама святоша, каких поискать. Чем она вообще отличается от Веры?       — С отцом поговорил? — меняю тему, почти физически отмахиваясь от предыдущей.       — Да. На удивление он согласился, наверное, счастлив, что я… — он задумчиво вздыхает. — Встречаюсь с девушкой?       — Сенсация просто, — сухо посмеиваюсь. — Глеб Пименов встречается с женщиной. Отказ от латте на кокосовом творит чудеса.       — Я никогда не любил латте на кокосовом, — он пару раз многозначительно моргает, и я неосознанно повторяю за ним. Никогда не могу понять, он действительно воспринимает все, что я говорю, буквально или притворяется. — И это отец думает, что мы встречаемся.       — Маша хорошая.       — Думаю, я делаю для нее достаточно, — отвечает он, чуть втягивая плечи. Понижает громкость голоса, сверля взглядом угол стола. — Более чем.       — Окей.       — Ты что-то хотела, — напоминает он.       — Да, — вздыхаю, наблюдая за пушистым помпоном на тапке, качающимся от движения ноги туда-сюда. Молчу какое-то время, формируя из мыслей слова. — Как думаешь, насколько далеко можно зайти в ненависти? Ну, вот убить, например, человека — это же в любом случае как будто плохо.       — Как будто да, — подтверждает Глеб с экспертным выражением лица.       — Или ударить, — добавляю, и он крутит головой, от чего короткий хвост из волос на затылке тоже забавно дергается туда-сюда.       — Как посмотреть. Если человек ударил тебя, ты можешь ударить его в ответ и сказать, что это была самозащита. Другой вопрос, если он дал тебе по лбу ложкой, а ты ему — лопатой.       — А если я не знала, что бью лопатой? Думала «какая-то палка».       — Лопата тяжелее палки. Ты бы почувствовала вес.       — Адреналин.       — Палка тяжелее ложки в любом случае. Ты хотела ударить сильнее. Тебе нужно было преимущество, и ты его нашла. Аффект… Можно на него списать тоже. Тебе свойственно.       — Ты дизайнер или юрист?       — Почти психолог, — с важным видом говорит Глеб. Не хватает только поправить очки. ***       Соколовская соизволила явиться на учебу, почтить простых смертных своим королевским присутствием. Сегодня среда, но куда уж знатным особам по ВУЗам расхаживать по понедельникам и вторникам?       По крайней мере, я все это время ее не видела. А я не могла не увидеть. Она обычная. Студентка среди студентов, ничего удивительного, но я не могу ее не заметить.       Шагает по коридору сквозь неплотную толпу, пялится в телефон — видимо, важные переговоры. Не с моей ли бывшей, интересно? Делает вид, что не замечает меня, но я вижу это короткое, стреляющее движение глазами. Проходя мимо, намеренно толкает меня плечом.       — Соколовская! — окликаю раздраженно, но она даже не оборачивается. Будто меня не существует. О, я просто не переживу детских обид какой-то полторашки, я же никогда с таким не сталкивалась, помогите.       — Драма розовой парочки… — противный голос с тягучими, как сыр в пицце, гласными, перекрытый шумом толпы и смехом. Сканирую пространство взглядом.       — Что? — спрашиваю, встречаясь взглядом с источником сплетен, и он на мгновенье отшатывается. Видимо, не рассчитывал, что я услышу.       Парень, ниже меня и явно младше, наверное, одногруппник Соколовской. Кепка козырьком назад, джинсы, в которые влезет вся его компания — две девушки, строящие из себя лучших подружек, судя по неразрывности их объятий и синхронности в лицах, и друг вместе с его двумя подбородками. Что вы вообще забыли в таком месте, ребята?       Парень быстро оглядывается на подруг, и сразу возвращает себе образ бесстрашного и остроумного.       — Слышала, что язык за зубами держать надо?       Как оригинально.       — С твоим размером не советую.       — Чего? Нормальный у ме…       — Еще раз услышу какую-нибудь хрень о… нас — ни того, ни другого не оставлю, хотя тебе и при наличии никто не даст, даже этот, — киваю в сторону второго парня. Первый пытается открыть рот, но у меня были хорошие учителя по перебиванию: — Не отвечай, иди зализывай репутацию перед девочками, а то кто-то окажется под их юбками быстрее. Например, я.       Он, кажется, все же говорит что-то еще, но я к тому времени уже двигаюсь дальше. И зачем я это начала? Все это.       Захожу в аудиторию и приземляюсь рядом с Глебом, скидывая с плеча сумку. Группа жужжит неразборчивыми разговорами, Виктория Львовна борется с технологиями, особо сосредоточенно глядя в экран компьютера, а мы двое молчим, ожидая начала пары.       — Кир зовет пройтись после пар, — подает голос Глеб, не отрывая взгляда от телефона. — У Маши и Эли тоже последняя, а ему «впадлу идти на историю». Пойдешь?       — Не знаю, — веду плечами, когда прохлада из открытой форточки забирается под рубашку.       Конечно, по окончании пары я шагаю рядом с Глебом в сторону ближайшего парка, где нас уже все ждут, потому что Виктории Львовне концепция времени не знакома, и она не умеет не задерживать студентов после тягомотной полуторачасовой пары еще «буквально на пять минут».       Мы переходим дорогу под пронзительный писк светофора, и ступив на тротуар, Глеб вдруг тормозит.       — Слушай, Маша просила взять ей кофе, зайдешь? — он кивает на кофейню напротив, и я уже почти с легкостью соглашаюсь. — А, нет, давай я лучше сам, иди.       — Да мне не сложно, потом скинешь деньги, ты же джентльмен.       — Я бы тебе скинул хоть сейчас, но она не только себе просила. Эля будет не слишком счастлива, если я доверю тебе ее напиток.       Закатываю глаза.       — Я возьму, — отвечаю, и Глеб смотрит на меня с тем же задумчиво-каменным выражением, но подозрение во взгляде я чувствую. — Обещаю не плевать в стакан, хотя бы ради Маши. Иди, она же тебя ждет.       — И тебя тоже, — жалкие попытки поднять меня хотя бы на миллиметр в ее глазах. — Ладно.       Он бросает на меня последний подозрительный взгляд и удаляется быстрыми шагами, не забыв напомнить о том, что обязательно переведет мне деньги. Проследив за развевающимися на ветру полами пальто, я направляюсь к кофейне, размышляя о том, зачем вообще за это взялась.       Захожу, делаю заказ и присаживаюсь за ближайший столик ждать. Интересно, что я ей вообще скажу? «Эля, вот твой кофе, в нем нет яда или биологических жидкостей, просто поверь в мою неожиданную щедрость». С другой стороны у меня же есть повод быть… щедрой. Какой бред.       Голос бариста вырывает меня из нерадостных мыслей. Забираю два стаканчика на картонной подставке и выхожу.       Чем ближе парк, тем активнее мое сердце качает кровь, правда, по ощущениям, в хаотичных направлениях. Вижу всю компанию, включая Соколовскую, прислонившуюся плечом к дереву и держащуюся поодаль от всех в окружении сигаретного дыма. Она вдруг бросает взгляд и больше не отводит, заметив меня.       Господи, ну зачем я все время это делаю, что за идиотская привычка вечно кому-то прислуживать?       Подойдя и поздоровавшись со всеми, первым делом отдаю стаканчик Маше, на что она, конечно же, как вежливая девочка, говорит «спасибо». От Соколовской я этого явно не услышу.       Останавливаюсь напротив нее. Протягиваю кофе, попадая под ее скучающий взгляд. Тебе же не все равно, зачем ты притворяешься?       Она протягивает руку и берет стаканчик из моих рук, а у меня от этого жеста начинает шуметь в ушах. Мои костяшки получают электрический разряд от ее прикосновения, а ладони лишаются тепла, когда напиток перекочевывает к Соколовской.       Я не могу заставить себя сдвинуться с места. Она так увлеченно разглядывает стакан, потом открывает пластиковую крышку, принюхивается с подозрением, делает глоток и… Резко выплевывает обратно.       — Я пью с сахаром, — ее голос звучит вибрацией, будто она волнуется. Губы кривятся в отвращении.       — Боже, — снова закатываю глаза. Она вдруг тушит окурок о ствол дерева и закидывает в стакан. — Что ты де…       В следующую секунду все содержимое стакана единой волной прилетает в мое лицо. Я успеваю только повернуть голову, как если бы мне дали пощечину, хотя примерно так оно и ощущается. Мокрый окурок мягко ударяется о щеку и падает на землю. Чуть остывший по пути кофе стекает с подбородка. Наверняка лежит мелкими каплями на кудрях.       Облизываю губы. Горькие. Мне бы тоже не понравилось. Мне и не нравится.       Возвращаю голову в прежнее положение. Лицо Соколовской не выражает эмоций, но в темных глазах скрыто торжество, едва ли не абсолютное счастье. Как мало ей для этого нужно. Постараюсь забрать и это.       — Я почти забыла, какая ты мразь, — мой голос звучит тише, но, вопреки ее надеждам, не слабее. — Спасибо, что напомнила.