Гордыня

— Ну, не убить же мне его? Лилит чуть повернула голову в сторону кабинета. Ночь, она опирается на перила балкона и смотрит в даль, на относительно тихий городок Ада. А сзади, в приглушённом мягком свете, у мягкого небольшого дивана и столика, между полками книг, бумаг, артефактов, уток и окультских знаков, начерченных на белых пергаментах и повешенных-положенных-втиснутых-выброшенных где-куда, стоят его муж и дочь, разговаривающих о каком-то маленьком глупом низшем существе, которое встретила Шарлотта. О грешнике. И Лилит думает, что это и есть гордыня. Настоящая. И в этом дитя этой Гордыни схоже с самим Грехом. Их дочь вобрала это от отца – всеобъемлющую снисходительность. Жалость к жалким, прощение по принципу "что с них взять?". Внутреннее превосходство над людьми. Её прекрасная дочь, вечно выбирающая слова, действия. Вечно преувеличивающая, до комедийного абсурда, все заслуги. Чарли относится к человеческой жизни до этого света, как к инкубационном у периоду. Чарли относится к грешникам, как к невоспитанным детям. Чарли воображает себя "спасительницей". Лилит чувствует укол. Она – тоже человек. Одна из первых грешных. (Но она тоже чувствует себя выше. Между первыми людьми и остальными большая пропасть.) — И, папа… – милым голосом с нажимом и явно ознаменовывая, что последует какое-то предложение, начинает Шарлотта, – Мама, – продолжает она, поворачиваясь к балкону. Лилит спиной чувствует этот чуть сияющий взгляд, кивает, мол, я слушаю, – Помните, я… в общем, я…

...

— Чарли, это плохая идея. Ничего не получится, – отвечает Люцифер и Лилит сжимает губы, соглашаясь с ним. Чарли вспыхивает и сбивчиво, напористо возражает, говоря о своем, о том, что всё неправильно, о том, что она знает, что грешники могут искупить себя. Их дочь всегда считает себя самой правой. И как же она в этом похожа на них. На Люцифера, не признающего и игнорирующего, живущего в своей башне. На Лилит, не считающейся с чем-то, что ей не по нраву. Королева проходит взглядом по нижележащим своим владениям, пока её муж пытается объяснить дочери, что так не работает. И Лилит… вдруг задумывается, и уверена, что падший позади неё тоже об думает – и это единство, как всегда, доставляет ей чувство удовлетворения. Они тоже не были согласны с тем, как было. Следующая её мысль, чего им это стоило, наверняка, главная в голове Люцифера, но Лилит решается… что может быть, в этот раз, хоть у их ребенка получится. А если, что куда более вероятно, (Лилит не признает, что рассчитывает на этот вариант) не получится – будет лишь лишний урок, что родителей нужно слушаться. Жаль, что Чарли никого не слушается. Но, возможно, они слишком долго поддерживали вокруг неё пузырь. Возможно, им нужно было раньше учить её править, раньше знакомить с миром. Лилит сжимает зубы чуть ли не скрипа, но не выдаёт и звука. Ей не нравится. Не нравится признавать. Она – "неправильная" мать? Чушь.

Гордыня – их общий грех.

Всё же, они старше, чем все, кто есть в аду. Двести с лишним лет – это немного. То, что Чарли уже "взрослая" не имеет особо значения. Девочке просто не нужно занимать место своих родителей, потому что те – условно бессмертные. — Люцифер, пусть попробует, – перебивает их спор Лилит ровным тоном, но с сухим горлом, и оборачивается, легко улыбаясь дочери, которая от этого расцветает. Мама поддержала её. Люцифер чуть раскрывает глаза, задумывается и кивает. Лилит задерживает взгляд на любимом ею лице подольше. Скоро это личико будет в панике, не зная, где она. Чарли будет толчок разбираться со всем самой. Отец первое время вряд ли ей будет в помощь, если только она сама не попросит. А она не попросит, её мать в этом уверена. В груди возникает нежелание бросать всё на самотёк, кидать своего мужа в большее отчаяние, оставлять дочь без возможности спросить у неё совета. Но у неё есть цель. Придётся потерпеть. И ей, и им.