Проблема завтрашнего Хенджина

Хенджин знал, что красив – во-первых, других на проект не брали, во-вторых, природа одарила его глазами, целыми двумя, чтобы рассмотреть очевидное. Ему нравилось, как взлетают видео, где он облизывает губы, глядя в кадр снизу вверх, или встряхивает волосами. Его вполне устраивало плыть по потоку славы и брендов, оседающих на фотографиях лайками, а на плечах стильным Versace. Их всех устраивало, иначе они не пошли бы сюда. Да, было нелегко, но оно того стоило. В конце концов, любовь фанатов на концерте была осязаемой. Покупали их песни, их мерч, разбирали билеты – это стоило бессонных в прямом смысле ночей, когда они ввосьмером работали над текстами, музыкой и хореографией. Никто не стал бы делать эту работу за них. При такой конкуренции можно было найти красивых и талантливых одновременно. С партнерам по проекту повезло. Если во что-то менеджмент и вкладывался, так это в то, чтобы подобрать людей, которые не переубивают друг друга, живя на одной территории. Они сошлись характерами, и каждый готов был вкладываться на одну, две, три, пять и даже семь восьмых больше, если у других был темный период. Они привыкли к камерамэну, который, к счастью, был тише воды ниже травы и действительно не мешал – дурачиться, общаться, играть в Uno. Они стали друг другу семьей во многом больше, чем кровные родственники. Их обвиняли в том, что они не знают жизнь, люди, которые точно так же были не в курсе о жизни айдолов, и они поддерживали друг друга против того мира, который называл Чанбина толстым, Феликса уродливым, а Бан Чана – грубым. Самого Хенджина обычно называли слишком худым. Тем не менее, Хенджина все еще все устраивало. Однако Stray уже давно были не kids, и это накладывало отпечаток: тексты, которые и с самого начала были не самыми конфетными, становились жестче, клипы – сексуальнее. Они поднимали на концертах футболки под визг зала и спускались к первым рядам. Хенджин тоже спускался, позволяя себя трогать. Было не плохо. Что плохого в том, что тебя хотят, когда ты позволяешь? Проблема была в том, что это все не помогало снять напряжение. Запрет на не одобренные агентством отношения был прямо прописан в контакте: никто не должен мешать фанатам представлять себя рядом с айдолом. Запрет на любое нерабочее взаимодействие с персоналом был прописан в контрактах персонала. Никто, тем не менее, не говорил о том, зачем в аптечках и всех ванных на всех площадках есть презервативы, куда они оттуда деваются и кто их пополняет. Никто не должен быть замечен, а если уж у человека хватает времени и изобретательности впихнуть в расписание между тренировками, записями, съемками, взаимодействием с фанатами еще и интрижку, то два чая этому человеку. В чае много кофеина, такому человеку нужен кофеин. Хенджин точно знал, что кто-то из участников трахается. Кто именно, по сдавленным вздохам и стонам было непонятно, он даже не был уверен, что оба раза слышал одних и тех же людей. Хенджин их не осуждал, он и сам время от времени составлял рейтинги, с кем бы он переспал из группы (кроме себя). В зависимости от фазы луны, дня недели и того, кто вчера готовил, расположение имен в строчках варьировалось, но на верхней чаще всего оказывался Феликс. Двадцать пять миллионов подписчиков в инстаграме не могут ошибаться, а Louis Vuitton кого попало в амбассадоры не выберет. Ну и конце концов, у Хенджина все еще были глаза в количестве двух штук. Только в отличие от всего фан-мира, видевшего в Феликсе только красивую куколку, говорящую, что “любимое украшение – это мое лицо”, и фанатевшего по сочетанию этого лица с низким голосом, Хенджин видел и другую его сторону: человека, с которым можно было поговорить, который мог не только помять мышцы, но и просто выслушать. Хенджин любил говорить с Феликсом, в основном слушать ответы. Просто слушать. Низкий голос отзывался где-то внутри. Хотелось бы сказать, что как кошачье урчание, но нет, скорее как инферно над загривком. И даром, что это инферно ниже самого Хенджина. В конце концов, все в группе ниже Хенджина. Думать о Феликсе было приятно. Хенджин “думал" в основном после концертов и сеансов в студии, как раз в моменты, когда концентрация пробирающего баритона в крови становилась максимальной. Действительно походило на далекую грозу, котрая, тем не менее, проливается освежающим ливнем на изнуренный жарой город. Прохладным душем. Как это обычно происходит у других участников группы? Перекинуться парой слов между вечерней лапшой и газировкой? Хочешь? – Хочу. Давай? – Давай. Хенджин не сказал бы, что что-то явное между кем-то есть, они могут быть оторваны от жизни, но не от собственных мозгов же. Сравнивать происходящее здесь с флиртом, который остался в прошлой – еще подростковой! – жизни Хенджину в голову не приходило. Тем не менее, некоторые приемы… Положить руку на колено человеку, которого сто процентов людей, включая самого Феликса, называет тактильным, сработало, но не совсем так, как Хенджин рассчитывал. Феликс с удовольствием разделял с ним личное пространство вплоть до лежать в обнимку, но это совершенно не то, что Хенджину бы сейчас помогло. – Эй, все нормально? – Феликс пихнул Хенджина плечом. Они валялись рядом, залипая в телефонах. – Угу, – Хенджин расплылся в улыбке, закусывая губу. Привычка, ставшая его отличительной чертой. Феликс губы не закусывал, только скрабил два раза в неделю и использовал самые увлажняющие блески для губ. – Давай сделаю массаж. О массаже в исполнении Феликса не то, чтобы прямо ходили легенды, но видео, где он мял забитые тренировками мышцы всех остальных участников, стабильно собирали много просмотров. Потому что массируемые участники стонали в голос. Потому что это было чертовски приятно. Зачем это было нужно самому Феликсу, никто никогда не спрашивал, чтобы Феликс не прекратил. Хенджин отложил телефон и улегся на живот. В отсутствие камер Феликс не стеснялся и уселся прямо на задницу Хенджина. Обстоятельство, прямо отвлекающее от массажа, но вовсе не неприятное. Хенджин выдохнул в голос. Феликс не только звучал ниже, чем ожидалось, но и силы в тренированном теле было больше, чем на вид. В конце концов, может, Феликсу просто нравилось трогать людей. У Хенджина закатились глаза. Кто-то ходил рядом, что-то спрашивал. Феликс ответил, и Хенджин расслабился окончательно – настолько, что позволил губам разлепиться и предательски пускать на подушку слюни. – Ты там не спишь? – низко прозвучало прямо в ухо. Возможно. Точно не находится в этой реальности. – Нет, – зря, что ли, Хенджин тренировал способность звучать не так, словно только что проснулся? Феликс засмеялся. Хенджин оторвал голову от подушки и картинно поморгал, занавешиваясь волосами и изображая только что проснувшегося хорька-маскота. Феликс, все еще смеясь, протянул руку и стер влагу рядом с углом губ: Хенджин серьезно поплыл, пока Феликс его мял. Все так же прикрываясь рассыпавшейся челкой, Хенджин слегка прикусил пальцы Феликса. Хотелось бы верить, что сейчас на них никто не смотрит, даже через камеру. Особенно через камеру. Феликс перестал улыбаться. Хенджин завис в моменте, когда все можно обратить в очередную шутку – либо продолжить. Феликс надавил, пропихивая пальцы дальше. Хенджин прикрыл глаза, обхватывая костяшки губами. Что делать дальше, Хенджин не представлял. Зато, видимо, представлял Феликс. Ванные комнаты были официально территорией, свободной от камер. Камеру туда могли принести участники, но менеджмент имел остатки совести. Хотелось бы верить, во всяком случае. – Феликс, я не… – что не, Хенджин до конца не определился, потому что по большому счету все “не", даже собственные эксперименты остались в далеком прошлом, сейчас обстановка и количество людей вокруг не располагали к таким вещам. – Угу, – легкомысленно кивнул Феликс, выуживая из ящика сразу два презерватива и зубами отрывая уголки сразу у обеих упаковок. – Это просто массаж. Хенджин нервно рассмеялся. Он никогда больше не сможет воспринимать “массаж" и Феликса спокойно. Феликс заулыбался. Красиво. Интересно, широкие столешницы рядом с раковинами проектировались учетом того, что на них будут садиться? Был ли одним из тех, кого однажды слышал Хенджин, Феликс? Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Целовался Феликс хорошо. Хенджин позволил (очнулся, когда было уже поздно) развести себе ноги и даже забраться далеко под резинку мягких штанов. Феликс целовался настолько хорошо, что это отвлекало от тянущей боли, от стыда и мыслей о том, заперта ли дверь. Хенджин уже доверился Феликсу достаточно, чтобы возложить на него ответственность и за это тоже. – Упрись ладонями, – Феликс заботливо накинул на макушку Хенджина капюшон толстовки, чтобы тот не бился о зеркало. – Дыши. Хенджин дышал. Поднимал колени, когда Феликс за них дергал, и смыкал щиколотки у него за спиной. – Мг-м-м, – довольно прозвучало над ухом. – Хорошо, Хенджин. Держись. Феликс прекрасно осознавал, как работает его голос, и не только в вокальном смысле. И точно знал, что и как делать. Не то, чтобы это было что-то сверхъестественное в смысле устройства человеческого тела. Особенно тела которое давно не получало разрядки. – Вот так, хорошо, – Феликс погладил Хенджина по скуле той рукой, в которой сейчас не комкал салфетку для снятия макияжа. – Расслабься, выдыхай. – Массаж, да?.. – Хенджин косо улыбался. – Зачем ты вообще это… делаешь? – Ты мне нравишься, – Феликс одновременно аккуратно и как-то привычно в одно движение вытер Хенджина, так что тот даже устыдиться не успел. – Тебе нравятся люди. – Да? – от улыбки Феликса было ярче, чем от лампы. – Ты многим так?.. Так – что? Предоставляешь услуги? Помогаешь? “Массируешь"? Один эвфемизм хуже другого. – Нет. Не сейчас. Не думай об этом, угу? Ты, – Феликс уперся пальцем с коротко обпиленным ногтем Хенджину в грудь, – мне нравишься. Как с этим знанием теперь жить – проблема завтрашнего Хенджина.