falling for you

Где-то ангелы кричат: прости, прощай.

Плавится душа как свеча.

      Хонджун бы никогда и ни за что не поверил, что ангелы могут любить. Тем более любить так сильно, как Сонхва полюбил его. Такая любовь убивает. Она разрывает грудь изнутри. И для Хонджуна очевидным и понятным было то, что такое невозможно, но…       Он видел, как Сонхва падал.       Он помнил метеоритный дождь, что освещал всё небо среди ночи, дымящиеся кратеры в земле. Сонхва падал миллионом сверкающих звёзд. Зрелище столь же прекрасное, сколь и ужасающее. Хонджун помнил мокрые дорожки слёз на его покрытых пылью и пеплом щеках и то, как дрожали его плечи, когда он прижимал его к себе, шепча какой-то утешающий бред.       Сонхва никогда не говорил, что винит Хонджуна в чём-то. Разумеется, нет. Это ведь был его выбор. В это, правда, Хонджуну практически не верилось. Кто в своём уме променяет ангельскую благодать на крошечную квартиру и два болезненных шрама во всю спину — уродливые следы того, что раньше было огромными и прекрасными сияющими крыльями. Хонджун не верил, что любовь может стоить этого.       Смертное тело, тяжелое и уязвимое, было для Сонхва обузой — он это видел. Как он подолгу лежал в постели, уставившись в потолок, безуспешно борясь с бессонницей, и как вздрагивал всякий раз, стоило Хонджуну попытаться прикоснуться к нему. Ким бросил эти попытки через неделю и оставил Сонхва в покое, оставаясь рядом, но стараясь не дотрагиваться даже случайно. Ему казалось, одно неаккуратное прикосновение — и Сонхва растворится в воздухе подобно лёгким утренним облакам. Когда-то давно Хонджун слышал легенды о том, что тонкие полосы облаков в алом зареве рассвета это как раз бывшие крылья падших ангелов. При виде них у него всегда сжималось сердце. Или что там у демонов в груди на его месте…       Тяжелее всего было каждый раз возвращаться домой с тревожным предчувствием того, что Сонхва там не окажется. Хонджун не боялся, что Сонхва уйдёт из дома в прямом смысле этого слова. Да и куда бы он смог уйти? Хонджун боялся, что однажды обнаружит его со вскрытыми венами или проглотившим горсть таблеток. Что Сонхва решит, что не хочет платить такую мучительную цену за свои чувства.       Но Сонхва всегда встречал его. Улыбался усталой тёплой улыбкой и наблюдал, как Хонджун готовит для них двоих ужин.       Сонхва полюбил дешевый рамён из пакетиков. Такой, что даже варить не нужно, а достаточно залить кипятком и подержать пять минут под крышкой. Хонджун всё пытался добавить в неё овощи, мясо или вареные яйца, но Сонхва в ответ на это каждый раз капризно хмурился и ворчал, отодвигая всё в сторону от разварившейся лапши. Это было даже забавно.       Ещё Сонхва очень любил смотреть на небо. Тосковал ли он по полётам? По тому, что было скрыто за облаками? Хонджуну он не признавался. И Хонджун боялся спрашивать. Боялся, что ответ разобьет его вдребезги. Он только молча наблюдал, как тот, забравшись на подоконник и поджав под себя ноги, часами смотрел на затянутый полупрозрачной дымкой город. В его глазах плескалось что-то неуловимое и далёкое, что Хонджуну было недоступно.       Однажды вечером, когда Сонхва, как обычно, сидел на подоконнике, обняв колени, а за окном медленно гасла багровая заря, Хонджун подошел к нему. Он сел рядом на пол, прислонившись спиной к стене под окном.       — Я не стану спрашивать, стоит ли оно того, — начал Хонджун, и голос его прозвучал непривычно громко в тишине комнаты. — Потому что для меня — нет. Ничто во всех мирах не стоит того, чтобы ты страдал.       Сонхва не обернулся, но Хонджун почти физически ощутил, как напряглась его спина под тонкой тканью рубашки.       — Но я спрошу другое, — Хонджун сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладони. — Что я могу сделать? Чем я могу… заменить тебе небо?       Повисла тяжелая пауза. Хонджун уже готов был сжаться от стыда и отступить, как вдруг услышал тихий, срывающийся звук. Он замер.       Сонхва плакал. Не так, как тогда, в ночь падения — исступленно и горько, а тихо, почти беззвучно, но от этого как-то по-особенному беззащитно.       — Ты не можешь, — прошептал он наконец, и его голос дрожал. — Ты не можешь заменить мне его, Хонджун. Но это и не нужно… Я смотрю в небо не потому, что хочу вернуться. Я смотрю в него и благодарю, что оно отпустило меня к тебе. А эти шрамы… И тяжесть… Это последствия моего выбора. И ты знаешь, что я выбрал те-       Внутри Хонджуна словно что-то взорвалось. Не давая Сонхва договорить, он подскочил на ноги и в следующую секунду уже прижимал его к себе, утыкаясь лицом в его плечо. Сонхва вздрогнул, но не оттолкнул его, а наоборот мягко уложил ладонь на его затылок, поглаживая по взъерошенным волосам.       — Хонджун…       — Я так боялся тебя коснуться, — голос Хонджуна дрожал. — Думал, сломаю. Думал, ты исчезнешь…       Сонхва на эту внезапную откровенность улыбнулся уголками губ:       — Глупый. Я падал тысячи километров сквозь атмосферу и остался жив. Думаешь, после такого какой-то крошечный демон сможет убить меня?       Хонджун рассмеялся тоже. Отчаянно и одновременно с облегчением, чувствуя, как по его собственным щекам ползут предательские слезинки.       Они стояли так какое-то время, просто обнимая друг друга, а затем Сонхва сам плавно отстранился. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы встретиться с Хонджуном взглядом. Его глаза, всё ещё влажные, теперь блестели каким-то внутренним неземным светом. Он первым наклонился к Хонджуну. Его губы были сухими и чуть обветренными, но для Хонджуна они казались самыми мягкими на свете. Он целовал его медленно, со всей нежностью, на какую только был способен.       Когда его руки скользнули вниз по груди Сонхва, тот вздрогнул, но не от боли, а от самого прикосновения.       — Можно? — голос Хонджуна сорвался на шепот, когда его пальцы наткнулись на первую пуговицу.       В ответ Сонхва лишь кивнул. Они раздевались медленно, немного неловко, каждый вздох и каждый стук сердца звучал в ночной тишине громче любого слова. Когда последний барьер между ними исчез, Хонджун отпрянул, чтобы рассмотреть получше.       Сонхва лежал на простынях, залитый лунным светом, пробивавшимся сквозь окно. Его тело было полностью обнажено, но в глазах не было ни стыда, ни страха.       — Ты… прекрасен, — выдохнул Хонджун, опускаясь рядом с ним. Его ладонь осторожно коснулась бедра Сонхва, и кожа под его пальцами тут же покрылась мурашками.       — Покажи мне, — попросил Сонхва, и в его просьбе не было ни капли неуверенности. — Каково это — быть любимым тобой.       Хонджун кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он начал с поцелуев. Сначала в уголки губ, еще соленые от слез, потом — вдоль линии челюсти, по изогнутой шее, в ямочку на ключице. Его губы скользили по бледной коже, исследуя каждый сантиметр, каждую родинку, каждый старый шрам, оставшийся от падения.       Его прикосновения были бесконечно осторожными, полными трепета. Каждый вздох, каждый стон Сонхва он жадно впитывал в себя. Когда его пальцы нашли вход и начали готовить его, медленно и терпеливо, Сонхва запрокинул голову назад, и из его губ вырвался тихий, сдавленный стон:       — Хонджун…       Он вошел в него плавно, в одно тягучее движение, заполняя собой сразу на всю длину. Боль и наслаждение на лице Сонхва смешались воедино, и Хонджун замер, давая ему привыкнуть, считывая малейшие изменения в его дыхании.       — Двигайся, — прошептал Сонхва, обвивая его ногами. Его брови были сведены вместе, а глаза были широко открыты. Он смотрел прямо на Хонджуна, впитывая в ответ каждую черту его лица. — Всё хорошо.       И Хонджун повиновался. Его движения были не порывистыми и жадными, какими он иногда представлял их в своих самых темных фантазиях, а глубокими, ритмичными, несущими скорее не страсть, а желание соединиться с Сонхва полностью. Он чувствовал, как с каждым толчком Сонхва отзывается на него, как его тело, сначала напряженное, постепенно раскрывается, принимает, отвечает той же нежностью.       Сонхва всхлипнул, откидывая голову на подушку и закрывая глаза. Из-под его опущеных век по щекам покатились слезинки. Хонджун перестал двигаться, склонившись над ним, и стал сцеловывать солёную влагу с кожи, шепча:       — Такой красивый. Ты самый красивый в мире… во всех мирах.       В ответ он получил ещё порцию задушенных стонов. Руки Сонхва обвивали его шею так отчаянно, будто он был утопающим, изо всех сих хватающимся за спасательный круг. Краем глаза через прикрытые веки Хонджун различил заливающее всё пространство спальни свечение.       Отстранившись, он изумлённо выдохнул — по бокам от Сонхва по постели раскинулись огромные полупрозрачные крылья. Они бледно мерцали в темноте призрачным светом. Хонджун потянулся к ним кончиками пальцев, но вместо тёплых перьев ощутил лишь прохладный воздух.       — Я люблю тебя, — шепот Сонхва повис в тишине комнаты. Впервые за, кажется, вообще всё время он произнёс это вслух. И теперь Хонджун слышал не слабое существо, нуждающееся в его защите, а бесконечную силу, которая потребовалась Сонхва, чтобы сейчас быть здесь, рядом с ним в этой крохотной спальне.       Хонджуну в ту ночь снилось небо. Недосягаемо далёкое, освещаемое рассветными лучами и наполненное криком птиц, лишь самую малость тронутое линиями облаков, которые впервые были… просто облаками. И ещё голос Сонхва.       «Ты смотришь на меня так, будто винишь себя во всём, что произошло. Не нужно. Любить тебя прекраснее, чем иметь крылья. Я знаю это лучше чем кто бы то ни был. Потому что когда ты падаешь, не думаешь о падении. Ты думаешь лишь о том, куда ты приземлишься. И я видел твои объятия.»