Белая Башня Амана

Отправляться в Валинор Маглора убедил Элрос. Как умудрился разыскать его на берегу — не ответил, но Маглор догадывался. Раз за разом посылал корабли, быстрые и легкие лодочки фалатрим, вдоль берега, пока разведчики не углядели, а может, и сам добрался. Это было не так важно, главное, что он был тут, взрослый и серьезный, и это тихо радовало сердце. — Тебе нужно уплыть, — сказал Элрос, — к вашим… эльфийским землям. Мне рассказывали, там найдется исцеление для всех. А тебе оно очень, очень нужно. Разведчики говорили, что приняли тебя за пленника, которого спасли из Ангбанда. Вашим, подумал Маглор, значит, ты уже сделал выбор, так рано? А вслух ответил: — Для всех, но вряд ли для меня. Я проклят, я столько всего совершил и столько пережил — ты правда думаешь, что мне найдется место в Благословенной земле? — Других ведь простили, — возразил ему Элрос, — а еще… ты говорил там осталась твоя мать. Она ведь ждет вас, правда? И Маэдрос не нашел, что возразить. А Элрос продолжил: — И если отправишься… И встретишь нашу мать, скажи: я скучаю. Мы скучаем. Но со мной все будет хорошо. …Башня Эльвинг стояла вдали от поселений, белая и высокая — точно застенчивая нис, прячущаяся от шумного праздника. И от этого идти туда не хотелось еще сильнее, но Маглор дал слово. Вот и шел — не скрываясь, прямо по вымощенной светлым камнем дороге, среди ясного дня. И его увидели. — Что ты здесь делаешь? — Эльвинг застыла в дверном проеме, напряженная, как воин перед боем, испуганная и прямая. — Зачем ты пришел? Она шагнула к нему по ступенькам, вниз, еще, и еще. И каждый шаг отзывался не только звоном каблуков по камням: — Убийца и разрушитель! Предатель! Что ты хочешь теперь? С последними словами она оказалась совсем рядом, вскинула голову — оказывается, была невысокой, ниже Артанис, и заглянула Маглору в глаза с гневом, страхом и болью. И Маглор ответил: — Элрос просил передать: с ним все будет хорошо. И… они скучают. Эльвинг замерла. Вдохнула судорожно, зажмурилась… и разрыдалась, вцепившись ему в котту, горько и безутешно. Так, будто все эти годы не могла заплакать, а теперь наконец получилось. Маглор не пытался ее утешить — да и что он мог бы сказать? Просто ждал, когда иссякнут слезы. Когда Эльвинг отодвинулась наконец и вытерла ладонью лицо, она оказалась совсем… Обычной. Не светлая, белая королева из белокаменной башни, на чьей груди сиял недоступный ослепительный Камень, не женщина-чайка над ночным морем… Просто нис с серыми глазами, полными застарелой боли, и темными волосами. — Пойдем, — сказала эта нис, — я налью тебе травяного чая. Должно быть, ты устал с дороги. Будь моим гостем? Она провела его внутрь, мимо зала с гобеленами, на небольшую и чистую кухню, усадила за выскобленный стол, и вдруг сказала: — А мне казалось, ты выше. Думала, ты великан, а ты даже не пригнулся, в двери проходя. — Здесь двери высокие, наверное, — он огляделся, — и из нас двоих Майтимо всегда был выше. — Где он? — Эльвинг отвернулась от очага, где уже горел огонь. — Погиб, — просто ответил Маглор. — Значит… — Эльвинг замерла с чайником в руке. — Да, — подтвердил Маглор, — я остался один. Тишина после этого стала мучительной, и крики чаек за окном делали ее только тяжелее, и он уже успел пожалеть, что вообще ответил, когда Эльвинг поставила перед ним чашку и положила на плечо ладонь. Молча, но почему-то от этого стало больно и легко. — Расскажи мне о них, — попросила Эльвинг и села напротив, — о Элронде и Элросе. Я знаю, вы растили их как своих сыновей. Маглор улыбнулся — первый раз за этот день, а может, и дольше, и заговорил. Он не говорил о том, как они уходили из разоренного Сириона, как тоскливо и слишком по-взрослому молчали близнецы, как однажды Элронд сбежал и его искали всем гарнизоном, а когда нашли, Элронд плакал и просил вернуть домой, потому что ему приснилось, что мама жива, как учили его и брата не бояться огня и громких голосов… Он рассказывал, как одним вечером по всей крепости искал лошадку, без которой Элрос отказывался ложиться спать, как Майтимо пел им колыбельные, как они соглашались есть кашу, только если та была волшебной, чтоб скорее вырасти, как учил их читать и ездить верхом.. Дважды Эльвинг снова наполняла чайник, и где-то в середине рассказа достала из буфета лепешки с мягким сыром, и когда Маглор закончил, начало темнеть. — Они выросли славными, — Эльвинг улыбнулась рассказу, — я догадывалась, что Элрос выберет долю Людей. Он всегда был такой… земной и при этом торопился жить. А Элронд с детства был в деда, кто знал, говорили — один в один. Если б.. Сирион уцелел, он бы стал его королем, я сразу знала. Он бы выдержал Сильмарилл. — Выдержал бы? — Маглор непонимающе качнул головой. Эльвинг помолчала. Отодвинула свою чашку, распустила ворот платья, и Маглор не успел удивиться, как понял. На бледной коже темнел след — не ожог, как у него самого, но словно отпечатавшийся свет. — Камень — не для смертных, — тихо сказала Эльвинг, — в нем слишком много силы, и кто коснулся его, будет навсегда им отмечен. Он был тяжел, хотя и прекрасен, и я не любила его. — Но почему не отдала тогда? — язык подвел Маглора, оказавшись быстрее мысли, и он уже проклял себя за это. Но Эльвинг не рассердилась. Только покачала головой и потянулась к нему разумом: — Позволишь? Он позволил. И увидел — Сирион, даже не город, убежище, куда стекались те, кто выжил среди охвативших Белерианд бед. Сироты, калеки, рабы, сумевшие бежать, вдовы… Им всем нужно был приют, пища, исцеление и надежда. Им нужна была белая королева с Камнем, полным света. Та, что не боялась тьмы и хранила последнюю зыбкую память о земле, свободной от зла. Особенно тогда, когда тьма подступала к самой околице. Белерианд, отравленный злой волей врага, умирал мучительно, и помощи ждать было неоткуда. С востока приходили все новые беженцы, измученные войной, Запад равнодушно молчал, и каждый раз разведка говорила об орках и волках, подбиравшихся все ближе. И ясно было: если Моргот обрушится на Гавани всей своей мощью, спасения не будет. От того так и держались за зыбкую надежду, что чудесное сокровище укроет от зла хотя бы этот клочок земли, от того им так нужно было его сияние во мраке. У нас было мало солдат, то ли сказала, то ли подумала Эльвинг, и Маглор согласился. Воины всегда гибнут первыми, прикрывая отход тех, кто не может сражаться… Или своего лорда. — Они верили, — тихо сказала Эльвинг уже вслух, — а я надеялась, что Сильмарилл защитит Сирион от зла. От вас не защитил, повисло в воздухе несказанным, но явным, и Маглор почти поспешно сказал: — И сейчас, и тогда я более всего хотел бы, чтоб нашелся другой путь. Если мы раньше отбросили Клятву… — Если б я была смелее, — в тон ему отозвалась Эльвинг, — или умнее… Если бы. Она вздохнула так, будто снова хотела заплакать, но плакать не стала. И только добавила: — Многие годы я думала, что скажу тебе и твоим братьям, если увижу тебя на своем пороге. Сначала я хотела проклясть тебя, но вас и так проклинали. Потом спросить, зачем, но я и без того знаю ответ. Потом — спросить, жалеешь ли ты, но проку от сожалений? Эльвинг замолчала ненадолго. Протянула руку, осторожно коснулась шрама на его ладони: — Я помнила тебя кошмаром из детства, великаном из стали и пламени, но сейчас я вижу только эльда. Прошлого не стереть, не изменить, и все-таки… Спасибо тебе за моих мальчиков. — Спасибо тебе, — ответил Маглор, — за твоих мальчиков.